Токийское восьмибалльное

«Ведь ты знаешь, Макс, моя любовь к тебе больше меня самого,

и скорее я живу в ней, чем она во мне».

— «Письма к Максу Броду», Ф. Кафка.

— Пиздец… Всё вокруг Нила горело. За окном светило восходящее солнце, светлые шторы пропускали через себя витамин D. Нил перевернулся на другой бок. Он подвигал зрачками из стороны в сторону, но не разомкнул глаз. Ему снилось нечто чуждое; он тоже не понял, почему ему это мерещится. После мелкого дождя, прошедшего, казалось, несколько минут назад, он дышал не без удовольствия. Пахло влажным асфальтом и такояки. Нил хотел бы, чтоб вчерашнего вечера попросту не случилось. Он потрогал другую половину кровати — Эндрю заночевал на диване. Что ж, Джостен мог бы и догадаться, что он не вернётся. Нил открыл глаза и кое-как приподнялся. Левый бок после вчерашней пробежки неприятно кололо. Он зевнул, но не потянулся. Светало. Нил посмотрел на часы: всего лишь половина восьмого. Он взял в руки телефон; новых уведомлений не было, и у Джостена зачесались пальцы. Он вслух фыркнул. Душное, пропитанное влагой солнце над Токио как будто заранее напекало его макушку. Стояло лето — и всё цвело. Он постучался в дверь. А Нил не вздрогнул. — Я уеду через два дня, — сказал ему Эндрю. Нил кивнул, почему-то впившись глазами в его пресс. Нилу хотелось сказать: «Привет!», он хотел узнать, как он себя чувствует, но вместо этого Нил вздохнул и поставил обе ноги на пол. Всё плыло. В Ниле и вокруг него. Головой он понимал, что у их истории нет ни границ, ни края. И нет конца. Но. — Хорошо, — сказал он, потому что Эндрю вопросительно поднял брови, когда молчание затянулось. — Что хочешь на завтрак? — спросил он. «Тебя». — А ты? Нил не знал, что Эндрю, как и он, подумал: «Тебя». К сожалению, он не смог этого даже вообразить, поэтому тупо уставился на стену перед собой. Ему нечего было добавить к вчерашним словам Эндрю. Потому что… — Я позавтракаю на работе. — Хорошо, — тупо ответил Нил, а затем вдруг добавил: — Надеюсь, Морияма от тебя отстанет. — Ага. — Хорошего пути. — Ага. — Эндрю. — Что? — Ты злишься? — Нет. — Ты злишься. Эндрю фыркнул. — И что с того? — спросил он. — Ничего. — Ага. До вечера. — Ага. Надеюсь… — произнёс было Нил, но не успел договорить потому что Эндрю хлопнул дверью. Он злился и, возможно, абсолютно справедливо. Нил не знал. Не знал, что он натворил, потому что Эндрю нельзя было назвать словоохотливым ни в одной из экспозиций. Их стычка произвела фурор, переполошила всё. Нил не мог и представить, что делать, как ему вести себя, чтобы не сорваться в ответ. Он вновь пожалел, что в мире не существует портрета Эндрю. Вдруг, тогда б он его понял?.. Но Эндрю не был ни Тицианом, ни Репиным. Нил не знал, как именно его описать. Он знал только то, что счастлив, и не представляет свою жизнь без него. Эндрю — лучшее, что с ним произошло, что случилось с ним в принципе, и Нил не готов был вот так просто опустить руки. Они боролись за свои отношения бок о бок долгие годы; Джостен был уверен, что пусть и серьёзная, но одна ссора ничего не изменит, даже если Эндрю отметил, что хотел бы пожить раздельно. И что с того? Эндрю — его, даже если ему было невдомёк, о чём он размышляет. Эндрю — его, его. Навсегда. Он встал с кровати и спустился на первый этаж. Выданная Министерством обороны США квартирка едва прельщала глаз. Полупустая, она была достаточно аскетично обставлена, чтобы удовлетворять вкусам Эндрю. Нил же чувствовал себя не в своей тарелке, хоть и помалкивал, наизусть зная, сколько сил было вложено в его карьеру. Перевод на американскую военную базу в Токио стоил им дорого, к тому же Нилу пришлось уволиться из Метрополитен-музея. Они едва сводили концы с концами и, наверное, именно поэтому… — Пялишься, — отбрил Эндрю. — Не специально, — тихо ответил ему Нил, переведя взгляд с Миньярда на прочную оконную раму. У него закололо в кончиках пальцев. — Собеседование? — уточнил Миньярд. Нил видел, что он заставляет себя задавать вопросы и устанавливать ритм беседы. Он понимал, что Эндрю поступает так исключительно и только для него одного. Нил знал, что он любит его. Быть может, так же правдиво, как и раньше. Джостен угловато пожал плечами, пялясь куда угодно: на ряд из пяти одинаковых кружек, на добротные кухонные шкафы, невысокий холодильник, пустой стакан перед собой — куда угодно, но не на Эндрю. Округлые разводы из-под кофе или горячего шоколада застыли, пузырясь. От запаха уличной еды Нила подташнивало. — Тебе нужна работа, — привлёк его внимание Миньярд. Он кивнул. Нил знал, что от безделья сходит с ума ещё и потому, что сидит в четырёх стенах, преимущественно голых — одна-единственная репродукция «Заснеженного ущелья» Хиросиге не спасала его от тоски по