Ноябрь

ноябрь, 1998

Шеклболт ждёт меня в своём кабинете. Личная встреча назначена на десять утра. Секретарь даже слова не произносит. В кабинете у него за окном — мерзкий ноябрь. Ненастоящий, но оттого не менее мерзкий. Министр времени не теряет. Пока я осматриваюсь, отрезает путь к отступлению. А потом, вырастая передо мной, как кобра за миг до прыжка, резко бросает: — На награждении нам нужен ты, Гарри. Ты и твоя речь. Я, моя речь, мой нимб над головой, моя твёрдая и яркая вера в светлое будущее. Ни больше ни меньше. Что ж, надо отдать должное министру, у него хватило терпения дождаться, пока я выйду из комы, пока встану на ноги, пока меня выпустят из Мунго. Со скрипом и большой неохотой, но всё же выпустят. Я даже успел сдать вступительные экзамены в Академию авроров. Лучшего момента и быть не может. Кабинет у него душный, не сменивший свою обстановку ещё со времён Скримджера, так что всё, что я могу предложить в ответ: — Я приду. Речи не будет. Шеклболт приподнимается в кресле — большой и грузный, давящий своей аурой. Я жду нападения, уклоняясь от взгляда в упор, изучаю фальшивые капли дождя на фальшивом окне. — Речи не будет, Кингсли. Если забыл — Империо на меня не действует. Министр протяжно выдыхает, смиряясь со всем сразу: с тем, что я обращаюсь к нему по имени и на ты, с тем, что речи не будет, с тем, что я всё-таки вышел живым из Мунго, проведя там в коме всё лето.

***

На награждении — весь цвет магической Британии, весь её сок, все те, кто жался по углам и ждал, когда же я наконец подставлюсь под Аваду Волдеморта. Гермиона и Рон уже общаются с журналистами, то и дело бросая на меня полные мольбы о спасении взгляды. Вот уж нет, ребята. Вас сюда министр позвал всего лишь именным приглашением. Вы могли отказаться. В дальнем конце зала, сверкающем во всём своём великолепии, — один-единственный тёмный неприметный угол. Я стремительно направляюсь туда, пока толпа развлекается закусками, вспышками колдокамер и звоном фужеров. На подходе я вынужден затормозить. Неприметное место уже занято. Я делаю шаг вперёд и оказываюсь лицом к лицу с Северусом Снейпом. Снейп отводит взгляд, смотрит на сцену, которую вот-вот подготовят к церемонии награждения. Крутит в пальцах пустой фужер для шампанского, а после отступает в сторону и освобождает для меня небольшой пятачок пространства в темноте. Встаю с ним плечом к плечу. Дышу. Заставляю себя дышать. Вещает со сцены что-то пафосное министр Кингсли Шеклболт. Что-то про светлое и яркое будущее, разумеется. Машет в нашу со Снейпом сторону рукой, и я на миг холодею — мы же договорились… Но вот Снейп отделяется от стены, покидает темноту, оставляя всю её мне в безраздельное пользование, поднимается на сцену. Наклоняется к микрофону и, хрипло откашлявшись, произносит одно-единственное предложение: — Спасибо, мистер Поттер, что совершили то, чего от вас ждал весь мир, и то, чего от вас не ожидал никто. Зал взрывается овациями. Снейп смотрит в тёмный зал, в его бесконечную глубину, а кажется — только на меня. Я встречаю этот взгляд, и на мгновение мы снова в Визжащей хижине, и я уже вернулся — теряю сознание от усталости, стою коленями в его крови, вливаю в него всё, что в состоянии влить, зажимаю рану, и она медленно затягивается под моими руками. То, чего от меня не ожидал никто. Я знаю — там, под вызывающе ярким шейным платком — растерзанное в клочья горло. Снейп выбрал для сегодняшнего вечера гриффиндорские расцветки — ярко-золотые вышитые снитчи мечутся по багровой канве атласа, отражая вспышки сотен колдокамер.

