Реинкарнация Временного Шинигами

Воздух в подвале магазина Урахары был тяжёлым и спёртым, густо пропитанным запахом палёного олова, озона и старой бумаги. Этот коктейль, знакомый любому, кто хоть раз пересекал порог лаборатории бывшего капитана двенадцатого отряда, сегодня казался особенно удушливым. Пип. Пауза в тридцать секунд. Пип. Прибор, собранный из наспех спаянных медных трубок, мерцающих кристаллов и деталей, отдалённо напоминавших внутренности четвёртого поколения модифицированных душ, отмерял время с монотонностью метронома. Каждый сигнал был не просто звуком. Это был удар крошечного молоточка по натянутым до предела нервам. Киске Урахара не спал третий день. Его полосатая шляпа, обычно лихо сдвинутая набок, сиротливо висела на спинке стула. Рукава белой рубашки были закатаны по локоть, обнажая предплечья, испещрённые следами от химических ожогов и царапинами от острых краёв кристаллов. Перед ним, на массивном дубовом столе, который он лично притащил сюда ещё в первый год ссылки, громоздились горы бумаг. Исписанные, перечёркнутые, скомканные и снова разглаженные листы покрывали каждый свободный сантиметр, свисая на пол, как клочья паутины в логове безумного паука. Формулы, диаграммы, спектральные анализы — всё смешалось в хаотичный, но подчинённый одной-единственной цели узор. Сам Урахара, сгорбившись над центральным пультом, походил на алхимика, проклятого собственным творением. Под его покрасневшими, воспалёнными глазами залегли глубокие тени. Обычная беззаботная улыбка исчезла без следа, уступив место сосредоточенной, почти злой гримасе. Он водил пальцем по строчкам только что распечатанного отчёта, и его губы беззвучно шевелились. — Нет, нет, не годится, — пробормотал он наконец, отбрасывая лист в сторону. Тот, планируя, опустился на пол к своим собратьям. — Эмуляция энергии, что зовётся у них маной, через стандартный преобразователь девятого типа… бесполезна. Совершенно бесполезна. Он схватил со стола кружку с давно остывшим, покрывшимся радужной плёнкой чаем, сделал глоток, даже не заметив вкуса, и продолжил бубнить себе под нос, обращаясь, казалось, к мигающим индикаторам: — Слишком сложно держать нужный поток. Она течёт, как вода сквозь пальцы. До чего же она у них примитивна! Ни тебе спектрального кодирования, ни иерархии уплотнения. Просто сырая, дикая энергия, разлитая в пространстве. Как в каменном веке. Он отодвинул пустую кружку и взял следующую кипу расчётов, на этот раз посвящённую прямому воздействию рейацу на ткань чужеродного пространства. Пробежав глазами по колонкам цифр, он нахмурился ещё сильнее, и на его переносице залегла глубокая складка. — А рейацу… Рейацу, — произнёс он с оттенком мрачного уважения, — в два раза плотнее их маны. В этом-то и загвоздка. Если я попытаюсь подстроить одно под другое напрямую, без буфера, я не открою дверь. Я пробью в их реальности дыру. Сожгу каналы. Эффект будет, как от ядерного взрыва в замкнутом сосуде. Я могу навредить тому миру. И, что гораздо хуже, — он бросил взгляд на осциллограф, где застыла одинокая, едва заметная точка, — я могу навредить тому единственному, что ещё связывает Ичиго с нами. Пип. Тишина снова сгустилась. И в этой тишине, пробиваясь сквозь гул генераторов, прозвенел колокольчик. Динь-динь. Резкий, высокий звук резанул по ушам. Он шёл не из лаборатории, а сверху, из магазина. Кто-то вошёл. Урахара не обернулся. Он замер, прислушиваясь. В это время дня покупатели заходили редко, а друзья… Что ж, друзей он ждал. Шаги — лёгкие, почти невесомые, совсем не похожие на грузную поступь Дзиндты или суетливое шарканье Уруру — прошелестели по деревянному полу магазина и замерли у входа в подвал. — Урахара! — прозвучал голос. Звонкий, с характерной хрипотцой и властными нотками, которые не могла скрыть даже тревога. — Ты здесь? Киске медленно, как старик, разогнул затёкшую спину. Хрустнули позвонки. Он потянулся было за шляпой, но передумал. Сейчас