синдрому Стендаля — и несуразных. На вторую неделю, несмотря на утренние пробежки, он выл и стал раздражённым, на третью Эндрю силой заставил его выходить на улицу, а на четвёртую сообщил, что «несколько комнат Министерства обороны пустует; я могу занять одну из них до конца августа». Да?.. И пожалуйста! — Хорошо, — грубее, чем он рассчитывал, ответил Нил и, встав из-за разборного стола, посмотрел на настенные часы. — Та квартирка, про которую ты говорил… — По обстоятельствам, — с неохотой ответил Эндрю, ничего толком не объяснив. Нил фыркнул. Неужели он предполагал, что, раз Нил интерпретирует чужой пот и кровь, нестандартно описывает предметы искусства, то сможет объяснить и Эндрю Миньярда? Чёрта с два! По мнению Джостена, Эндрю мог бы приложить чуть больше усилий, чтобы не оставлять за собой неприятное, металлическое послевкусие. Чтобы Нил битый час не ломал себе голову, чтоб не думал, что зря бросил работу и уехал из Нью-Йорка вслед за ним. «А, может, зря?..» Может быть всё, что они пережили вдвоём, — было зря? — Хорошего дня, — буркнул Нил и, кивнув головой, закрыл за собой дверь в ванную комнату. «Пиздец», — снова повторил он, а затем про себя добавил: «Пиздец». Он не услышал, как Эндрю дважды щёлкнул замком. Чайник, оставленный им на одной из двух конфорок, практически беззвучно посвистывал; Нил выключил подачу газа. Со лба Нила, на щёки и плечи, стекали прохладные капли. Из-за критической близости океана даже техническая вода в Японии пахла солью. У Нила щипало слизистую в носу. Эндрю ушёл, не попрощавшись. Он ещё раз промокнул волосы полотенцем, откинул его на спинку ближайшего стула и поднялся на второй этаж. Бегло взглянув на время, он переоделся, ещё раз проверил, на месте ли документы, снял американский паспорт с прикроватной тумбы и сложил его во внутренний карман наплечной сумки. Цикады скрежетали полупрозрачным крыльями и под длинноногими домами, и вокруг них. Свернув за угол, он прошёл вдоль однотипных построек, очевидно созданных для гайкокудзинов, и вставил наушники-капли в уши. Япония не приводила Нила в восторг — его будоражил Эндрю и художники-жертвы бурной индустриализации, урбанизации городов и захватнической колониальной политики. Его впечатлял Луи Даггер, но не фотография. Дали, но не Кало. Эндрю — всегда Эндрю. Боже! Что?! Что Нил сделал, что Миньярд вдруг обрушился на него не словесным потоком, но парой фраз, их помесью между собой?.. Он сказал: «Я устал», задумчиво помолчал, бессознательно изогнув ранее проколотую бровь, и добавил: «Я устал быть не один». Нил спустился в метро. Он не знал, сумеет ли сориентироваться, хоть Эндрю и таскал его за собой по делам или туристическим местам (преимущественно кондитерским). В голове было пусто; он вышиб из себя каждую мысль, включив бодрую, не симпатизировавшую ему музыку. Рост не сразу выдавал в нём иностранца, и на Нила практически не обращали внимания, но, сев в вагон поезда, он всё равно чувствовал себя дискомфортно. На его телефон пришло уведомление, и он обрадовался, что заранее, ещё на входе, выключил звук. Менеджер по подбору персонала в Токийскую галерею западного искусства на японском уведомила его о переносе встречи на полчаса; Нилу пришлось открыть браузер, чтобы перевести текст. «Японцы», — тут же подумал он по-английски, но не по-американски. Она проводила собеседование на одном с ним языке, разозлился Нил. Зачем так усложнять?.. У него и без того хватало проблем. Разглядывая ворох проводов за окном вагона метро, он догадывался, что Эндрю не сказал и половины. Когда настанет вечер, и он вернётся домой после наверняка утомительной смены, то вряд ли будет молчать. Джостен знал. Ждал, если угодно. Он мечтал не повысить на него голос в ответ. Нил поднялся по лестнице, проигнорировав эскалатор. Городская черта, хоть и не центр столицы, была переполнена одетыми в офисный дресс-код людьми и малогабаритными японскими седанами. Нил готов был поклясться, что приметил оранжевую, как закатное солнце над вулканом Акаги, Acura NSX девяносто второго года выпуска. Она привлекла внимание Нила на тринадцать добрых секунд, и он переборол в себе желание сделать фото. Проведя рукой по растрёпанным из-за влажного японского воздуха волосам, он поднялся по ступеням и открыл прозрачную дверь из затемнённого, под графит, стекла. Джостен во второй раз отметил органичность выполненного в стиле Баухаус здания: оно хоть и выделялось на фоне офисных многоэтажек, всё равно подчёркивало самобытность Японии. Яркие красные иероглифы на фасаде, явно написанные каллиграфом, лишь служили тому подтверждением. Нил подошёл к ресепшну, про себя подумав, что он не повесил б известную репродукцию Валишевского в центр входной зоны. У него привычно закололо