***

В министерском туалете темно и тихо. Свет загорается только со второй или третьей попытки, освещая подвальное помещение безжизненным белым. Меня мутит, и я не знаю, то ли это оттого, что я не ел, то ли оттого, что выпил один-единственный бокал шампанского, или оттого, что Снейп за весь вечер так и не перестал на меня смотреть. В груди жжёт, сердце выбивает какой-то сумасшедший ритм, и там, под кожей, внезапно рождается испепеляющий всё на своём пути жар. Я запираюсь в кабинке, сдёргиваю с себя мантию, галстук, расстёгиваю несколько пуговиц у ворота. Жар всё сильнее, печёт изнутри, спускаясь от солнечного сплетения по груди вниз, прямо в пах. Руки дрожат. Мне ещё хватает остатков мозгов, чтобы наложить заглушающее. Никогда за свой жизненный путь я и не предполагал, что буду вот так — со спущенными до щитолок штанами — дрочить в запертой кабинке министерского туалета. Прицепленный к валяющейся на полу парадной мантии орден Мерлина ловит с потолка отсвет безжизненного белого и как бы подтверждает: в самом деле, никогда. Мне остается ещё чуть-чуть, но я всё не могу кончить — рука натирает, слюны нет, во рту пустыня, перед глазами красное марево. Я уже в точности знаю — что-то было в том единственном бокале, который мне поднёс кто-то, кто вынырнул из глубин безудержного празднования. Член ломит, в голове вата. Я вываливаюсь из кабинки к раковине, открываю воду до упора, жадно глотаю прямо из-под струи. И слышу, как щёлкает входная дверь. Два коротких шага ко мне, судорожный вздох, тёплая рука на моём загривке и короткое, вопросительное: — Поттер? Я разгибаюсь, с волос течёт, рубашка, расстёгнутая до груди, насквозь пропитана ледяной водой. Штаны всё ещё спущены до щиколоток. Снейп смотрит на меня в упор. Разглядывает моё лицо, оценивая расхристанный вид, лихорадочный румянец на щеках, — и делает какие-то свои выводы. Наклоняется резко, оттягивая поочередно одно и второе веко вниз, принюхивается к моему натужному дыханию. И защёлкивает на замок входную дверь. Накладывает какую-то невообразимую сеть запирающих заклинаний, запечатывает звуконепроницаемым и делает ко мне один последний решительный шаг, зажимая меня между раковиной и собой. Мне всё равно, что у него на уме. У меня горит в штанах и мозгах. Полыхает так, что скоро останется лишь пепел. Его багровый шейный платок мельтешит блядскими снитчами перед самыми глазами. Снейп хочет что-то сказать мне, что-то предпринять, но я успеваю первым: сдираю с него платок, пялюсь на разорванное в клочья горло. Там бугры, незажившая плоть и страшные обугленные края. Мне плевать — я ласкаю шрам языком. Вжимаю в него пальцы, задеваю ногтями, прикрываю глаза, вслушиваясь в сбившееся дыхание над собой. Оно холодное и пахнет ноябрём. Я умудряюсь выдернуть себя из крепкой хватки, крутануться на сто восемьдесят и всмотреться в его воспалённый взгляд в отражении настенного зеркала. Он вдавливает меня в край раковины, прихватывая отросшие волосы на затылке. Дёргает на себя, больно натягивая кожу. Скулю на пределе сил своё жалкое: — Вставь… — ловлю его потяжелевший взгляд в зеркале, — те… Обращения к себе на ты Снейп не потерпит даже сейчас. Чувствую, как он прижимается вплотную, как сквозь тонкую ткань рубашки разом впивается в кожу вся эта сотня пуговиц на его сюртуке. Снейп наклоняется совсем близко, выдыхая что-то резкое на ухо. Опускает ладонь мне на поясницу, заставляя прогнуться ещё сильнее, расставить ноги