Конфузы Наоми

Наоми стояла, вжавшись в дверной косяк, желая, чтобы земля разверзлась и поглотила ее. Ее тело горело от стыда, а взгляд кузины, полный любопытства и едва скрываемой насмешки, чувствовался на коже как физическое прикосновение. Мать, видя ее неподвижность и пунцовые щеки, вздохнула. Но это был не вздох сочувствия, а скорее раздражения. —Да, извините, — сказала она тете Аяко, ее голос звучал устало и неестественно ровно. — У нас тут небольшие… проблемы. Наоми переживает сложный период. Ночной энурез и полное отсутствие контроля днем. Врачи разводят руками, говорят, на нервной почве. Пришлось прибегнуть к крайним мерам. Она говорила о ней, как о неодушевленном предмете, как о проблеме, которую нужно решать. Наоми сжала кулаки, чувствуя, как слезы снова подступают. Тетя Аяко издала короткий, сочувственный звук, но в ее глазах читалось лишь одно: «Я рада, что моя Юми не такая». — Ой, бедняжка, — фальшиво проскрипела Юми, не сводя глаз с подгузника. — Да, не самая приятная ситуация, — холодно заключила мать. — Ну, нам пора, этой девочке нужна смена. Она взяла Наоми за локоть, чтобы вести ее обратно в комнату. Казалось, самый ужасный момент позади. Но… — Тетя Акико, — вдруг звонко прозвучал голос Юми. Все замерли. — А можно я посмотрю? А то я маленькой сестренке двоюродной хоть разок помогла, но не очень получилось… Хочу посмотреть, как правильно. В воздухе повисла напряженная пауза. Наоми посмотрела на мать широко раскрытыми, умоляющими глазами. «Нет, — молило ее все существо. — Только не это. Нет!». Но мать, подержав паузу, кивнула. —Почему бы и нет. Может, и тебе пригодится, когда детей своих няньчить будешь. Иди. Это было предательством. Последним, окончательным и бесповоротным. Наоми почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Ее повели в спальню и уложили на клеенку, застеленную поверх родительской постели. Наоми закрыла глаза, пытаясь отключиться, сбежать. Но она все чувствовала. Каждое прикосновение. Каждый звук. Мать с профессиональной бесстрастностью разлепила липучки переполненного подгузника. Воздух мгновенно наполнился резким запахом. Наоми услышала сдавленный вздох Юми, в котором читалось и отвращение, и жгучий интерес. — Фу, как сильно пахнет, — прошептала Юми, но не с отвращением, а с каким-то странным, почти научным любопытством. Мать ничего не ответила. Она влажной салфеткой принялась вытирать кожу Наоми, обнажая ее еще больше перед любопытным взглядом кузины. Наоми сжалась, пытаясь стать меньше. — Важно хорошо протереть все складочки, чтобы не было опрелостей, — мать говорила монотонно, как на лекции. — Видишь? — Ага, — breathed Юми, приблизившись. Ее взгляд был горячим на коже Наоми. Потом зашипела присыпка. Мать щедро посыпала ею тело дочери, поднимая облачко белой пудры. — Много не жалей, впитывает лишнюю влагу, — комментировала мать. И наконец, появился новый, чистый, пухлый подгузник. Мать подняла ноги Наоми, подсунула его под ягодицы. Холод целлюлозы заставил Наоми вздрогнуть. — А он не будет ей давить? — с неподдельным интересом спросила Юми. —Нет, если правильно закрепить. Смотри, липучки должны быть симметрично, но не слишком туго. С противным, шипящим звуком липучки замкнулись. Процедура была завершена. Наоми лежала в свежем подгузнике, но чувствовала себя грязнее, чем когда-либо. Она была полностью обнажена, унижена и выставлена на показ. — Вот и все, — сказала мать. — Ничего сложного. — Понятно, — протянула Юми, и в ее голосе звучало удовлетворение. Она не просто смотрела. Она изучала. Она впитывала каждую деталь унижения своей кузины, чтобы запомнить это навсегда. Наоми не могла открыть глаза. Она просто лежала и плакала тихими, бессильными слезами, зная, что этот стыд теперь будет жить не только в стенах этого дома, но и в памяти идеальной Юми. И это было самым страшным наказанием из всех возможных.