в подушечках пальцев, и он вежливо улыбнулся миниатюрной француженке; её аккуратное афро веяло Берлином задолго до падения Стены. — Госпожа Ито спустится к Вам через минуту, — улыбнулась она. — Ожидайте. Нил переступил с ноги на ногу. Его глаз цеплялся за характерные мазки Валишевского, и он только что не фыркал. Ему не нравилось, как тёплые солнечные лучи оттеняют центр золотого сечения. Нил пальцем указал на картину и повернулся к незанятой бумажной волокитой девушке: — Неудачный выбор. — Ваши предложения? — поинтересовалась бесшумно подкравшаяся сзади мисс, насколько он помнил, Ито, сорокалетняя японка, вызывавшая в Ниле двойственные ощущения. — Вишенку на торте. Известную картину, которая сумеет завлечь сочувствующих в галерею. Напрашивается, казалось бы, очевидное: Моне, Шагал, однако ничто так выгодно не подчеркнёт сакральность предстоящих ощущений, как «Посланник осени» Пауля Клее. Госпожа Ито промолчала, не изменившись в лице. Жестом она указала Нилу на лестницу и, напоминая о себе лишь перестуком каблуков по залитому бетоном полу, проводила его в коридор для персонала, остановившись у крайней двери. Осмотрев Нила с ног до головы, будто оценивая, достоин ли он проходить второй этап собеседования, она постучалась, приоткрыла дверной проём и представила Джостена по-японски. Женщина молча предложила ему войти внутрь, вежливо опустив голову; Нил косноязычно, почти шёпотом поблагодарил её на чужом для себе языке. Он готов был поклясться, что она наморщила переносицу, прежде чем отвести от него взгляд. Высокие окна в пол на долю секунду лишили его зрения, и Нил сощурился. Простое кожаное кресло со скорее длинной, нежели высокой спинкой занимал мистер Ваймак. Он разговаривал по мобильной гарнитуре, кивнув Нилу на один из свободных, но явно менее удобных стульев, предназначенных для посетителей. Нил послушно устроился, предварительно расстегнув ремень сумки и убрав её себе под ноги. Когда обладающей определённой репутацией Дэвид Ваймак завершил разговор, поджилки Нила уже практически не тряслись — Я не собираюсь заключать трудовой договор менее, чем на год, — произнёс он, акцентируя внимание на букве «о». Азиатчинка в его голосе смотрелась неестественно. Нил не сразу услышал, что он сказал, а затем опешил: — Прошу прощения. Вы, должно быть, ошиблись. Госпожа Ито утверждала, что… — Отдел безопасности проверил Ваши документы, мистер Джостен. Мы готовы заключить с Вами трудовой договор и вместе с тем оказать помощь в оформлении рабочей визы. Мой вопрос актуален. Я не привык, чтобы моё время растрачивалось впустую. — От года и более, — ответил Нил, не зная, говорит ли правду. Что произойдёт, если случится сегодняшний вечер? А завтрашний? Послезавтра же Эндрю окажется в распоряжении командира взвода, на юге страны, а Нил?.. Возможно, приступит к подготовке к осеннему сезону. — Кот в мешке. Вам так не кажется? — подал голос Нил и сразу же отвесил себе оплеуху. Он привлёк внимание мистера Ваймака, и под его тяжёлым взглядом Джостен, казалось, уменьшился на одну десятую дюйма. — Повторите. — Разве Вам не интересен концепт, который я намерен воплотить в жизнь? — У меня есть аккаунт в Twitter, и я знаю о Вас, мистер Джостен, — Вы это хотели услышать? Две скандальные выставки подряд в главном зале Метрополитен-музея. Громкая заварушка. К тому же, не сошла Вам с рук, что лишь добавляет ей пикантности. Сколько дней подряд пресса перемывала Вам кости? — Три недели, — с неохотой ответил Нил. — Странный выбор для эмиграции — Япония, — помолчав, добавил Ваймак. Нил поднял на него вопросительный взгляд. Он понимал, что Дэвид, как и все вокруг Джостена, читал статьи о нём и узнал чересчур много ненужных подробностей, что не могло не оставить отпечаток на объективном отношении. Генерал- полковник Гордон, впрочем, уверял Эндрю, что его перевод не связан с вытекшими наружу фактами, в двадцать-то первом веке, говорил он, мало кого волнует, кто, с кем и как спит. Ты хотел роста, давил он на него, хоть и Нил, и Эндрю знали, что, будь воля Гордона, он заставил б Миньярда подать в отставку, вместо того, чтобы, скрипя зубами, повышать в звании и переводить за океан. Эндрю его не винил. По крайней мере, до вчерашнего вечера он не упоминал о его причастности. Блять. — Я собираюсь соединить дневники Франца Кафки с постепенно сходящим с ума Шиле. — Занятно, однако не инновационно. Впрочем, меня устраивает предложенный Вами вариант. Вот, держите. Пара страниц пустого юридического мусора: права, обязанности, проговорённая Ито-сан заработная плата. О формате отпускных дней Вам известно? — Нил кивнул. — Вы не представляете, как я рад, — не без иронии дополнил Ваймак. Он поставил дату и подписал два экземпляра контракта, свернув в