было не до масок. Ленивой, расхлябанной походкой, которая давалась ему сейчас с трудом, он поднялся по ступеням и отодвинул створку. На пороге стояла Рукия Кучики. В земной одежде. В гигае. Простая сиреневая блузка с коротким рукавом, лёгкое жёлтое платье чуть ниже колен и белые балетки. Без капитанской хаори, без перчаток, без меча на поясе. Она выглядела… меньше. Хрупче. И моложе. Почти как в те дни, когда впервые ворвалась в его магазин с требованием выдать ей модифицированную душу. Только теперь в её огромных, широко распахнутых глазах не было праведного гнева. В них, под тонкой коркой самообладания, плескалось отчаяние. Глухое, застарелое, ставшее почти привычкой за эти годы. — Какими судьбами, капитан Кучики? — Урахара привалился плечом к дверному косяку, изобразив некое подобие своей знаменитой безмятежной улыбки. Она вышла бледной. Почти фальшивой. — Давно я вас не видел в гигае. Решили прогуляться по Каракуре? — Есть новости? — она проигнорировала его вопрос, её голос прозвучал напряжённо и требовательно. — Ты уже нашёл Ичиго? Улыбка сползла с его лица. Мгновение он смотрел на неё, и в его взгляде читалась не просто усталость. Читалось бремя. Тяжёлое бремя единственного, кто знает правду и не может её смягчить. Он вздохнул и, отступив в сторону, жестом пригласил её войти. — Проходите, капитан. Не будем стоять на пороге. Он провёл её в лабораторию. Рукия, спускаясь следом, окинула взглядом заваленный бумагами стол, мигающие приборы, груду пустых чайных кружек. Её ноздри едва заметно дрогнули, улавливая запах бессонницы. Она всё поняла без слов. Но ей нужны были именно слова. Урахара, пройдя к центральному пульту, опёрся на него обеими руками, повернувшись к ней спиной. Когда он заговорил, его голос был лишён привычной игривости. Он был тих и твёрд. — Нашёл. Но есть проблемы. Он повернулся к ней, и она увидела его глаза. Красные, воспалённые, с лопнувшими капиллярами. Но смотрели они прямо и честно. — Ичиго Куросаки переродился. В другом мире. Рукия отшатнулась, как от удара. На мгновение ей показалось, что сердце остановилось. В ушах зазвенело. Все эти годы она надеялась, что он где-то здесь, в Руконгае, может быть, потерял память, может быть, скрывается. Но это… это было за гранью. — Что!.. — выдохнула она, и это было не восклицание, а скорее судорожный, сорванный вдох. — Я сам был удивлён не меньше вашего, — Кьёске сунул руки в карманы, его плечи поникли. — Но это факт. Мне удалось засечь его рейацу. Слабое, искажённое, но это он. Его подпись. Однако… Он подошёл к пульту и указал на мерцающий кристалл, от которого раз в тридцать секунд исходил всё тот же монотонный сигнал. — Разрыв, который мне удалось открыть, крайне нестабилен. Это не портал, капитан. Это трещина в реальности. Если сквозь неё попробует пройти кто-либо, обладающий значительным запасом духовной энергии, это может привести к коллапсу. Я не могу предсказать последствий. Это навредит как тому миру, так и нашему. Пространство просто схлопнется, поглотив всё, что окажется внутри. — Как же так?.. — прошептала Рукия. Она не двигалась, стояла, сжимая кулаки, и смотрела на этот проклятый кристалл. А затем Урахара увидел, как по её щеке скатилась слеза. Одна-единственная. Скупая. Она не рыдала. Она просто замерла, и в этом оцепенении было больше горя, чем в любом крике. Её губы дрожали. Её голос, когда она снова заговорила, был тихим, сломленным, полным мольбы: — И что же… нет никакой надежды? Мы просто бросим его там?.. — Я этого не говорил. — Урахара вздохнул и потянулся к шляпе. Надел её, но так и оставил висеть на затылке. — Ничего ещё не потеряно. Я продолжаю изучать энергию того мира. И, надо сказать, добился кое-каких успехов. Он дотронулся до сенсорной панели, и на главном экране возникла схема — сложная, ветвистая, напоминающая одновременно генеалогическое древо и карту звёздного неба. Две точки на ней соединяла тонкая, пульсирующая