Options

— Значит, мы заходим к ней домой, я целую её в коридоре — всё, мы в моменте, на взводе, возбуждены оба. И тут она шепчет мне прямо в губы: «Быстрее, пока моего парня нет дома. У нас всего пару часов». Да блять, ты не могла мне раньше сказать, что у тебя есть парень? Я просто в ахуе стоял там со стояком, — длинные пальцы завязывали шнурки на спортивных кроссовках. Сынмин знает: если бы его руки сейчас не были заняты, он бы агрессивно жестикулировал. Такие истории он всегда рассказывал с огромным энтузиазмом, как пубертатный школьник, ей-богу. Сынмина это не переставало удивлять. И самое ужасное — у него всегда находился слушатель. — Почему ты постоянно нарываешься на тех, кто уже с кем-то? Я правда не понимаю, — Джисон, самый верный фанат ночных похождений Хвана, уже натянул тренировочную форму и, поочерёдно ставя ноги на скамью, поправлял наколенники. Без них либеро в зал не заходил. — Да хрен его знает. Может, я настолько охуенный, что они просто не могут упустить шанс переспать со мной. Даже если у них есть парень, — Хёнджин усмехается и разваливается на той же скамье, словно король в собственном королевстве. Он всегда был таким: самоуверенный до безумия, красивый — да, этого у него не отнять — и чертовски самовлюблённый. К сожалению для Сынмина, фанаты и спортивные издания только подтверждали этот маниакальный образ, подкармливая его эго день за днём. Сколько бы Сынмин ни пытался сбить его с пьедестала колкими фразами, всё без толку. Только себе настроение портит. Он с шумом хлопает дверцей шкафчика, мотая головой. Сколько можно? Те же разговоры, одни и те же истории — словно по кругу. А ведь они тренируются почти каждый день — этих «бесед» у него уже до чёртиков. Уйти он не может: контракт подписан, команда — одна из лучших в стране. Терпи, Ким. И он терпел. Громко. Нервно. С максимально открытым раздражением. — Зависть тебе не к лицу. Хотя тебе вообще ничего не к лицу, — лениво бросает Хёнджин, не глядя, с той самой фирменной полуулыбкой. Гул в раздевалке стирается тишиной. Все прекрасно знают, кому адресовано это замечание. И знали, что хлопок дверцы шкафчика на самом деле открыл дверь для новой перепалки. Обычное дело для их команды. Точнее — для этих двоих. — Завидовать чему? Твоему обломанному сексу? — с привычным спокойствием отвечает Ким, обвивая тейп вокруг пальцев. Его руки были его самым ценным достоянием. Он ухаживал за ними почти маниакально, как будто от них зависела его жизнь. Ему не нужно даже поднимать голову, чтобы почувствовать недовольство Хёнджина. — Просто ты даже до этого не дойдёшь, чтобы тебя обломали, — бросает Хван. Отношения между главным нападающим и связующим не имели права быть такими напряжёнными. Эта связка должна работать как швейцарские часы. А у них — вечный клинч, молчаливое перетягивание каната. Но всё как-то само так получилось, даже если никто этого не предвидел. Когда эта команда только собралась, никто не верил, что шестеро совершенно разных парней сумеют заговорить на одном языке — не словами, а на уровне инстинкта, движения, дыхания. Чтобы стать единым организмом, им пришлось пройти через изнуряющие тренировки, компромиссы и конфликты, без которых, кажется, не рождается настоящее.  