трубочку один из них. Нил без разрешения поднялся на ноги. — Колено Ито-сан подсказывает, что в скором времени нас ждёт землетрясение, — как будто предупредил его мистер Ваймак, и Нил спросил: — Прошу прощения? — Добро пожаловать в Токио, — лишь хмыкнул тот. Нил, растерявшись, сначала склонил голову, а затем пожелал ему хорошего дня и вышел за дверь. — А когда я?.. — спросил он у самого себя и обернулся через плечо. Развернув контракт, он нашёл дату — завтра — начала трудовой деятельности. Он вернулся обратно тем же путём, по которому шёл, опустив голову и стараясь не смотреть по сторонам. Организованная по работающим, но скучным лекалам выставка то ли раздражала его, то ли вводила в уныние. Нил спускался на первый этаж, чувствуя себя взбудораженным. По пути он набирал сообщение для Эндрю. — Никого нет скучнее, чем Пауль Клее. — Нил оторвал взгляд от экрана мобильного телефона, нажал на кнопку «Отправить» и убрал его в карман. — «Посланник осени» примитивен даже в сравнении с поздним творчеством Анри Руссо. Брови Джостена поползли наверх. — Клее — один из важнейших представителей авангарда, — повторил Нил давным-давно заученную истину. — Авангарда ли? — не без иронии переспросил молодой человек. Как будто бы не закончив фразы, он улыбнулся. — А Вы считаете, что выбрать центром Валишевского при… — Нил сощурил взгляд, — по Вашему мнению в условиях здешнего светового коридора — это выигрышный вариант? — Когда небоскрёбы скрывают солнечный свет, остаётся Зыгмунт Валишевский, — небрежно пожал плечами он. Нилу не понравилась, с какой точёностью он произнёс его имя. Джостену казалось, будто он обучался этому приёму наедине с собой. — Я могу сказать тоже самое и о… — начал Нил, но молодой человек перебил его: — Более чем уверен в этом, — он подошёл ближе и протянул ему руку. — Кевин Дэй, сын... — Я знаю, кто Вы, — сказал он и представился: — Нил Джостен. Рассмотрев Кевина вблизи, он вдруг понял, что Дэй был куда большим гайдзином, чем темнокожая секретарша и рыжеволосый, голубоглазый Нил. Он негромко хмыкнул, отпустив его руку. Почему-то Нил думал, что Кевин должен был быть японцем хотя бы на четверть, но оказалось, что он с натяжкой походил даже на самого Ваймака. Зеленоглазый и высокий, он явно привлекал к себе больше внимания, чем, решил для себя Нил, заслуживал. — Хочешь увидеть, что такое авангард на самом деле? — спросил у него Кевин, рукой проведя по подбородку. Перемена в его интонации смутила Нила. Он достал телефон и взглянул на время. Нил на секунду задумался. Разве Эндрю не хотел, чтобы он не сидел в спальной комнате, каждые полчаса меняя угол конечностей, разбросанных по двуспальной кровати? Может, если у Нила будет, чем занять свободное время, он перестанет мозолить ему глаза, и Миньярд никогда больше не перехочет видеть его по утрам. Он вздохнул; Нил ничерта не знал. Не знал, что происходит с его жизнью. Кевин небрежным жестом вытянул связку ключей из кармана, о чём-то сообщил секретарше и, ещё раз фыркнув, первым пошёл к выходу, не узнав мнение Нила на счёт его предложения. Пусть у него и не было планов, думал он, плетясь за ним следом, но вовсе не предоставлять выбора, даже номинально, было, как минимум, невежливо. Может Кевин и не походил на Дэвида Ваймака, раздражённо думал про себя Нил, но характер у них был один на двоих: Ваймак, как и Кевин, смущали его своей напористостью. Мышцы Нила прибывали в напряжении. — Садись, — пригласил Дэй, обойдя машину справа, а не слева, как привык Нил. Он ещё раз осмотрел взглядом провоскованный корпус Acura. Его недогадливость лишний раз дала о себе знать: увидев машину, Нил сразу же должен был понять, что никто, кроме Кевина Дэя, не позволил бы себе разъезжать по трудоголическим районам на ярко-оранжевой комете с облегчённым глушителем. Когда Кевин завёл двигатель, Нил, продолжая размышлять, вздрогнул. На десятой минуте и третьем по счёту светофоре он решил, что Дэю просто- напросто нравится звук собственного голоса. Кевин продолжал разбрасываться аргументами к спору, возникшему на цокольном этаже, хоть Нил не проронил ни слова, не говоря уже о том, что для него тема была закрыта: если Кевин Дэй, выросший, по рассказам, чуть ли не у мольберта, не способен убедиться в оказанном Клее влиянии на авангардистов, что может сделать Нил? Он не желал переубеждать его ещё и потому, что чувствовал себя не в своей тарелке. Неожиданная поездка чёрт знает куда с малознакомым человеком, его завтрашним, хоть и косвенным, но руководителям не сулила вообще-то острому на язык Джостену ничего хорошего. Он предполагал, что если Кевин не заткнётся, то рано или поздно он выскажет точку своего зрения, и будет чудом, если Нил сделает это вежливо, без обращения к анналам