Фруктовый поединок с послевкусием. Во Вселенной, где нет стекла.

— Эй, Черный, у тебя появился тайный благодетель? — просипел с большой кровати не выспавшийся Табаки, потянувшись и зевнув широко, как кот. Черный застыл у тумбочки. Поверх аккуратной стопки книг и конспектов лежал свернутый в рулон глянцевый плакат, перевязанный тонкой алой лентой. Холодок под лопатками подсказал чьих это рук дело. И ни к чему доброму оно не вело. Табаки сразу подлез смотреть подарок, за ним пришагал Лери. — Ну разворачивай давай, — Табаки подпрыгивал от нетерпения. Черный раскрыл плакат напряженными пальцами. И ничего. Просто культурист. Бравый, лакированный, с вызовом уставился на него с фотографии. Воплощение показной, рыночной мощи. Вешать на стену он его не стал. Эти выцветшие потертые плакаты были его картой пути. Мерой собственного рывка от субтильного пацана к силе. Старые кумиры вызывали скупую гордость. Новый глянцевый культурист выбивался на их фоне как выскочка и чужой среди добрых друзей. Черный молча, аккуратно убрал плакат вглубь тумбочки. Волк пощадил его, не явившись на церемонию вручения. Он уже неделю как записался в музыкальный кружок, который собирался исключительно по утрам. Слишком уж удобное расписание. На следующее утро Черный обнаружил на тумбочке еще один плакат. На этот раз с зеленой лентой. (Изобретательность художника не знала границ. Ну конечно.) Волка снова не было. Новый мужик был заряжен позитивом, зажав гирю, он с белозубой улыбкой демонстрировал огромный бицепс в нитях вен. — Ты тоже так раскачаться хочешь? – с уважением спросил Лери. Табаки скривился: – Жуть. Ну посмотри, как можно так зубоскалить, когда у тебя в руке сто кило? Даже олимпийцы в своей Греции себе такого не позволяли. Черный, он что рекламирует зубную пасту? Дорогуша, это как путать подлинный спортивный дух и маркетинг. Черный мрачно задвинул ящик тумбочки. Два пленника в бумажной темнице. Третий, в золотистой ленте, был преподнесен на следующее утро. На этот раз к осмотру присоединились Сфинкс и Горбач. На плакате – застывший вполоборота надменный герой. Слишком откровенный взгляд, слишком проработанные детали. «Герой ты взрослых фильмов, мать твою», — подумал Чёрный, запихивая третьего арестанта к первым двум. Стая задумчиво толкалась у его койки. – Расходимся, – рявкнул Черный. – Кто же это такой щедрый? – сощурился Сфинкс. На четвертый день у его кровати собралась вся спальня. И Волк был тут. Пристроился у косяка с насмешливо-отстраненным видом. Бросил через всю Четвертую: – Когда покажешь нам своего очередного качка? И в его голосе звенела знакомая сладость поддевки. – Моего? – не выдержал Черный. – Да мне эти плакаты нахер не сдались! – Как не сдались, – Горбач кивнул на стену, – Ты же их коллекционируешь. В спальне повисла тишина. Черный врос в пол. Казалось, все молчали как-то странно. Казалось, все знали, как именно Черный мог бы их коллекционировать. Вот сука, Волк. Вот значит как. – Разворачивай же, – ласково проговорил Волк. В его глазах зажглось чистое, дрянное, ядовитое любопытство, – Интересно, какой в этот раз попадется типаж. – Исходя из теории Юнга, – подняв палец, как дотошный лаборант, сказал Табаки. – то следующим должен попасться Мудрец. Но в качковом исполнении. Умудренный старец с процентом жира не больше трех. В мертвенной улыбке расцвел Слепой. Стоявший рядом Сфинкс сдавленно хмыкнул. – У меня, – Черный ткнут в свою старую, проверенную стену, – уже есть плакаты. И хватит с меня своих качков. А этому… благодетелю передай – пусть идет в жопу. Так и не открыв плакат, он ушел в зал, на тренировку. Занимался, яростно вымещая на железе жгучее раздражение и бессильную злость. Пока тягал веса в голове стучало: Мои качки. Люблю культуристов. Совсем с катух съехал. Довел же. Ревнивый идиот. А вечером Волк обнаружил на своем подоконнике два предмета, аккуратно положенных вместе. Новый медиатор и рядом – маленький цветок репейника, пурпурно-огненный и пушисто-колючий.