Горько

      Свадьба. Белая фата, как саван, дурацкие голуби, которые вот-вот обдристают чью-нибудь тачку на выходе, и все эти рожи, улыбающиеся так, будто не в ЗАГСе, а на делёжке бабла в особо крупных размерах. А по центру — он, Саша. Подвёл свою пассию к этой крашеной конторке, сказал своё «согласен» чётко, будто отдавая приказ на зачистку. А я стоя рядом, как прикованный, смотрел, как кольцо скользит на её палец — холодное, золотое, несъёмное. Концерт, блять, кончился. Теперь полагается праздновать.       Сижу здесь, в этом грёбанном банкетном зале, по правую руку от жениха, а внутри такую бурю крутит, что хоть святых выноси. Воздух до потолка пропитан вонью шампанского, жареной курицы и притворного счастья. Душит всё это, как удавка. А музыка — эта похоронная пляска, под которую моего брата, списали в утиль, прибили к семейному кресту, корёжит слух будто кто-то гвоздём по стеклу уебал.       Смотрю на него. Сидит, улыбается во всю свою дылду, щёки раскраснелись, глаза блестят. Хорошо ему, суке. Вцепился в свою Ольгу, притянул, будто трофей боевой, а та вся изогнулась, мурлычет, как кошка в этом своём белом тряпье, что на ней, будто плёнкой, налипло. Красивая, чё уж там. Молодая, из хорошей семьи. Не чета нам, отбросам с улицы. Именно такая ему и нужна была — чтоб лицом вышла, чтоб на людях не стыдно.       И ведь я её, блять, понимаю. Кто ж от такого мужика то откажется? Саша Белый — имя теперь гремит, деньги водятся, сила в нём чувствуется. Бабы на таких клюют, аж слюни брызжут. Но от этого не легче. Потому что знаю то я другого Сашку. Не этого напыщенного женишка в смокинге, который тут тосты строчит. А того пацана, с которым мы по подворотням шастали, да на пиво собирали. Который мог на рыло получить, но не отступить. С которым мы первую серьёзную движуху провернули — руки тогда тряслись не от страха, а от адреналина, и мы бутылкой «Столичной» успех отмечали, пока эта дрянь горло нам до хрипоты выедала.       Вот этого Сашку, настоящего, она никогда не узнает. Он ей его не покажет. Он его для таких, как я, припас. А ей — фасад подсовывает, выставочный экземпляр.       Виски глотку жжёт, но не греет. Наливаю ещё и, уже не разбирая, чокаюсь с кем попало. Рядом Космос что-то лопочет, хлопает меня по плечу, мол, горько уже кричат, Вить, подключайся. А мне горько не на столе, у меня внутри эта горечь, едкая, как желчь, по всем жилам разлилась. Рука так и тянется к заточке, что во внутреннем кармане лежит. Не для дела, нет. Просто чтобы холодок металла почувствовать, напоминание, что есть в жизни вещи попроще, чем все эти ихние сантименты.       Он целует её. Долго, с чувством, под одобрительный гул гостей. А у меня кровь в жилах стынет. Представляю, как эта вся её красивая жизнь, этот «семейный очаг», нахуй, в порошок разнесётся. Как однажды Саша придёт ко мне, как приходил всегда, когда на сердце тяжело, с бутылкой и своей немой тоской. И мы будем молча пить, и всё будет по-старому.       Но это ведь бред, сам понимаю. Утопия ебучая. Не придёт он. У него теперь другая отдушина. Другая подушка, на которую можно голову положить. Мне остаётся только сидеть здесь, на этом почётном месте, как чучелу гороховому, и улыбаться, будто я за них искренне рад. Теперь у него всё общее с ней будет — и постель, и деньги, и проблемы. А я — так, со стороны.       Вот и пей после этого. Наливаю снова, уже не разбирая, что в стакане. Виски, водка, коньяк — всё в одном чаю смешалось. Пью, чтобы выжечь эту картинку из башки. Чтобы не видеть, как он её по полу таскает в этом ихнем первом танце.              Космос тянет меня плясать, а я отмахиваюсь, рычу в ответ что-то неразборчивое. Сашка бросает взгляд с самой середины зала — прищуренный, внимательный. Чует, сука. Чует, что со мной творится. Знает ведь, как облупленного. На мгновение наши глаза встречаются, и я вижу в них — не упрёк, не вопрос. Что-то вроде понимания и усталости. Будто он молча говорит: «Терпи, браток, так надо». Но это его «надо» мне поперёк горла уже.              Встаю из-за стола, будто по нужде. Иду по коридору, ноги заплетаются, в висках стучит. Упираюсь в стену в каком-то тёмном углу, прикладываюсь кулаком в обои с цветочками. Раз, другой. Штукатурка сыплется. Боль тупая, отдаёт в костяшках, и это хорошо. Это отвлекает от той, другой боли.              Через минут, наверное, пять, слышу за спиной шаги. Знаю, что это он, ещё до того, как обернуться. По тому, как пол скрипит — тяжело, неспешно. Оборачиваюсь — так и есть, Сашка. Стоит, руки в карманах, пиджак расстёгнут, набок съехал.              — Чего, Пчёл, сдрейфил? — голос у него хриплый, но свой, тот самый, наш. — Там гости, а ты, свидетель, сюда свинтил.              — Да похуй, — выдавливаю я, отворачиваясь. — Мне от твоей новой жизни, Сань... — не договариваю.              Он подходит ближе. Чувствую запах — тот самый, что годами въедался в кожу, а следом за ним — сладкий парфюмерный смрад. Её метка.              — Не кочевряжься, — тихо говорит он. — Всё как было, так и останется.              — Да хуй там, — резко оборачиваюсь к нему. Глаза залиты кровью, сам знаю. — Ничего, Саш, не останется! Всё по-новому теперь! У тебя семья! А я… а я тебе так.              Он хватает меня за плечо, сильно, так что аж кости хрустят.              — Ты — брат мне, — бьёт он словами, как обухом. — Самый близкий, слышишь? И никакая баба этого не изменит. Никогда.              Смотрит прямо в глаза. И я вижу в этом взгляде не ложь. Вижу ту самую преданность, дикую, звериную, что между нами всегда была. Ту, что пострашнее любой любви будет. И от этого ещё больнее становится. Потому что я-то хочу всего. Всего, блять. И братства этого, и чего-то ещё, о чём даже сказать не могу, потому что слов таких для нас не придумали.              — Ладно, — хриплю я, отводя взгляд. — Иди к своей принцессе. Заждалась.              Он отпускает моё плечо, похлопывает по щеке, почти по-отечески.              — Идиот, — говорит он беззлобно. — Обсохни и выходи.              Разворачивается, и шаги его глохнут в коридоре. А я застреваю тут, ещё какое-то время прикипая к стене. Он прав, конечно. Ничего не изменится в главном. Мы будем, как прежде, стоять спина к спине. Будем делить и выручку, и пули. Но его дом, ласка и покой — теперь её законная территория. И мне туда хода нет.              Возвращаюсь в зал. Саша снова к ней прилип. Заметив меня, он молча поднимает бокал в мою сторону, и я в ответ делаю так же. В глазах у него — то самое старое, братское понимание. А во мне — будто все демоны разом заверещали. Потому что сейчас я сильнее, чем когда-либо, осознал: я готов отдать за этого человека всё, что угодно. Принципы, гордость, свободу. Блять, да даже саму жизнь. Но поделить его с кем-то? Нет уж, увольте.              Выпиваю до дна. Горько.