сарказма. Неожиданно переключившись с Клее на символизм — «Если бы автор хотел сказать хоть что- то, то он сказал бы; чёрный квадрат — это просто чёрный квадрат, как и улыбка Мона Лизы — просто улыбка», — он продолжал тараторить, путая слова в предложениях местами. Впрочем, его английский звучал естественнее, чем у его отца. — Бесспорно, их вклад очевиден, но искусство не должно заставлять тебя думать, понимаешь? — задав вопрос, он на мгновение, перед треугольным поворотом, повернул к нему голову. — Ты хочешь сказать, — таким же точном фамильярным тоном начал Нил, — что… — О нет, Боже! Я хочу сказать, что искусство не должно заставлять тебя думать о том, что хотел сказать автор, почему он использовал тон смуглее, чтобы изобразить кровь, тем самым подчёркивая яркость штандарта, Джостен. Нил мог бы ответить, но в словах Кевина… был смысл? — Нецелесообразно заставлять человечество думать; мы, как вид, не любим усложнять себе жизнь. Картины, музыка, всё, что люди тем или иным образом соотносят к категории изящных искусств, — про чувства, — продолжал распылятся Кевин. — Когда в средней школе семпай просит тебя рассказать о том, что вкладывал Сэлинджер в Холдена Колфилда, ты можешь сообщить только о том, что понимаешь, что чувствует Холден, переживаешь его опыт, как свой собственный. Жить нужно Холденом, но не смысловой нагрузкой, — он сделал кавычки пальцами, сняв обе руки с руля, — вложенной Сэлинджером, Джостен. Нил кивнул, но не сказал ни слова. — Эмоции — вот что отличает хорошее произведение искусства от плохого. Нил снова кивнул. Кажется он понимал, о чём говорил Дэй. Однако, он не мог отрицать, что приязнь субъективна, и нельзя отказываться от джаза лишь потому, что тебе не нравится джаз. — Ты так думаешь? — Что? — Я знаю, почему ты так говоришь, — Кевин нажал на педаль тормоза, машина плавно остановилась перед пешеходной разметкой. — Не будь Рима, глядишь, улицы утопали б в говне чуть дольше положенного века, да вот только, Джостен, не римляне изобрели водопровод, а этруски, и всё, что мы знаем о Риме — первом, втором или третьем, — лишь оболочка. Не будь Дали, считаешь, никто бы не смог занять его место? А Эйнштейна? Софокла? Франко? Мы — взаимозаменяемы. — А ты нигилистичен, — вслух отметил Нил, почему-то улыбнувшись. Кевин улыбнулся в ответ. — Мы выросли на книгах, придуманных отчаявшимися людьми, на фильмах, которые снимали невротики, и на картинах, написанных сумасшедшими. Каким я должен был стать, если не таким, каким стал? — Другим. Любым, — предложил Нил. Кевин усмехнулся, Джостену показалось, что искренне. — Я стал тем, кем должен был стать, как и ты. Как и все вокруг нас. — Хочешь сказать, мы не способны оказывать влияние на свою жизнь? — А написал бы Баския «Воина», не встреть он старину Энди? — Ну… — Написал бы, — заверил его Дэй; Нила впечатлила его уверенность в собственной правоте. — Быть может, не «Воина», а «Самурая» или, предположим, его картина «Верхом на смерти» превратилась б в вольного всадника с монгольских степей, но… Отвечая на твой вопрос, да, я считаю, что мы не оказываем влияние на свою жизнь. Они — оказывают. — Они? — Ты. Я. Все мы воздействуем друг на друга, но каждый человек, тем не менее, не может решать, кем ему быть, поскольку он уже тот, кто есть. Мы плывём по течению, понимаешь? Если тебе нравится пересобирать часовой механизм, то ты не откажешься от этого только потому, что оказался в болоте. — Кажется, ты никогда не бывал в Калифорнии и не видел местных уличных обитателей. — Почему ты считаешь, что никто из них не стремился к той жизни, которой по итогу обладает? Им платят за то, что они сторожат уличные фонари. Беззаботное существование, не так ли? Каждый из нас тем или иным образом об этом мечтает. — Хочешь сказать, ты б променял всё, что имеешь, чтобы жить на улице, вместо того, чтобы, например, покупать кофе там, где тебе нравится? — Не знаю, смог бы я, но одно я знаю наверняка: они, калифорнийцы, лишены ответственности, — подумав, ответил Кевин, наконец-то выехав на главную улицу. Нил узнал известный переход, люминесцентные лампы, окаймляющие электронные транспаранты, и жмущихся друг к другу людей. Сибуя, знаковое место для современной Японии. Нил посмотрел в окно. Красный сигнал светофора отматывал время вспять. — Теперь смотри, — сказал Дэй и неожиданно поддал газу, медленно заведя машину на самый центр перекрестья. Нил завертелся на водительском сидении, случайным образом заметив, как одна из камер уличного наблюдения повернулась в их сторону. Кевин кнопкой открыл водительское и пассажирское окна. — Слушай, — сказал он и заглушил мотор. — У меня нет регистрации. Я не… — заволновался Нил. Цвет светофора загорелся зелёным. Если полицейские и надеялись