Без меня

***

Холодная, почти ледяная вода омывает его лицо, когда Джейс старается прийти в себя и собраться с мыслями, чтобы отогнать наконец все оставшиеся и жившие в нем до сих пор, сомнения и сделать то, о чем он думал уже достаточное количество времени. Он все ещё сомневался в том, будет ли это правильным решением, неужели действительно оборвать все отношения с этим человеком, почти что с единственным человеком, которого он считал достаточно близким, которого считал своим другом, и с которым они многое прошли и столь многого добились, это единственный верный вариант? Неужели нельзя как раньше, постараться вразумить его, отговорить и показать, как много разрушений и невероятной боли несёт эгоистичное желание Виктора, и просто поговорить с ним? Неужели Джейсу и правда придется пойти на столь отчаянный и буквально последний шаг, чтобы сжечь все мосты, что так долго возводились между ними, разрушить абсолютно все, что было, чтобы обрести собственный душевный покой? Это долгое время казалось каким-то эгоистичным, мерзким и неправильным — Виктор ведь его друг, они вместе работали над создание хэкстека, они столь прошли, столько преодолели для того, чтобы стать теми, кто они есть, они поддерживали друг друга многие годы, чтобы добиться всего того, что у них есть сейчас, а теперь Джейс собирался все это разрушить. Он собирался отказаться от всего, что их связывало, от всей их дружбы, от всего, что Виктор ему предлагал, потому что он больше не выдерживает — Джейс провел годы, пытаясь выбраться из того Ада, куда он попал, куда его забросило и где он пережил столько, что не хотел даже вспоминать об этом, только вот собственные ночные кошмары не давали забыть о том, что он пережил, о том, что он видел, сколько он потерял и через что прошел, чтобы вернуться. «Так будет лучше» — он отчаянно повторяет это в своих мыслях как мантру, чтобы не сбиться с того плана, что он многие месяцы придумывал, рассматривая все за и против, чтобы быть уверенным, пусть не с эмоциональной точки зрения в своем решения, но хотя бы с логической. Пусть у него сердце обливалось кровью от одной мысли о том, что он собирался сделать и сказать, что он буквально собирался облить все мосты, возведённые между ними, бензином и поджечь их, раздрабливая до основания, пусть он уже несколько недель задыхается от тревоги, которая заполняла его грудную клетку от одной мысли о том, как он будет жить после этого — как он будет без Виктора? Того, с кем он столько прошел, кому множество раз помогал, за кого переживал, как за собственного брата, за товарища, за своего друга, и может быть за того, кто перешагнул эту планку друга, оставаясь на каком-то более глубоком, духовном уровне, проникая чуть ли не в его вены, словно яд, с одной стороны отравляя, а с другой, вызывая привыкание, от которого он уже не избавился бы при всем желании. Но он должен был избавиться от этой связи — это было болезненным и морально тяжёлым решением для него, но за эти недели, что он провел в раздумьях, он убедил себя в том, что иногда, для сохранения своего морального здоровья, нужно побыть эгоистом и отказаться от того, что медленно разрушает тебя изнутри. Он не мог больше поддерживать Виктора, у него не осталось никаких моральных сил на это, он, вероятно, надломился ещё тогда, когда Виктора поглотила та жидкость и он провел без сознания какое-то время, а дальше все стало лишь ухудшаться, пока не дошло до критической точки, когда даже Джейс уже этого просто не вывозил. Джейс до сих пор винил себя в том, что тогда произошло с Виктором — он ведь видел, в каком состоянии был его друг, он видел, сколько упрямства и какого-то жуткого упорства в нем плескалось, что Виктор становился почти одержимым этой идеей с хэкстеком, что он работал на износ, забывая о сне и отдыхе, изматывая себя до изнеможения и больничной койки. Джейсу невыносимо было наблюдать за тем, как его друг сам своими руками медленно уничтожает себя изнутри, на это было больно смотреть, и Джейс не мог избавиться от этого мерзкого, поедающего его сердце, чувства, что он должен помочь, что он должен сделать что-то, хотя бы что-то, хотя бы попытаться помочь другу, но он не сделал этого, он был вдали от него, когда Виктору нужна была его поддержка. И теперь тот, как бы больно Джейсу не было признавать, изменился от влияния хекстека и не сказать, что в лучшую сторону — Джейс попросту перестал его понимать и узнавать, словно бы из заточения вернулся кто-то другой, но не тот, кто был ему другом и товарищем все эти годы, словно бы