ещё шире. Распять себя. Край холодного фаянса упирается в пах, до боли прижимая стоящий колом член. Я под ним. В открытую форточку под потолком врывается поток холодного колкого воздуха, и меня бьёт озноб. Снейп коротко ёжится, поводит плечами, скользит по моей изогнутой спине — и голому заду — взглядом. Я вижу все эти его скупые движения и жесты в мутном отражении, как в зазеркалье. А потом он дёргает свой ремень и вжикает молнией, всё ещё удерживая меня за загривок. Как будто я решу сбежать. Как будто захочу сбежать. И в груди у меня растёт что-то мутное и страшное — нетерпение, жажда. Распирает меня изнутри. Сердце ухает вниз, в живот, потом резко вверх, в самое горло. Душит меня ожиданием. Перед глазами плывёт, на краю раковины багровым пятном растекается этот его блядский платок с золотыми снитчами. Как издевательство. Как приговор. Меня сейчас разорвёт. Ещё чуть-чуть… Ну же… Он повторяет одними губами: «Ну же… Поттер» — и вдруг отпускает мои волосы, скользит пятернёй от затылка по шее, коротко нажимает на кадык, и я давлюсь воздухом. И пока я хватаю губами промозглый ноябрьский холод, он смотрит мне в глаза. Не отпуская ни на миг. Пропихивает мне в рот пальцы. Они длинные и узкие, бесцеремонные, два или три, не могу понять... Я всё ещё не могу перестать смотреть ему в глаза. В них нет радужки. Нет ничего. Только отблеск лампы под потолком. Я слизываю горечь и, кажется, дым костра, прикусывая его пальцы у костяшек. Сильно, до крови. В его глазах мелькает призрак жизни. Мелькает и гаснет. Снейп рвано дышит, трахает мой рот своими пальцами, следя за реакцией, за её отсутствием… За тем, как подрагивают мои руки, которыми я цепляюсь за холодный край раковины. За тем, как я выдыхаю и дрожу от нетерпения, когда он выскальзывает, собрав достаточно слюны. Над ухом короткое, рваное и властное: — Прогни… — он ловит мой потяжелевший взгляд в мутном отражении, — тесь. Он не потерпит обращения ко мне на ты даже сейчас. А потом я чувствую, как аккуратно, но сильно он разводит мои ягодицы в стороны, как в его движениях мелькает жизнь, когда большой палец осторожно обводит по кругу ямочки на моей пояснице. Сначала одну, а потом вторую. Мне кажется, этого так мало и так слишком много. В его глазах, всего на долю мгновения — нечто большее, чем абсолютное ничто. Во мне — его скользкие пальцы. Сразу два. Или три. Они длинные и узкие. Бесцеремонные. Оглаживают и давят на простату с той холодной расчётливостью, с какой ещё минуту назад трахали мой рот. Мне больно и слишком много, и до кровавого морока перед глазами слишком мало. Ему не справиться с моей пустотой. — Ваша пустота, Поттер, она вся моя. Я молю о том, чтобы его пустота заполнила меня до краёв. Чтобы перелилась через край. Чтобы затопила целиком. Сердце стучит с перебоями. Ещё один вдох — и, кажется, вырвется из груди совсем. Мой член — нетронутый, прижатый раковиной — подрагивает. Ещё немного, и он тоже лопнет, как сердце, забрызгивая холодный белый кафель багровым. Я скулю. Каждое движение его пальцев как нападение. Как жало. Как игла в сердце. Кажется, я что-то безостановочно хнычу, насаживаясь всё сильнее, всё больнее, причиняя себе вред, до всполохов перед глазами. Лишь бы он не останавливался. Снейп выдыхает на ухо: «Кончай, Поттер…» — зло, протяжно, а я мотаю головой, я не могу вот так, без его пустоты во мне. Без его промозглого ноября. Я чувствую, как он сдёргивает свои брюки ниже, как стягивает