поживиться несколькими тысячами йенов, то людской поток, хлынувший на них со всех сторон, лишил их этой возможности. Пёструю массу не разбавляли даже сотни строгих троек, а косплееры, развивавшие в себе уверенность, не бросались в глаза на фоне остальных. Нил против воли высунулся из машины. Сотни экранов, расположенных на фасадах зданий, мелькали, предлагая приобрести то крем для лица, то профессиональную одежду для хайкинга, выпускаемую эксклюзивно для Японии с приставочной конструкцией «purple label». Городские звуки, приглушённые цокающими подошвами, превратились в ничто. Ни один человек, включая искренних в силу своего возраста детей, не обращал на яркое авто никакого внимания. Девушка-иностранка сфотографировала машину и улыбнулась замеченному на месте водителя Кевину. Её щёки покрыл румянец. — Что ты чувствуешь? — спросил Дэй, проводив её взглядом. — Волнение, — сразу же ответил Джостен. — Наверное, тревогу. — А они — ничего. Машине не место на пешеходном переходе, верно, Джостен? В Сибуя! Мы — чужеродный элемент, но никто не замечает нашего присутствия, мы никого не стесняем и помешаем разве что обачан, которая вспомнит молодость, увидев твоё или моё лицо. — То, чего не должно быть в месте, где есть абсолютно всё, — произнёс Нил про себя. — О. Я понял… Кевин ещё раз улыбнулся, на мгновение задержав взгляд на его шее. — А теперь держись, — сказал он, слишком резко нажав на педаль газа, когда последний человек покинул дорожную полосу. Служебный автомобиль явно не рассчитал взрывной силы полноприводной NSX и своей задержкой лишь увеличил расстояние между ними. У Нила кровь стучала в ушах. Негромкая сирена, отличная от тех, которые он некогда слышал на улицах Нью-Йорка, со временем растворилась в солёном воздухе, пахшим рыбным душком везде, где бы Джостен не побывал. Кевин не щадил ни двигатель, ни тормозные колодки, и в скором времени оторвался не только от преследовавшей их патрульной машины, но и от основного потока. Сбавив газ, он так резко повернул налево, будто не ожидал этого сам, из-за чего машину повело. Нил мысленно добавил ещё одно официальное уведомление о нарушении ПДД в почтовый ящик Кевина Дэя. — Тачка зарегистрирована на отца, — сказал Дэй, отвечая на висевший в воздухе вопрос. — Пара штрафов… Он привык. На телефон Нила пришло уведомление. Эндрю не изменял себе и остался таким же лаконичным, как и прежде: «ок». Нил, тут же забыв о существовании планеты Земля, начал набирать ответ, но Миньярд его опередил. «буду дома через час», «плюс минус», — написал он. — Не подскажешь, где здесь ближайшая станция метро? — спросил Нил у Кевина, прервав неисчерпаемый поток слов. — Семейные обстоятельства? — уточнил он, интонацией дав понять, что не ждёт от Нила какого-либо комментария. — Кое-какие дела, — поджав губы, ответил Нил. Нахмурившись, он задумался. Какие дела? Эндрю — его дела? Эндрю — вся его жизнь, и он должен был сообщить Дэю об этом, но Кевин не обратил на его слова внимания и спросил: — Где ты живёшь? Подумав, Нил назвал станцию за несколько остановок от своей собственной. Он посчитал, что из вежливости, а не из трусости: если Кевин решит его подвезти, ему хотя бы не придётся пересекать неприятный глазу ряд однотипных заводских зданий и кораблестроительного завода, который, по мнению Нила, располагался слишком далеко от ближайшего хоть мало-мальски глубокого водоёма. Нил слышал, что, в довесок к уже возникшим легендам, ни один местный житель там не работал. — Джостен? — А, да, — опомнился Нил, ещё раз повторив название, но уже по слогам. — Я запомнил, — сказал Дэй и предложил подбросить его до ближайшей ветки нужного ему цвета. Нил согласился. За десять минут, что они ехали, соблюдая скоростной режим, Нил высказал ему свою теорию об отсутствии у Винсента Ван Гога какого-либо психического расстройство, на что Дэй ответил, что если Ван Гог не сходил с ума, то это сделал сам Нил, поскольку предположить такое мог либо глупец, либо безумец, а глупым, со слов Кевина, Джостен казался только внешне. Горячность речи Кевина развеселила его, и Нил опустил взгляд. Его щёки едва горели; он вряд ли об этом знал. — До завтра? — спросил Нил, и Кевин открестился: — К счастью, нет. Заслуженный выходной. Первый за две недели, — очень по- токийски похвастался он, кивнув головой и положив руку открытой ладонью на грудь. У него были длинные пальцы — пальцы музыканта. — Буду рад отдохнуть от тебя хотя б денёк, — кое-как отшутился Нил, захлопнул дверь и сразу же нахмурился. Он остановился, поправляя ремень сумки. Покачав головой, Джостен, не оборачиваясь, повторил свой маршрут на метро, едва не пропустив собственную станцию, поскольку, корил себя Нил, никак не мог запомнить нужное из двух очень похожих