это больше не его напарник, с которым они могут разделить волшебство создания и изучение хекстека, а совершенно другой человек, желающий абсолютно безумных вещей. Объединение всего, всех и каждого в единый живой организм, которым он бы управлял, не позволяя никому чувствовать боль, одиночество, страх или другие чувства, сковывающие, пугающие и ограничивающие людей от их возможностей, и то, как Виктор говорил об этом, словно об едином верном решении, звучало попросту жутко. Его мозг словно бы настроился на одну волну, которую Джейс безуспешно пытался переключить, он пытался кричать, пытался умолять, он говорил с Виктором так много, так долго и так отчаянно, что в какой-то момент охрип, пытаясь его вразумить, но Виктор не отступил от своей идеи, и это не могло не разрушать самого Джейса изнутри. Он винил себя в том, что не успел помочь Виктору, когда тот нуждался в этом больше всего на свете, он не смог своими силами вызволить того из лап паразита, который, вероятно, захватил его мозг, чтобы перевернуть с ног на голову его убеждения и мировоззрение, чтобы прийти к столь безумному решению, и позволить видеть решение всех проблем лишь в утопии из того, где все люди связаны между собой духовно, разумно и телесно. Конечно, это, вероятно, было далеко не первым тревожным звоночком, ведь сомнения в адекватности Виктора начали закрадываться еще в тот момент, когда тот впервые заговорил о том, что хекстек необходимо уничтожить — уничтожить то, над чем они так долго и упорно работали, то, что было буквально целью самого Джейса, которая начинала медленно воплощаться в реальность. Для Джейса это было сродне удару или ножу в спину, ведь Виктор знал, как для него это важно, он помогал ему во всех разработках, во всех наработках, они изучали это вместе, и они столько прошли для того, чтобы добиться этих результатов, а теперь Виктор готов был выбросить это в мусор и забыть об этом, как о чем-то неправильном и мерзком, словно бы найдя единственный, другой и верный, путь к собственной утопии, в которой страдали бы все остальные ради его эгоистичных желаний, пока Виктор был слишком слеп, чтобы это понять. И со временем все стало только хуже, Джейс не имел ни малейшего понятия о том, что происходило у Виктора в голове, но, как будто бы после инцидента на мосту и неосторожных слов Джейса о жителях нижнего города, тот стал гораздо холоднее, хотя Джейс не имел ввиду ничего такого — он ведь всегда старался заботиться о Викторе, прекрасно осознавая то, что тот слабее его в физическом плане, но не только поэтому. Джейс никогда не принижал его, осознавая и признавая ум, смекалку и инженерные способности Виктора, Джейс не так воспитан, чтобы унижать кого-то или принижать из-за физического недуга, Джейс лишь старался давать ему меньше физической нагрузки и больше отдыха, пусть это никогда не помогло — Виктор продолжал измываться над своим слабым телом, отгоняя его так, словно бы Джейс ни во что его не ставил. И Джейс просто не понимал, чем могло быть обусловлено такое отношение и откровенное стереотипное мышление Виктора — он ведь никогда не оскорблял своего товарища, да, они порой могли спорить или ругаться по поводу расчетов, изобретения, хекстека, его пользы и всего такого, но это всегда были лишь рабочие моменты, не переходящие на личность, и они всегда находили компромисс. Но с годами Виктор будто бы отдалялся от него, что не могло не волновать, ведь за эти годы Виктор давно стал для него больше, чем напарником или другом — не было ни единого дня, ни единой ситуации, когда Джейс не переживал бы за Виктора, который работал просто на износ и совершенно о себе не заботился, но его поведение и убеждения стали хуже и попросту невыносимее и опаснее после того, как Виктор вылез из своего заточения. Джейс едва ли понимал, что он делает, да и даже его слова и философские размышления не поддавались пониманию, Виктор говорил что-то, понятное лишь ему одному, и совершенно не собирался ему что-то пояснять, но, тем не менее, ожидал, что Джейс поддержит его идею и идеологию, и просто слепо пойдет за ним, как его друг, как тот, кто привязан к нему на глубоком эмоциональном уровне, из которого попросту нет побега, только если не вырывать Виктора из своего сердца и тела с корнями, которые тот уже давно пустил по нервной системе Джейса, делая его едва ли не зависимым от самого себя. И Джейсу понадобились долгие недели после своего возвращения из того запутанного Ада, на то, чтобы прийти к этому решению — в его грудной клетке все еще теплилась надежда на