с себя белье, чувствую его возбуждённый истекающий смазкой член голым задом. И мне — до ничего. Его смазка пачкает мне кожу, холодит её, и я думаю — ну вот и всё, Снейп, вся твоя пустота — только моя. Моя до переполненных краёв. До разрыва сердца. И только сничти на блядском багровом шейном платке, что так и лежит на раковине, испуганно мечутся туда-сюда по ткани. Снейп шепчет что-то на латыни, резко и больно выдёргивает из меня пальцы и тут же давит собой на вход с той неумолимой неизбежностью, что заставляет мышцы поддаться. Раскрыться. Я ловлю его взгляд в отражении, а он закрывает глаза. Зажмуривается с такой силой, что проступает сетка морщин, выталкивает из себя воздух на последнем издыхании и резко отстраняется. Он сжимает мои бока до боли, до синяков, горбится, утыкаясь лбом мне в затылок, и я замираю, не в состоянии справиться с увиденным. Смотрю в мутном зеркале и смотрю — на него, сжавшегося, как пружина, сгорбленного, — и пустота пожирает нас обоих. Я напитываюсь его уязвимостью, его ноябрём, его поражением, переполняюсь ими. Снейп вдруг распахивает глаза, разворачивает меня к себе и пришпиливает к холодному кафелю. Отдрачивает мне в несколько коротких и злых движений. Я взрываюсь и тону в темноте — в ней остаётся только его надсадное, загнанное дыхание. В его выдохах, протяжных, сквозь зубы — призрак жизни. И пока я ловлю их, обращаясь в слух, он подтягивает меня выше — кажется, я успел сползти по стенке на пол, — наклоняет меня над раковиной и, справляясь наконец с собой, справляясь со мной, снова пропихивает мне в рот пальцы. Те самые, что, кажется, ещё секунду назад безжалостно трахали мой зад, размазывали по моему члену смазку. Снейп давит неумолимыми пальцами на корень языка, и я чувствую всё: и горечь, и дым костра, и собственную сперму, и её соленый выжженный вкус. На одно бесконечно долгое мгновение мне кажется, что привкус крови хоть на толику, но разбавит этот безумный коктейль, но Снейп пихает пальцы глубже, давит сильнее — и меня наконец тошнит. Желчью и слюной, горечью и дымом костра. А ещё сожалением. Он удерживает меня одной рукой, властно, не давая разогнуться, и я знаю, до какого-то потустороннего осознания знаю, что, пока меня выворачивает наизнанку всей этой желчью и сожалением в раковину, он дрочит себе сейчас — грубо, остервенело, коротко выдыхая после каждого движения. Мне дико и странно, и я с ужасом осознаю, что начинаю возбуждаться снова. Снейп наконец кончает с хриплым протяжным выдохом. Это выдох мечется по пустому пространству, пока не оседает по стенке. Снейп тоже прислоняется, оседает вслед за ним на пол. Подтягивает брюки, застёгивая одним движением ширинку, и запрокидывает голову. Хлопает себя по карманам сюртука (он так и не снял его) — и, не найдя ничего, коротко и грязно ругается. А потом он снова и снова поит меня водой из-под крана — не знаю, как в таком состоянии он ещё умудряется наколдовать из ниоткуда стакан, — и я брыкаюсь, бью его ногой по лодыжкам, царапаю ему руки, когда он заливает в меня третий или четвертый стакан кряду. И меня снова полощет над раковиной в министерском туалете, а он держит мои отросшие на затылке волосы жёсткой хваткой и, стоит мне поднять на него взгляд в отражении зеркала, приказывает: — Ещё, Поттер. А потом во мне больше нет ничего, только пустота и холодный ноябрь, и Снейп, который держит моё тело в своих руках и выдыхает на ухо: — Ну вот и всё, Поттер. Вот и всё.