по звучанию названий. До прихода Эндрю, возможно, оставалось полчаса, но когда Нил, пригладив волосы, вставил ключ в замочную скважину, он задержал дыхание, обнаружив, что дверь открыта. Пока он вешал сумку на крючок и складывал обувь в тканевую обувницу, Эндрю сервировал стол захваченной по пути с работы едой. Находясь в Японии, он предпочитал питаться зарубежной кухней. Нил потянул воздух носом, поняв, что за сегодня не только не ел, но и не выпил и стакана воды. От блюда из овощей и хорошо прожаренного мяса, названия которого Джостен не знал, пахло душисто и остро. Эндрю наконец поднял на него взгляд. — Как прошёл твой день? — спросил у него Нил, но Миньярд ничего не ответил, отвернувшись к раковине и начав мыть посуду. Джостену казалось нелепым ступать по полу босиком, и он пошевелил пальцами на левой ноге. — Эндрю, — попытался Нил ещё раз. — А твой? — несколько раз проведя щёткой по плоской тарелке цвета слоновой кости спросил он. Голос его, несмотря на нейтральный тон, показался Нилу заинтересованным. Он знал: если бы Миньярд не хотел получить ответ, то не задавал бы вопрос. В этом смысле, подумал Нил, с ним было несложно: Эндрю был до зубного скрежета логичен. В большинстве случаев. — Собеседование прошло не совсем так, как я предполагал, но, по крайней мере, мистер Ваймак одобрил предложенную мной на первую половину осени выставку, — сказал Нил и тут же подумал, что за один раз произнёс слов больше, чем за все два дня. Он отвёл взгляд. Поддавшись размышлением на пути домой, он решил не говорить Эндрю о Кевине Дэе. Нил расскажет, расскажет, но потом, не тогда, когда Миньярд сообщил ему о желании пару ночей уснуть за пределами Нила Джостена. Ожидаемый укол совести кольнул его в висок, и Нил убрал отросшую чёлку со лба. Он ни в чём не виноват, убеждал он себя. Не был и не будет. — О чём будет твоя новая выставка? — спросил Эндрю, подождав, когда Нил сядет напротив, и принялся сортировать еду в тарелке металлическими палочками из хирургической стали. — Я уже говорил, — напомнил ему Нил, изогнув бровь. Варианта было два: либо Эндрю и вправду не слушал его, либо он делал вид, что забыл. Всё, что могло пойти не так, шло не так, и Нил не имел ни малейшего представления, как ему дожить до завтрашнего утра. — Я собираюсь соединить картины Эгона Шиле и выдержки из дневников Франца Кафки. — Каждое четвёртое число каждого четвёртого месяца? — снова задал вопрос Эндрю. Нил чувствовал, как воздух, перемещающийся между ними на уровне атомов, электризуется. — Почему ты так решил? — Шиле сошёл с ума, если я не ошибаюсь. Что сможет лучше отобразить трагедию его жизни здесь, в Японии, чем иррациональный страх перед цифрой четыре? — Боюсь, здешние меценаты не так меня поймут. — Я слышал, — сказал Эндрю, прожевав то ли баклажан, то ли зелёный помидор — под кисло-сладким соусом было не разобрать, — ты любишь будоражить чужие нервы, я бы сказал: «Играть на струнах чужой души», — процитировал он заголовок статьи The New York Times. — Если ты хочешь что-то сказать, — бросив невскрытый комплект палочек на стол, Нил скрестил руки на груди, — пожалуйста. Я весь внимание. — Я сказал всё, что хотел, — Эндрю беззаботно пожал плечами, приступив к следующей четверти тарелки. — Как вчера, так и сегодня, — закончил он свою мысль, проглотив кусок перца. — Мне нужна работа?.. Эндрю кивнул. — И ты… — Нет, о нет. Джостен не хотел произносить это вслух, хоть тезис и напрашивался сам по себе. — Да? — подтолкнул его Эндрю. — Хочешь побыть один, — выдавил из себя Нил. — Но Эндрю!.. — Мы не расстаёмся, — с особенным нажимом произнёс он, как бы несколько раз подчёркивая свою мысль. — Ты можешь хотя бы объяснить, почему… — прошептал Нил. От умоляющих ноток в собственном голосе он испытал к себе неприязнь. — Все мы люди, — пространно ответил Эндрю, дав понять, что тема закрыта. — Говоришь, собеседование прошло необычно? Нил вкратце рассказал ему об авангардизме и кубизме, но умолчал о факторе человеческого влияния, каждый раз заменяя имя Дэя на «он» или «Ваймак» (впоследствии, уже перед сном, Нил оправдывал себя, говоря, что, как ни крути, а Кевин, хотел он того или нет, был мистером Ваймаком — например, наполовину). Эндрю слушал его внимательно, хоть и не разделял увлечение Нила искусством в целом и картинами в частности. Он отдавал себе отчёт, что скучал по разговорам о тонах, деталях и композициях, и вновь пожалел, что Эндрю не интересуется картинами. Впрочем, положа руку на сердце, Нил так же не пытался разобраться и в его хобби. Им всегда было достаточно только друг друга; Нил знал это и ни секунду не сомневался. Ни тогда, ни — тем более! — прямо сейчас. — Где ты будешь сегодня спать? — спросил Нил, прервав неразвитый им монолог. — На