то, что он что-то неправильно понял, что Виктор не делал и толики тех ужасных вещей, о которых он узнал, что это все обман, ложь или что-то, что в конечном итоге пойдет на благо обществу, но каждый раз он ошибался. Это было насилием, это было бредом и полнейшим эгоизмом, это противоречиво их изначальной идее о свободе для каждого, о предоставлении каждому магии с помощью хэкстека, Виктор все это извратил и превратил в какую-то больную мысль о том, что все люди, связанные в один единый организм по сути, будут идеальным, контролируемым обществом, но Джейсу это не нравилось, и, раз Виктор его не слышал, то пора поставить точку во всем этом. Джейс дал себе обещание не отступать от своего решения, чтобы не случилось — он не хочет больше участвовать в том, что задумал Виктор, он не одобряет этого и не поддерживает, и пусть ему больно от того, что он не может донести до друга это словами, он должен это прекратить. Да, его сердце заходится в быстром ритме отчаяния, холодный пот стекает по его вискам и спине, заставляя одежду неприятно прилипать, он чувствует неимоверный зуд в бороде, которого не должно быть, и который явно лишь ещё одна реакция на сильный стресс, он тревожится, кажется, сильнее, чем когда либо, понимая, что это его решение может все изменить, по крайней мере, он потеряет друга, того, кого считал близким, и они пойдут разными путями, которые, как предполагает Джейс, больше никогда не пересекутся. — Виктор, нам нужно поговорить. — заходя в комнату, стараясь не смотреть на друга, что даже внимания на него не обращает, сжимая и разжимая кулаки в попытке успокоиться и быстро, тяжело дыша в жалкой, бесполезной попытке восстановить дыхание, строго говорит Джейс, привлекая внимание к своей персоне своим глубоким голосом, который он всеми силами старается держать в норме, чтобы тот не срывался на писк или шепот, не выдавая его истинной тревоги. — Я занят, Джейс. — сухо и безэмоционально сказал Виктор, даже не поворачивая на него голову — он не хотел упускать возможности работать, особенно сейчас, когда хэкстек буквально подарил ему тело без этой безграничной боли, когда у него теперь было время, и, что главное, силы, чтобы, после времени проведенном в «заточении», привести в исполнение свой план о создании настоящей утопии, в которой все были бы счастливы. Пусть Джейс не разделял его мнения, пусть не видел того же, что видел он, пусть Джейс пытался донести до него, что его идея — эгоистичный и опасный бред, в котором он не желает принимать участия, Виктору было все равно — Джейс всегда был на его стороне, хотел он того или нет, Виктор знал о своем влиянии на него и, если потребуется, мог этим воспользоваться, но Джейс, как он предполагал, и так не будет слишком уж сопротивляться — он ведь показал ему часть своей идеологии, дал ему время ее понять, Джейс просто не может отказаться от той утопии. — Это важно, а когда я говорю, что это важно, будь добр меня выслушать. — достаточно строго и серьезно, не оставляя места для возражений, говорит Джейс, сжимая и разжимая кулаки, стараясь справиться с невыносимой горечью в собственной грудной клетке от чужого пренебрежения и игнорирования, на которое он начал обращать внимание лишь недавно, и ему приходится сделать паузу и глубокий вдох, чтобы продолжить, не обращая внимания на то, слушает его Виктор или нет, но лучше бы ему слушать. — Я хочу прекратить это все. — эта фраза далась с трудом, но она была важной, все такой же строгой и серьезной, сразу же обозначающей границы без всяких заиканий и отговорок, а остальное, как надеялся Джейс, приложится, пусть сердце грохотало в груди, отдаваясь набатом в ушах, но он буквально заставил себя продолжить. — Ты можешь делать все, что хочешь, все, что считаешь нужным, но без меня — я не принимаю твою идеологию, я не принимаю твою утопию, я ее не желаю, и если ты не слышишь меня, то скажу по-другому. — Джейс говорил твердо и четко, не то, чтобы он репетировал эту речь, но эти строгие, оглушающие слова, повисшие в небольшой тишине, которая повисала каждый раз, когда Джейс делал паузу, потому что Виктор его не перебивал и вообще, кажется, не дышал, пока он говорил, отдавали болью и горечью, но в тоже время абсолютной и глубокой уверенностью, и Джейс делает паузу, переводя дыхание и собираясь с силами, слыша лишь то, как бьётся сердце, отдавая в ушах, и он не слышит ничего, помимо этого. — Иди по своему пути сам, без меня. — эти слова повисают в тишине на какое-то время, которую прерывает разве что сбитое дыхание Джейса, в то время