Фруктовый поединок с послевкусием. Во Вселенной, где нет стекла.

Он ел творог. Без сахара. Просто ел творог, и это выглядело как акт высшего аскетизма. Проклятый Спартанец. Я чуть не процитировал ему Петрония про чревоугодие, но остановился, это было бы святотатством. Он ел творог с серьезностью человека, возводящего храм. Он смотрел в окно, думая о чем-то своем, линейном и понятном: вероятно, о планах на тренировку или о том, как починить сломанный замок его тумбочки в Четвертой. Я наблюдал, притворяясь погруженным в «Одно лето в аду»*. «Так вот кто ты, современный человек...» — бормотал я про себя, следя, как работает его челюсть. — «Ты жрешь свой протеин, чтобы нарастить плоть для мира, что тебя же и пережует. И даже не подозреваешь о величии этой банальной трагедии.» Его глаза — не зеркала души, а скорее ледники, под которыми покоятся мамонты рациональных мыслей. «Что этот психоделический хулиган от меня хочет?» — вероятно, размышляет он, перемалывая протеин и мои нервы.» Я смотрю, как он жует. И мое сердце, будь ты проклято, стучит не ритмичным ямбом, а каким-то похабным частушечным размером. Предательский орган. Он доел. Поставил ложку точно по центру тарелки. Выпрямился. И тогда луч света с диким, неприличным простодушием упал на его лицо, и я увидел то, что свело все мои умствования на нет. На переносице — след от очков. Две аккуратные, чуть красноватые вмятины от дужек. Совершенно дурацкие. Абсолютно человеческие. Мой внутренний монолог, готовившийся вылить на него ушат сарказма, разбавленного цитатами, споткнулся и рухнул с лестницы в бездну идиотского немого созерцания. О, боже. Он теперь носит очки. Он, эта скала, этот скандинавский бог прагматизма, — близорук. Он видит мир расплывчатым, и ему пришлось надеть на себя эти два стеклышка, чтобы вписаться в систему, которую он так яростно строит. В голове немедленно родился новый образ: Черный, снимая очки вечером, прищуривается, и его мир превращается в мягкое, неясное. Я в этом мареве на фоне своего темнеющего окна демонически расплывчат. Я представил, как подхожу и целую эти маленькие следы. Просто так. Без всякой стратегии. Чтобы почувствовать теплую кожу. Чтобы он от неожиданности вздрогнул и посмотрел на меня со своим:«Что ты опять задумал, псих?» Моя рука сама потянулась к карману — не за цитатой, а за чем-то настоящим. За завалявшейся там конфетой. Абсурдный жест из моей вселенной в его. Но я опоздал. Он уже встал, отнес тарелку, его спина — прямая, походка — уверенная — растворилась в дверном проеме, ведущем в его светлое, правильное будущее. Я остался с Бодлером и идиотским, внезапно нахлынувшим чувством, которое было бесполезно, как трактат по квантовой физике в мастерской слесаря. Совершенно неприменимо на практике. «Ладно,» — подумал я, с наслаждением чувствуя, как в груди закипает знакомый яд. — «Отлично. Новая данность. Мой Аполлон страдает миопией. Завтра я украду его очки и буду шантажировать, требуя выкуп в виде... в виде чего-нибудь очень унизительного. Например, искреннего разговора.» Это был план. Тактически безупречный. Абсолютно провальный. Я уже предвкушал этот провал. *** Утренняя идиллия музыкального класса вызывала рвотный рефлекс. Солнечные лучи, наивные переборы на гитарах, вдохновенные лица... я чувствовал себя хищником в загоне для лабрадоров. Я был здесь по одной причине: небольшая тренировка для нервов Черного и моего нетерпеливого сердца. Но все думал, с каким лицом он там разворачивает очередной плакат. Я не вытерпел, швырнул партитуру. Почему бы и нет, режиссер решил лично оценить представление. И я не опоздал. Вошел, заняв лучшее место – у входа. И... о, боже. На нем были очки. Проклятые, сводящие с ума очки в простой железной оправе. Он стоял над плакатом, и весь его вид кричал о такой здравомыслящей, невыносимой нормальности, что мне захотелось разбить гитару о его идеально сложенную голову. Я ждал повода для атаки. Ждал, пока он сделает что-то нелепое. Но он был безупречен. И тогда я решил создать хаос сам. – Ну что, покажешь нам своего нового кумира? — бросил я через всю комнату, и мой голос прозвучал как скрежет стекла. Он медленно повернулся. Взгляд за стеклами очков был не ледяным, а... усталым. «Иди в жопу,» — говорил этот взгляд. И он ушел. Просто развернулся и ушел на свою тренировку, в свою нормальную, правильную жизнь. Даже не раскрыв мой последний решающий укол. Оставив меня с чувством, будто я выпалил из всего оружейного арсенала, а в него попал... пшик. Полный провал. А вечером на подоконнике я заметил медиатор и какой-то маленький, колючий комочек. На белой слоистой краске лежал репейник. Маленький, пурпурно-огненный, дурацкий и прекрасный. Я застыл, разглядывая этот сорняк. Этот примитивный, живучий цветок, который он, видимо, сорвал у забора по дороге. Что это? Насмешка? Вызов? «Вот, возьми. Твои представления, твои метафоры никому не нужны. Вот тебе реальный, колючий предмет.» Но чем дольше я смотрел, тем яснее становилось. Это был невыносимо прямой жест. Жест из его мира в мой. Не поэма, не цитата, не игра. Просто цветок. Со всей его простой, неубиваемой жизненной силой. «Познать красоту — это поединок...» — начал я мысленно, но голос потонул в абсурдности ситуации. Гению леденящего страха — цветок. Архитектору Хаоса — репейник. Я рассмеялся. Тихо, себе под нос. Это было гениально. Это был самый сложный и непонятный жест, который я когда-либо получал. Я аккуратно воткнул репейник в прорезь для медиатора на гитаре. Пурпурный огонек ярко выделялся на фоне темного дерева. На следующее утро я не пошел на этот проклятый кружок. Остался в спальне. С гитарой. С репейником. Играть свои импровизации. Он вошел, увидел. На его обычно невозмутимом лице промелькнуло что-то вроде удивления. Он не сказал ни слова. Просто сел, надел свои очки и открыл книгу. Мы не смотрели друг на друга. Я бренчал на гитаре, он штудировал учебник. А между нами висела немыслимая, невыносимая, прекрасная тишина, целиком состоящая из одного-единственного колючего слова.