линия. — Мне удалось стабилизировать микроразрыв. Настолько микроскопический, что его энергии хватило, чтобы провести туда лишь одну сущность. Сущность, чья духовная плотность минимальна в обычном состоянии. — Йоруити, — выдохнула Рукия, и в её глазах на мгновение вспыхнула искра понимания. — Ты отправил Йоруити?! — Именно, — он позволил себе тень улыбки. — В её кошачьей форме переход был… скажем так, менее травматичен. Она присмотрит за Ичиго. Убедится, что он в порядке. И, возможно, найдёт способ помочь мне отсюда. Рукия резко шагнула вперёд. Она схватила его за рукав рубашки, её пальцы впились в ткань с неожиданной силой. Её влажные глаза, теперь горящие решимостью, встретились с его усталым взглядом. — Урахара! Отправь и меня! — потребовала она. — Я должна быть там. Я должна… Ичиго бы сделал так же для меня! Ты знаешь это! Если бы я пропала, он бы разнёс все три мира, но нашёл бы меня! Так дай и мне это право! Урахара не отвёл взгляда. Он смотрел на неё — на эту маленькую, гордую женщину, прошедшую через ад, нашедшую брата, нашедшую себя, — и видел перед собой не капитана, а ту самую Рукию, что когда-то в слезах умоляла его спасти Ичиго в лагере шинигами. Но сейчас его ответ был иным. Мягким, но непоколебимым. — Рукия… — он впервые назвал её по имени, без титула, и от этого его слова прозвучали ещё более весомо. — Послушай меня. Я понимаю. Честное слово, понимаю. Но если я отправлю тебя сейчас, в этом нестабильном потоке, и с тобой что-то случится… Ичиго не простит меня. Никогда. Он высвободил рукав из её хватки и накрыл её ладонь своей. — А кроме того, — добавил он с кривой ухмылкой, — он и сейчас-то меня не особо жаловал. А представь, если из-за меня ты застрянешь между мирами? Да он вернётся с того света исключительно для того, чтобы надрать мне задницу. Он сделал паузу, давая ей время переварить его слова. — Я делаю всё, что могу. Каждую минуту. Я не отдыхал трое суток, и не отдохну, пока не найду решение. Но сейчас, — его голос стал жёстче, в нём зазвенела сталь, — это слишком рискованно. Для тебя. Для Ичиго. Для баланса. Дай мне время. Он выпрямился, поправил шляпу и посмотрел на неё с той непоколебимой уверенностью, которая всегда бесила и одновременно успокаивала. — Но как только появится возможность… как только я смогу открыть стабильный, безопасный проход… даю слово: ты узнаешь об этом первой. Даже раньше, чем Кенпачи. Обещаю. Рукия долго молчала. Она смотрела на него, на его измождённое лицо, на тени под глазами, на багровые прожилки в белках, и видела, что он не лжёт. Этот человек, этот гениальный безумец, и так взвалил на себя неподъёмный груз. И требовать от него большего сейчас значило бы рисковать всем. Она медленно разжала кулаки. Глубоко вздохнула, пытаясь вернуть самообладание. — Я поняла, — произнесла она, и её голос, хоть и дрожал, снова обрёл привычную твёрдость. — Но помни о своём обещании, Урахара. Я не прощу тебе, если ты не сдержишь его. — Разве я когда-нибудь нарушал слово, данное капитану Кучики? — он приподнял шляпу, и в его улыбке промелькнула тень прежнего озорства. — Я слишком хорошо помню, чем это чревато. Ваш брат до сих пор смотрит на меня так, будто прикидывает, под каким углом лучше всего приморозить меня к потолку. Рукия, вопреки всему, едва заметно улыбнулась. Коротко. Горько. Но это была её улыбка. Она повернулась к выходу и сделала несколько шагов, но на пороге остановилась и, не оборачиваясь, бросила: — Береги себя, Киске. Для человека, от которого зависит спасение Ичиго, ты выглядишь просто отвратительно. Урахара тихо рассмеялся — устало, но искренне. — Постараюсь исправить это к следующему вашему визиту, капитан. Колокольчик звякнул в последний раз, возвещая об уходе посетителя. Шаги Рукии затихли в уличном шуме Каракуры. Урахара остался один. Он убрал улыбку, как снимают надоевшую маску, и устало опустился на стул. Подкатил к себе один из приборов — небольшой анализатор спектра, к