как Виктор, кажется, пытается осмыслить все то, что он вообще сказал, прежде чем разогнать это образовывающееся напряжение почти что небрежным тоном. — О чем ты говоришь? — почти что фыркая, будто бы услышав что-то до боли глупое, спрашивает Виктор, прежде чем вздохнуть, провести рукой по лицу, поправляя отросшие волосы и продолжить. — Ты просто не понимаешь всей прелести моей утопии, Джейс… Мы будем едины со всеми людьми, представь, как это будет — не будет войн, не будет голода, болезней, конфликтов и всего остального, из чего люди буквально созданы… Мы будем единым целым, без ссор, без неточностей, без трещин…и ты должен быть со мной. — с каждым словом Виктор подходил к нему все ближе, он говорил об этом глубоко, спокойно и властно, словно бы стараясь надавить на него и показать, что его решение и мнение единое правильное, но Джейс сглотнул, не поддаваясь ни его напору, ни напускной «божественной» ауре, ведь его бывший друг позиционировал себя едва ли не как божество, сошедшее, чтобы людей на праведный путь направить, лишь сжимая руки в кулаки и хмурясь, когда качнул головой и продолжил стоять на своем, пусть морально для него это было невыносимо сложно. — Ты меня не услышал — я этого не хочу, и это мое окончательное решение. — и пусть у него обливалось сердце кровью при этих словах, пусть он потом пожалеет, пусть ошибётся, но сейчас Джейс выбирает себя и свое моральное состояние, потому что он больше не может так — не может наблюдать за тем, как его друг становится совершенно другим существом с бредовыми идеями, которыми тот даже делиться не собирается, который вбил себе что-то в голову и не желает видеть иной точки зрения, Джейс откровенно устал от него, он больше не может выносить общества Виктора без боли и отчаяния от собственного бессилия и непонимания, от невозможности помочь, и он сдается, возможно, как трус, как жалкий, ничтожный, плохой друг, но так будет лучше для него самого. — Ты не можешь просто уйти, ты не можешь просто оставить меня, ты хочешь оставить позади все то, через что мы прошли. — голос Виктора становился все более опасным и полным злобы с каждым его словом, которое вырывалось из его глотки едва не с рычанием, когда он жестикулировал руками, стараясь убедить Джейса в абсурдности того, что он уходит, и дать понять ему, словно дитя малому, что он прав, а Джейс глубоко заблуждается. — Ты не посмеешь, ты уже принадлежишь мне. — и это Виктор говорит гораздо громче, словно бы само собой разумеющееся, что таковым не являлось, но Виктор говорил об этом так громко, четко и уверенно, словно бы это было аксиомой, но это заявление заставило Джейса вздрогнуть и сильнее впиться ногтями в свою ладонь, чтобы привести себя в чувства и не нарываться на ссору — он не хотел кричать и повышать голос, он пришел сюда не для этого, и пусть чужие слова приносили ему нескончаемую боль, он заставил себя продолжить спокойно и строго, не повышая тона. — Не существует такого понятия, Виктор, не зарывайся. — он прервал его резко, заставив остановиться, словно понимая, что он сказал лишнего, хотя сам Виктор так явно не считал, но Джейсу уже было все равно, что он там считал, чужие слова лишь доказывали, насколько Виктор повяз в своей идеологии, насколько он в нее верит и то, насколько давно он перестал считать Джейса своим другом — он для него что-то само собой разумеющееся, не друг, не тот, на кого можно положиться или кто поможет и бросит все свои дела, чтобы только помочь ему, а просто тот, кто все время рядом и беспрекословно его сопровождает — и это неимоверно задевало, зато отлично демонстрировало то, что разорвать эти отношения было лучшим решением. — Ты сделал свой выбор, я сделал свой. — строго говорит Джейс, не оставляя больше никакого поля для разговора, споров или аргументов, в последний раз взглянув на Виктора, прежде чем закрыть глаза, вздохнуть и постараться отпустить эту часть своей жизни, несмотря на то, как больно это было. — Прощай, Виктор. — и это были последние слова, полные холодной нейтральности, а не теплоты и любви, как было раньше, которые Джейс бросил ему, прежде чем развернуться и покинуть это место навсегда, не оборачиваясь. Пусть его глаза горели от непролитых слез, пусть сердце стучало быстро и громко, оглушая его, пусть кровь пульсировала в венах, почти что принося боль, а сам Джейс ощущал холодный пот, стекающий по его спине и вискам, это было к лучшему — он сделал это, и пусть сейчас это неимоверно больно, но он надеялся, что время залечит эту рану, а ему и правда будет лучше так.