Но сначала ссоры возникали между Хёнджином и Джисоном, и то лишь потому что оба считали себя лучшими игроками. По мнению Сынмина, они были просто два надутых индюка, щеголяющих самоуверенностью и отчаянно пытающихся доказать своё превосходство. Но, как это часто бывает, споры стали мостом. Со временем они будто прочно сцепились друг с другом и теперь были неразлучны: оставались в зале дольше всех, тренировались до упаду и шумели так, что тренер хватался за голову. В какой-то момент они стали лицами команды. Сынмин искренне ненавидел всё, что касалось коммерции. Ему было противно ощущать себя “товаром”. Он не хотел продавать лицо, он просто хотел играть. Но спонсоры требовали внимания, а Хёнджин обожал быть в его центре. Сиял перед камерами, улыбался, флиртовал с объективом. Именно с этого начались их конфликты. Постепенно мелкие трещины превратились в пропасть — почти вражду. В команде появилась новая “проблемная пара”, и если раньше все надеялись, что и это закончится дружбой, как с Джисоном, они ошибались. Сынмин, как связующий, обязан был быть в хороших отношениях со всеми. Он был дирижёром, задающим ритм, строящим игру. Он знал каждого по косточкам: кто когда срывается, кто любит рисковать, кто теряется под давлением. Он наблюдал молча, как и всю жизнь, с детства. Видел людей насквозь, и это пугало. Хёнджин был одним из тех, кого такое внимание раздражало. Сынмин изучил его досконально. Как игрок Хёнджин был почти идеален: реакция, выносливость, азарт, упёртость и безумная, честная любовь к игре. Как человек — раздражающая головная боль. Самовлюблённый, импульсивный, упрямый, напыщенный и абсолютно невыносимый. И всё же на площадке они были лучшими. Два несовместимых элемента, которые почему-то сливались в нечто совершенное. Как только мяч подлетал, между ними рождалось понимание — телепатическое, острое, живое. А за её пределами — грызня, ядовитые реплики, молчание и ледяные взгляды. Почему это всё ещё работало, никто не знал. Но терпеть было всё сложнее. Почти невозможно. Почти. Потому что выбора не было. Даже капитан, Кристофер, бессильно разводил руками. — Всё, живо в зал. Тренер уже ждёт, — сказал Крис, встав посреди раздевалки и рассеянно вертя в руках термос с водой. Он знал: если их не разогнать сейчас, эта тренировка снова начнётся с крика, а не с разминки. Тренировка началась, как всегда. Зал — их второй дом. Цвет стен, разметка на полу, запах мячей — всё давно стало родным. Они проводили здесь больше времени, чем дома. Добровольно. С жадностью. С голодом. Потому что это был их мир — замкнутый, живой, требующий полной отдачи. Мяч в их руках — как планета: всё вращалось вокруг него. День был самый обычный. До начала сезона ещё оставалось время, но они играли так, будто финал вот-вот. Сегодня не было исключением, разве что напряжение повисло чуть гуще. Зал гудел: от ударов мяча о паркет, от окриков тренера, от топота обуви. В воздухе висели пот, затаённая злость и амбиции, натянутые до предела. Хёнджин в форме, с повязкой на запястье казался загнанным зверем. Он молча стоял у сетки, откинув голову назад, будто ждал вызова. Его длинные волосы были собраны в хвост. Форма сидела слишком идеально на нём. И взгляд его — прямой, упорный — ловил взгляд Сынмина. Холодный. Чужой. Уже не в первый раз за эту тренировку. Хёнджин всегда играл на грани. Ему было всё равно, тренировка это или чемпионат. Он был в стихии как рыба в воде, как лев в саванне, как орёл в небе. Одним словом — хищник. Лучший. А Сынмин… Сынмин жаждал контроля. Он не терпел хаоса. Он должен был знать, что произойдёт на каждой секунде игры. Но Хёнджин был непредсказуем. И это сводило его с ума. — Подавай как надо, — бросает Хёнджин сквозь зубы. — Или не подавай вообще. Сынмин сжимает губы, словно готов что-то сказать, но молчит. Подбрасывает мяч — и пас… идёт слишком близко к сетке. Слишком резко. Хёнджин прыгает механически, по инерции, почти не глядя — и в следующий миг всё рушится.