которому была прикручена наспех собранная приставка для преобразования маны. Экран прибора мерцал, показывая хаотичные всплески. Урахара вгляделся в график, и его лицо снова стало сосредоточенным. — Ничего, — прошептал он, обращаясь не то к прибору, не то к самому себе. — Ты там держись, Куросаки-кун. Продержись ещё немного… Его пальцы снова забегали по клавиатуре, а писк приборов продолжал своё монотонное: Пип. Пауза в тридцать секунд. Пип. Битва за разлом продолжалась. Тридцать минут пешком от магазина Урахары. Рукия шла медленно, не ощущая ни собственных шагов, ни тёплого ветра, ни городского шума. Слова Урахары всё ещё бились в висках: «Он переродился. В другом мире». Она повторяла их про себя, как молитву, как проклятие. Она не заметила, как ноги сами вынесли её к знакомому перекрёстку, к двухэтажному зданию клиники с выцветшей вывеской «Куросаки». Дом. Тот самый дом, где она впервые очутилась в этом мире — слабая, без сил, без Гигая, заточенная в теле школьницы. Дом, где Ичиго встречал её с раздражённым ворчанием, но всегда оставлял дверь открытой. Где комната на втором этаже пахла порошком для стирки и железом. Она замерла перед дверью. Пальцы, сжимавшие ремешок сумочки, побелели. Стук сердца отдавался в ушах глухо, как удары похоронного колокола. «Я должна им сказать. Я должна... но что именно? Что он жив? Что он в другом мире? Что я ничем не могу помочь?» Она не знала ответа. Но знала, что не имеет права пройти мимо. Её ладонь сама потянулась к двери. Три коротких, робких стука. Сначала — тишина. Затем тяжёлые шаги. Дверь со скрипом приоткрылась. — А? Рукия? Иссин Куросаки стоял на пороге. Его широкая фигура, казалось, немного усохла за эти годы. Он не был сломлен — нет. Он держался. Его глаза, всё ещё живые, встретили её с тёплым удивлением. Но в глубине их, в тёмных кругах, залегших под веками, в едва заметной, новой морщине у рта, читалось то, что не могли скрыть ни улыбка, ни бодрый тон. Он всё ещё не отошёл. И, наверное, никогда не отойдёт до конца. — Господин Куросаки... — её голос дрогнул. — Добрый день. Простите, что так внезапно. Он лишь покачал головой и отступил в сторону, освобождая проход. Его губы дрогнули в теплой, почти отцовской улыбке. — Ох, нет, что ты. Всё нормально. Проходи, проходи. Тебе мы всегда рады. — Он повысил голос и обернулся вглубь дома. — Юдзу! Карин! У нас гости! Рукия перешагнула порог. И замерла. Запах дома не изменился. Пахло всё так же — старым деревом, свежевыглаженным бельём и едва уловимым ароматом антисептика, доносившимся из клиники. Но что-то было не так. Что-то неуловимое, что заставило её сердце болезненно сжаться. Тишина. Дом Куросаки никогда не был тихим. В нём всегда кипела жизнь: громогласный смех Иссина, звонкий щебет Юдзу, резкие, но полные заботы окрики Карин. И, конечно, возмущённый голос Ичиго, перекрывающий всё это многоголосие. Теперь здесь царила тишина. Глубокая, ватная, как в храме. Лишь мерное тиканье старых настенных часов в коридоре нарушало её. Из гостиной выбежала Карин. Увидев Рукию, она не остановилась. Она подскочила к ней, едва не споткнувшись о порожек. Её карие глаза — такие же, как у брата, — были широко распахнуты и полны такой отчаянной, голодной надежды, что у Рукии перехватило горло. — Рукия-чан! — выпалила Карин, хватая её за обе руки с силой, неожиданной для её хрупкой фигуры. Пальцы девочки были ледяными и дрожали. — Ты ведь должна знать, что с Ичиго! Он же у вас, правда?! В Сообществе Душ? Он стал шинигами и просто не может вернуться, да?! Скажи, что это так! Пожалуйста! Он ведь скоро придёт?! Мольба в её голосе была такой чистой, такой обнажённой, что Рукия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она смотрела в эти глаза — глаза, которые отказывались верить в смерть, которые продолжали ждать, — и каждое слово, которое ей предстояло произнести, вонзалось в неё тупым ножом. — Карин... — её голос предательски дрогнул. Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как защипало в глазах. — Прости меня... Но я... я не знаю, где Ичиго. Это была ложь. И правда. И то, и другое одновременно. Она знала больше, чем могла сказать. Но сказать это сейчас значило бы разбить последнюю надежду, что ещё теплилась в этих детских глазах. А дать ложную надежду — значило бы предать. Карин продолжала смотреть на неё. Её пальцы, сжимавшие руки Рукии, медленно разжались. Надежда в её глазах не погасла — нет. Она застыла, превратившись в горький, упрямый осадок, который не растворяется ни в слезах, ни во времени. Девчонка опустила голову. Её плечи едва заметно вздрагивали, но она держалась. Как всегда. — Понятно, — прошептала она и отвернулась, чтобы никто не видел её лица. Из кухни появилась Юдзу. Рукия помнила её другой. Смешливой, немного неуклюжей, вечно хлопочущей — настоящий сгусток солнечного света в фартуке. Теперь этот свет погас. Юдзу двигалась бесшумно, словно призрак, расставляя на столе чашки. Её лицо, всё ещё по-детски пухлое, было бледным и бесстрастным. Глаза — пустые, смотрящие куда-то внутрь себя. Она не поздоровалась. Не улыбнулась. Ни слова. Даже не подняла взгляда на гостью. Просто выполняла ритуал — расставить, поправить, подвинуть сахарницу. Её молчание было красноречивее любого крика. С тех пор, как Ичиго похоронили, она не произнесла ни слова. Ни единого. И в этом безмолвии было всё: и любовь, и горе, и вопрос, на который никто не мог дать ответ. Иссин тяжело вздохнул. Этот вздох, казалось, вырвался из самой глубины его души. Он потрепал Карин по плечу и громко, нарочито бодро, произнёс: — Так, девочки, давайте к столу. У нас гостья, не заставляйте её стоять. Они расселись. Иссин во главе стола, Карин рядом с ним, всё ещё с красными, но сухими глазами. Юдзу — напротив, тихая и отстранённая. Рукия заняла место с краю, чувствуя себя чужой в этом доме, который когда-то стал ей вторым. И тут на лестнице послышались шаги. Лёгкие, почти неслышные. Они спускались медленно, с заминкой на каждой ступеньке, словно идущий не был уверен, стоит ли ему появляться. Рукия подняла глаза. Это была Орихимэ. Она стояла на пороге гостиной в простом домашнем платье и фартуке. Её волосы были небрежно собраны в пучок, длинная рыжая прядь выбилась и спадала на плечо. В руках она держала стопку выглаженного белья. Её лицо, всегда такое светлое, такое живое, теперь казалось выцветшей фотографией. Под глазами залегли тени. Улыбка — та самая, ради которой Ичиго когда-то шёл на смерть, — исчезла без следа. Она практически жила здесь. Приходила каждое утро, готовила завтрак, убиралась, помогала Юдзу с домашними делами. Пыталась загладить то, что считала своей виной. Пыталась простить себя. И, судя по её погасшему взгляду, у неё это не получалось. Увидев Рукию, Орихимэ на мгновение замерла. В её глазах мелькнула сложная гамма чувств: узнавание, боль, смущение, стыд. Затем она коротко кивнула — простое, почти формальное приветствие — и молча опустилась на свободный стул рядом с Юдзу. Никто не начинал разговор. Тишина за столом была густой, как кисель. Лишь тихо позвякивали ложки о фарфор, да мерно тикали часы в коридоре. Рукия смотрела на этих людей — на сломленного отца, на двух сестёр, на подругу, ставвшую добровольной сиделкой, — и чувствовала, как внутри неё закипает бессильная ярость на несправедливость этого мира. «Он жив. Он там, за гранью, и, наверное, даже не знает, что они здесь страдают. Что они ждут. Что Юдзу онемела. Что Орихимэ винит себя. Что Карин до сих пор надеется...» Но она ничего не могла им сказать. Ничего, что облегчило бы их боль. Она медленно подняла чашку с чаем, который Юдзу налила ей молча, даже не глядя. И почуствовала, как горячая влага подступает к глазам. Она сморгнула. Не сейчас. Не здесь. Иссин, словно почувствовав её состояние, нарушил молчание первым. Его голос прозвучал неожиданно мягко, без привычной клоунады: — Спасибо, что