диване, — ответил Эндрю как будто бы даже удивившись, хоть Джостен и не знал, чему именно — плот-твисту или смелости произнести заданный им вопрос вслух. У него закололо подушечки пальцев, и Нил потёр ладонь о ладонь, успев дважды щёлкнуть костяшками, пока Миньярд обдумывал продолжение. — Это не значит ни то, что мы расстаёмся, ни то, что я собираюсь с тобой расстаться, — сказал наконец он, когда белая футболка Нила высветлила его лопатки и два верхних позвонка под длинной шеей. — Ну конечно! — буркнул он, резко поднявшись на ноги, из-за чего устойчивый стол пошатнулся, но, благодаря насадкам на ножках, не потерял баланса. Горячий шоколад в кружке Эндрю не достиг линии стенок, продолжая медленно испаряться. — Конечно же! — для пущей убедительности повторил Нил. — Это значит лишь то, что вторую ночь подряд ты не спишь со мной в одной кровати! А дальше? Кем мы станем — соседями? Может, братьями? — язвительно уточнил Нил, нахмурившись. — Хочешь поссориться? — спросил Эндрю делая слишком медленный глоток из кружки. На внутренней стороне его губ, сверху и снизу, остались разводы, и Нилу пришлось вспомнить, что он злится, чтобы избавиться от желание облизать его рот. — Поссориться хочешь ты, — только и сказал он, зачем-то хлопнув кулаком по столу. Сердце колотилось всё быстрее и быстрее. Эндрю не отрывал от него взгляда. — Ты выглядишь… — наконец произнёс Миньярд. Нил заметил, как шевельнулся его кадык, и, заранее жалея, наставил палец на его грудь и тут же парировал: — Не смей, — в тайне он надеялся, что Эндрю его не услышит и, быть может, возьмёт его в коридоре, возле входной двери, но Миньярд лишь кивнул головой, чуть-чуть двинув уголком губы. — Я буду наверху, если вдруг… — не договорил Нил, ещё раз посмотрев ему в глаза, и поднялся на второй этаж. Ему пришлось постараться, чтобы открыть ржавый и потому неподатливый замок спальной комнаты. Не им заправленная кровать ввела его в ступор, и он посмотрел себе под ноги, на пол, на того, кто был этажом ниже, на Эндрю, которому он минуту назад чуть было не оставил кровоподтёк на шее или груди. Если бы он вошёл в комнату прямо сейчас, Нил забыл б обо всём, да, ненадолго, но он забыл бы и знал, что Эндрю так же, как и он сам, на время вычеркнет из своей памяти неразрешённую ссору. И они займутся сексом. Возможно, чуть более грубым, чем обыкновенно позволял ему Миньярд, но от этого у Нила лишь сильнее будут гудеть яйца, и ему придётся сжать член, чтобы отсрочить оргазм. — Пиз-дец! — рявкнул он слишком громко. Ну и пусть! И пусть! Задумывался ли он, что Нил, быть может, тоже устал? Что и он не отказался б пожить один, как никогда не делал этого прежде? — Нил, — окликнул его Эндрю, остановившись в дверном проёме. По всей видимости он оставил рубашку на первом этаже; его руки были убраны в карманы чёрных брюк, а майка с нетолстыми бретелями подчёркивала форму груди. Нил надеялся, что заскулил не вслух, но по кривой, нервной усмешке Эндрю он сделал вывод, что прокололся. — Я хочу тебе отсосать, — сказал Нил быстрее, чем сумел осмыслить происходящее. Быстрее, чем вспомнил об их ссоре и о том, что Эндрю ещё раз подтвердил своё намерение на время пожить отдельно. Мысли Нила занимало другое. Другой. Эндрю. Его Эндрю. Он опустился перед ним на колени. Мобильный телефон Джостена завибрировал, и он достал его из кармана, откинув в сторону. Нил не увидел сообщения от Кевина Дэя. «Из непопулярных мнений: считаю, что Хоппер срисовывал с Магритта». Нил расстегнул ширинку и приспустил брюки. Он заставил Эндрю расставить ноги чуть шире. Ему вновь показалось невероятным, что Миньярд больше не вздрагивал от его прикосновений. Член твердел, Нилу пришлось изменить положение ног. «Что, в свою очередь, делает Магритта художником-реалистом». Он аккуратно стянул с него трусы, начав массировать одно из яиц, сев так, что головка Эндрю касалась его щеки. Миньярд взял член пальцами у основания и провёл им по губам Нила. Он открыл рот, поняв, что тот полон слюны; Джостену пришлось сделать глотательное движение. Свет солнца отразился в глазах Эндрю. «Переубеди меня, если сможешь». Нил взял его в рот. Не целиком. Постепенно. Он не помогал себе руками, однако надавливал на просак. Эндрю шевельнул бёдрами, тяжело выдохнув, когда Нил провёл зубами от середины к основанию. Нил специально задел резцами головку, и когда Эндрю открыл глаза, он посмотрел на него и, взяв его член левой рукой, задвигал головой, ведя влажной ладонью от основания к центру, наращивая темп. Почти захлёбываясь. Телефон завибрировал, и Нил сбился. Эндрю натянул волосы на его затылке, задавая темп. У него покраснели щёки. Нил не мог насмотреться. «Как думаешь, может быть, в четверг?» — поинтересовался у Нила Кевин Дэй.