Конфузы Наоми

Наоми проснулась от знакомого чувства тяжести и влажности между ног. Подгузник был полон, теплый и отяжелевший. Она даже не вспомнила, когда это произошло — глубокой ночью или под утро. Она просто лежала и смотрела в потолок, смирившись с неизбежным. Сейчас войдет мама, будет эта унизительная процедура с холодными салфетками и присыпкой, а потом день, полный запретов и шелеста. Она была настолько погружена в свое горе, что даже не услышала непривычные голоса в гостиной. Сонная, в одной длинной футболке, которая едва прикрывала края толстого подгузника, она вышла из комнаты, чтобы попросить маму о смене. Ее глаза были опущены в пол, мысли витали где-то далеко. Она сделала несколько шагов по коридору и замерла на пороге прихожей. Сердце ее остановилось, а потом рванулось в бешеной панике, пытаясь выпрыгнуть из груди. В прихожей стояли не только родители. Рядом с матерью, в пальто и с сумочкой, стояла ее тетя Аяко — женщина с идеальной укладкой и всегда слегка надменным выражением лица. А рядом с ней — ее дочь, Юми. Юми. Кузина, которая была на год старше. Которая всегда идеально училась, занималась музыкой, говорила тихо и вежливо, и на которую Наоми постоянно равняли родители. «Вот посмотри на Юми, она же не устраивает таких сцен», «Юми уже сама готовит ужин, а ты…», «Почему ты не можешь быть похожей на Юми?». И сейчас эта самая Юми, одетая в модные джинсы и красивый свитер, с идеально уложенными волосами, смотрела прямо на нее. Взгляд Юми скользнул по Наоми, по ее растрепанным волосам, по длинной футболке, а затем опустился ниже. Прямо на тот самый переполненный, откровенно отвисший подгузник, отчетливо видный под тканью. Ее идеально подведенные глаза расширились от шока. Брови взлетели к самому пробору. Она замерла с полуоткрытым ртом, в котором читалось сначала недоумение, затем жгучее любопытство, а потом… потом легкая, едва заметная, но смертельно ранящая улыбка-усмешка. Усмешка превосходства и легкого отвращения. Она быстро поднесла руку ко рту, притворяясь, что поправляет губы, но глаза ее смеялись. Тетя Аяко отреагировала иначе. Ее взгляд, острый и оценивающий, тоже упал на подгузник. Ее лицо сначала выразило полное непонимание, словно ее мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Затем губы сжались в тонкую, жесткую ниточку. На лбу нахмурились морщины брезгливости и глубокого неодобрения. Она не стала улыбаться. Она просто смотрела на Наоми, как на что-то неприятное, постыдное, что лучше бы не существовало в ее идеальном мире. Она бросила быстрый, укоряющий взгляд на мать Наоми, словно говоря: «И ты это допускаешь?». Мать Наоми стояла с каменным лицом, но по ее сжатым кулакам было видно, как ей стыдно. Отец смотрел куда-то в стену, его челюсть была напряжена до предела. Наоми почувствовала, как по ее лицу разливается адский жар. Ей захотелось провалиться сквозь землю, испариться, умереть. Она застыла на месте, не в силах пошевелить ни одним мускулом, чувствуя, как ее полуобнаженное тело, ее позор, ее самый сокровенный секут выставлен на всеобщее обозрение перед самым идеальным и самым осуждающим человеком в ее мире. — Ой, извините, — наконец пропищала Юми, притворно смущенной. — Мы, кажется, не вовремя… Но ее глаза по-прежнему с жадным любопытством впивались в Наоми, впитывая каждую деталь этого унизительного зрелища, чтобы потом долго и смачно обсуждать это с подругами. Хуже, чем было, действительно могло быть. И это «хуже» стояло сейчас в прихожей, смотря на нее с брезгливым любопытством и молчаливым осуждением. И этот взгляд жгёл ее куда сильнее, чем любое наказание родителей.