Момент удара. Хрустит. Чётко, как сухая ветка. Хёнджина словно обжигает — боль не острая, а какая-то глухая, пронзительная, с отдачей в шею, в уши, в затылок. Он падает не на ноги, а на локоть, на бок: тело тяжёлое, не слушается. Пауза. Мяч катится по полу. Кто-то выдыхает слишком громко. — Хёнджин?! Он приподнимается на левой руке. Правая висит неловко, будто не его. Пальцы дрожат, всё в теле знает: кость больше не цельная. Она — два. — Не подходи, — выдыхает он, когда к нему бросается Сынмин. — Не смей. Сынмин замирает в полуметре. У него побелело лицо. Он будто тоже хрустит — внутри, в груди. — Я… прости… — но слова бесполезны, как уже упавший мяч. Ничего не изменить. Хёнджин отворачивается. Его скулы сведены судорогой, взгляд мутнеет. Боль приходит настоящая, волной. — Срочно врача,— кричит тренер.  Сынмин наблюдает за всем этим со стороны, будто оказался во сне: скоро проснётся, и всё будет так же, как раньше. Он всё ещё будет лучшим связующим, который не совершает ошибок. А Хёнджин будет цел, пусть даже продолжит действовать ему на нервы. Но всё это происходит наяву. Это самая настоящая трагедия: у их нападающего сломана рука. И в этом виноват Сынмин.

🏐

Хёнджин жил в Корее один. Родители и сестра уже несколько лет назад уехали в Америку, оставив сына на родине вместе с его мечтой. Он с лёгкостью мог бы присоединиться к команде и там, но не хотел. Ему нужно было сначала сделать себе имя здесь, попасть в олимпийскую сборную. Оставался всего один рывок: рукой дотянуться — и глобальная слава была бы в кармане. Он даже не сомневался в этом. Сынмин всё это знал. И знал, что именно из-за его ошибки Хёнджин теперь остался один со сломанной рукой, искалеченный на пике формы, выброшенный из тренировок на месяц, а может, и дольше. Врачи уверяли, что он вернётся, что карьера не закончена. Но страх — липкий, назойливый — остался у всех. Для спортсмена хуже этого не бывает. Чувство вины жгло Сынмина изнутри. Он почти не спал после того проклятого дня. Не мог поверить, что вообще мог так ошибиться. Снова и снова прокручивал тот момент в голове и всё надеялся, что увидит, как можно было это предотвратить. На следующий день было собрание. Хёнджин не пришёл. Никто не стал на него давить, но в воздухе висела неловкость — густая, как смог. Сынмину казалось, что все смотрят на него одинаково — будто знают. Может, он и был мудаком, но его мучила не только совесть. Ещё и перфекционизм. Эта чёртова потребность быть безупречным, которая теперь ломалась о вину. Он пытался найти себе оправдание, но не находил. Связующий не хотел верить в то, что не всегда можно всё контролировать ни в игре, ни в жизни. Но он всё ещё мог вернуть всё на свои круги. И поэтому утром он оказался на пороге квартиры Хвана Хёнджина с тяжёлыми пакетами в руках и маленькой сумкой на плече. Он заранее догадался, что его не примут с открытыми объятиями, но решение было принято, и он был готов устоять даже перед ядом Хёнджина. Он стучит в дверь и ждёт. Никто не открывает, и Сынмин уже начинает паниковать. Неужели… неужели он там уже сдох? Стук становится громче. Назойливее. И наконец дверь приоткрывается. Совсем чуть-чуть. В щёлке появляется взгляд — почти убийственный. — Ты так и не понял, что надо валить, если тебе не открывают? — голос хриплый, злой, полный обиды, которую он даже не пытается скрыть. — Впусти меня. Я пришёл помочь, — спокойно говорит Сынмин. Он не хочет, чтобы к чувству вины примешалась злость. Это не кончится ничем хорошим, особенно в случае с Хенджином, который так умело играет на его