***

Я прихожу в себя в незнакомом доме. Снейп пялится на меня из дальнего тёмного угла гостиной, но когда я смотрю на него в ответ — резко отворачивается. Наливает мне воды из графина, бросает тихое «выпей». Я принимаю из его дрогнувшей руки стакан, жадно пью до дна. Снейп глухо произносит: — Душ по коридору направо. Я собираю себя, не в силах спорить, сгребаю за шкирку, волочу ногами по толстому воросу явно дорогого ковра. На полупути он останавливает меня коротким: — Мне нужны образцы ваших биологических жидкостей, — и протягивает две пробирки. — Моча. Кровь. На мой немой вопрос поясняет коротко: — Образец вашей спермы у меня уже есть.

***

На лекциях в Академии я появляюсь только три дня спустя. Все единодушно считают, что это я так удачно отпраздновал награждение орденом Мерлина. Я даже не могу ничего возразить. Привычное расписание — три пары Защиты от Тёмных Искусств — внезапно нарушает появление старосты со старшего курса. — Ребята, сегодня внеплановый спецкурс по ядам. Лицо исчезает раньше, чем по аудитории проносится разочарованный ропот. Ропот смолкает, словно наталкивается на невидимое препятствие — в дверях аудитории возникает затянутый во всё черное мистер Северус Снейп. Какой-то безумный смельчак ещё умудряется задаться вопросом «А где же наш лектор, мистер Веннер?»; Снейп улыбается этому смельчаку краешком губ, и на аудиторию опускается звенящая тишина. Я почему-то рад, что ещё ни разу не изменил своей привычке занимать место в самом последнем ряду. И всё равно он находит меня взглядом. Я отворачиваюсь — за окнами аудитории промозглый и зябкий ноябрь. Снейп что-то хрипло говорит, все старательно скрипят перьями в гулкой тишине. Я рассматриваю, как по стеклу медленно ползут одна за другой капли. В реальность меня возвращает чей-то испуганный возглас с первого ряда, и Снейп повторяет ещё раз, медленно, по слогам, теперь действительно глядя мне в глаза: — Новая разновидность магловского наркотика под названием К.О. Все усиленно строчат, и только я смотрю на него. — Начиная с лета, наркотик получил распространение и на магическом рынке. Добавляется в алкоголь, усиливая его действие. В отличие от всех прочих магловских наркотиков оказывает влияние и на магов. Жертва испытывает сильное возбуждение и жажду. Эффект длится в среднем шесть часов. Вещество под названием GHB невозможно обнаружить ни в подаваемом напитке, ни в крови, ни в моче. Все старательно записывают, кто-то просит расшифровать значение GHB. Снейп выводит длинное название на доске. Его белые манжеты, прикрытые чёрным, почти скрывают его ладони, мел цепко сжат в длинных, тонких пальцах. Снейп возвращается за кафедру и продолжает: — Если повезёт, жертву наркотика просто насилуют. На следующее утро не остается никаких воспоминаний. Действие GHB похоже на сочетание Империо и Обливиэйт. Я замираю, внезапно вспоминая собственные слова в кабинете Шеклболта: «Если забыли, министр, Империо на меня не действует». Буравлю Снейпа взглядом, вижу, как он наклоняет голову и коротко сжимает пальцами переносицу. Кто-то с соседнего ряда судорожно вздыхает, разрывая тишину. Снейп откашливается и продолжает: — Если не повезёт, жертву насилуют, грабят и убивают. Если пострадавший так и не достиг разрядки — он умирает во сне. Смерть выглядит естественной. Разрыв сердечной мышцы. По залу проносится испуганный шёпот. Снейп поднимается из-за кафедры, задаёт вопрос: — Итак, господа будущие авроры, каким же образом вы планируете нейтрализовывать действие данного наркотика? Кто-то с первой парты уже тянет руку. Я знаю, что сейчас прозвучит. «Проверка заклинанием Revelate в сочетании с базовым набором определения ядов». Идиот. Ровно минуту назад Снейп произнёс «невозможно обнаружить ни в напитке, ни в крови, ни в моче». Судя по кислому выражению лица, Снейп думает примерно то же. Больше никто не решается подать голос. Я отвечаю внезапно для самого себя, со своего последнего ряда, не вставая: — Единственный способ нейтрализовать действие данного наркотика — не принимать напитки из рук тех, кому вы не доверяете. В голове на повторе крутится воспоминание — его хриплое «выпей», его дрогнувшая рука, когда он поднёс мне стакан с водой. Снейп цепко держит меня взглядом, ждёт продолжения. — Тогда, господа будущие авроры, — я обвожу ребят усталым взглядом, — вас не… ограбят и не убьют. Не говорю ничего больше, отворачиваясь к окну. Снейп бросает: «Приемлемо, мистер Поттер». Он замечает мою паузу, разумеется замечает. По рядам бежит возбуждённое перешёптывание, кто-то решается спросить, есть ли у министерства хоть какие-то подвижки в разработке антидота. Снейп долго молчит, пока наконец не отвечает, глядя в никуда: — К счастью, министерство смогло заполучить образцы биологических жидкостей пострадавшего, воздействие наркотика на которого имеет лишь малозначительный характер. Все оживлённо галдят, взбудораженные новостью. Снейп монотонно продолжает, и ничто в его речи не выдаёт и тени эмоций: — Человека, невосприимчивого к Обливиэйту и Империо. Лаборатория, которую я возглавляю, планирует разработать антидот в ближайшие два месяца. Лекция внезапно заканчивается, все вскакивают со своих мест, толпятся у выхода, громко переговариваясь, пока я не остаюсь со Снейпом наедине. Сижу за своей партой в последнем ряду. Он подходит ко мне неслышно, опирается ладонями о столешницу. У него действительно длинные и тонкие пальцы. Сейчас все в меле. На указательном и среднем — всё ещё видны следы от моих зубов. Я пялюсь на них, вмиг вспоминая все до последнего события того вечера. — Вам жаль, что я всё помню, мистер Снейп? Пострадавший, воздействие наркотика на которого имело малозначительный характер? Он молчит, потирая пальцем следы от моих зубов, потом поднимает на меня взгляд и медленно развязывает платок на шее (сегодня он невзрачный, серый), складывает его аккуратно на парте. Даёт мне насмотреться вдоволь — на бугры, на шрамы, на обугленные края. — Я знал, Поттер, что ты всё запомнишь. Не мог не знать. Я тянусь к его шрамам рукой, медленно оглаживаю. Запоминаю их. Он наклоняется ближе. Снейп пахнет костром, и дымом, и холодным спасительным ноябрем. На этот раз настоящим.