нервах, как и в волейболе. — Ты уже достаточно “помог”, — Хёнджин делает попытку захлопнуть дверь. Он меньше всего хочет видеть Сынмина прямо сейчас. Но Сынмин успевает. Быстро ставит ногу, перехватывает край двери рукой. Хёнджин хоть и сильнее, но сейчас проигрывает: гипс мешает ему. Он отступает, раздражённо рычит и уходит вглубь квартиры, злясь, что даже здесь не может быть один. Не может спокойно проклинать Ким Сынмина, который сейчас спокойно заходит в квартиру и аккуратно закрывает за собой дверь. Хёнджин падает на диван и зло смотрит на Сынмина. Правая рука в гипсе, свободная футболка и шорты — видимо, единственное, что удобно надеть в таком состоянии, — волосы растрёпаны. Сынмин знает, с какой тщательностью Хёнджин ухаживал за ними раньше, и теперь, когда он ничего не может сделать сам, ему только хуже. — Если ты пришёл извиняться, у тебя минута, — бросает Хван. Присутствие Сынмина буквально душит, потому что хочется его придушить. Но даже это у него теперь отнято. — Мне жаль, что так вышло, — тихо говорит Сынмин, ставя пакеты на стол. Он не слишком хорош во всём этом, особенно когда перед ним Хван, но он должен извиниться и сбросить хотя бы часть этого груза с себя. — Я сам не понимаю, как мог так оплошать. — Если ты пришёл, чтобы тебя пожалели, не по адресу. Зная тебя, ты сейчас больше страдаешь не из-за того, что сломал мне руку, а потому что великий Ким Сынмин допустил ошибку, — с презрением фыркает Хван. Сегодня он не сдерживается. Словами тоже можно что-то внутри ломать — и он с удовольствием это сделает. — Говори, что хочешь, если тебе так легче. Мне всё равно, — спокойно отвечает Ким. Что бы там ни было, он не даст Хёнджину пролезть под кожу. — Но я действительно жалею. И пришёл помочь. По дому, с тем, что требует двух рук. И чтобы ты сам себе не навредил ещё больше. — Ты мне руку сломал и теперь ещё и хочешь наказать своим присутствием? Страшный ты человек, Ким Сынмин, — иронично усмехается Хван. Честно? Он не ожидал такого. Вряд ли Сынмин его жалеет. И вряд ли его гложет совесть. Тут что-то другое. Он просто хочет контролировать всё — даже то, как исправляется его ошибка. — А ты ведёшь себя как идиот. Хотя в этом ничего нового. — Недолго ты держал маску доброго и заботливого. И правильно. Не идёт тебе эта роль. Сынмин молчит. Только злобно смотрит на него, хватает пакеты и уносит их на кухню. С Хёнджином ссориться бесполезно. Иначе он ничего тут не сделает, поэтому лучше просто заглушить его глупости. Квартира у Хёнджина небольшая, но удобная. Светлая, несмотря на тёмные оттенки в интерьере. Сразу видно: здесь живёт одинокий человек. Спортсмен. Сынмин не уверен, то ли дело в том, что Хёнджин не самый аккуратный, то ли в том, что у него просто не работает правая рука. Через минуту Хёнджин заходит на кухню следом, будто не доверяет Сынмину и боится оставлять его здесь одного. Или просто видит со стороны то, в чём он теперь живёт. — Ты ел? — спрашивает тот, доставая продукты. Он заранее купил то, что поможет быстрее восстановиться. — Нет, мама. — Не дай бог иметь такого сына. — Тогда свали отсюда, — вскипает Хван. Он бы дал ему в морду, если бы не гипс. — Я от тебя ничего не хочу. — Так, слушай сюда, Хван, — Сынмин ставит банку газировки на стол с отчётливым звуком и разворачивается к нему. — Я не собираюсь повторять одно и то же миллион раз. Хочешь — принимай мои извинения. Не хочешь — не принимай. Я как-нибудь переживу, что ты меня не простил, поверь. Но я останусь. Я помогу тебе, потому что не хочу, чтобы ты тут сдох, понял? Так что сиди и помалкивай.