зашла, Рукия. Для нас... для нас это важно. Знать, что вы его не забыли. — Мы никогда его не забудем, господин Куросаки, — ответила она, и её голос, на мгновение, обрёл прежнюю твёрдость. — Никогда. Карин подняла на неё глаза, и в них снова мелькнула эта упрямая, несломленная надежда, ради которой стоило жить. Ради которой стоило искать. Ради которой стоило бороться. И Рукия дала себе слово: она вернёт Ичиго. Чего бы это ни стоило. Когда с обедом было покончено, Рукия поднялась первой и, не спрашивая разрешения, принялась собирать тарелки. Это было странное, почти забытое ощущение — тёплый фарфор в ладонях, запах остывшего чая и соевого соуса. Когда-то она и подумать не могла, что будет делать нечто подобное в этом доме. Тогда, в самом начале, она чувствовала себя чужаком, беглянкой, обузой. Теперь — почти родной. И от этого было ещё больнее. Иссин тронул Карин за плечо. — Так, боец, пациенты не ждут, — его голос звучал деланно бодро. — Там миссис Танака со своим радикулитом и старик Ямада, который, по-моему, просто хочет, чтобы ему налили чаю и рассказали свежий анекдот. Пошли, поможешь. Карин молча кивнула, бросив короткий, ищущий взгляд на Рукию, и вышла следом за отцом. Её шаги в коридоре звучали тяжелее, чем обычно, словно она несла на плечах невидимый груз. Юдзу растворилась в тишине дома так же бесшумно, как и появилась. Её спина, мелькнувшая на лестнице, была прямой, но какой-то неестественно одеревеневшей, словно она держалась из последних сил. Рукия проводила её взглядом и, сама того не заметив, глубоко вздохнула. Пальцы, державшие мокрую губку для посуды, замерли. Она стояла у раковины, глядя в окно на задний двор, где когда-то Ичиго тренировался с «Дзанпакуто», а Юдзу развешивала бельё на просушку. Теперь там было пусто. Лишь одинокий флюгер, который они с Карин смастерили ещё в начальной школе, тихо скрипел на ветру. — Я помогу, — раздался тихий голос за спиной. Орихимэ подошла неслышно и взяла чистое полотенце. Некоторое время они работали молча — Рукия ополаскивала тарелки и передавала их, Орихимэ вытирала и ставила в сушилку. Их движения были слажены, почти ритмичны, но в воздухе между ними висело напряжение. Натянутое, как струна, ожидание. А потом они поднялись наверх. Комната номер пятнадцать. Табличка на двери всё ещё висела там, где её прибил когда-то Ичиго — нарочито криво, не заботясь о симметрии, но от того ещё более настоящая. Цифры «15» были чуть выцветшими, уголок отклеился и загнулся. Никто не посмел его поправить. Даже притронуться. Дверь скрипнула, открываясь. Внутри ничего не изменилось. Вообще. Воздух был спёртым, но в нём, словно призрак, всё ещё витал запах шампуня, которым Ичиго мыл голову перед школой, и стирального порошка, которым Юдзу застирывала его форму. Постель была застелена — наверное, Орихимэ меняла бельё, но покрывало лежало точно так же, как в тот день. На прикроватной тумбочке — стопка старых «Weekly Shonen Jump». На стене — календарь за тот год, так и не перевёрнутый на новую дату. Рукия обвела комнату взглядом и вдруг задержала дыхание. Шкаф. Тот самый. У стены, с чуть расшатанной петлёй. Тот, в котором она спала, свернувшись калачиком, в те первые, безумные недели, когда каждый звук с улицы казался сигналом опасности, а Ичиго сидел на полу рядом, привалившись спиной к дверце, и ворчал, чтобы она, чёрт возьми, не храпела. Она подошла, сама не осознавая, что делает, и кончиками пальцев коснулась деревянной ручки. От шкафа всё ещё пахло так же. Старым кедром, сухими травами от моли и чем-то неуловимым — тем самым, что она не могла назвать словами, но что мгновенно перенесло её на много лет назад. Тишину развеял голос. — Рукия. Орихимэ стояла у окна, полуобернувшись. Солнечный свет падал на её лицо, но оно от этого не становилось светлее. Её пальцы сжимали край занавески — не нервно, а скорее… ища опору. — Ты ведь что-то узнала, — произнесла она. Не спросила — констатировала. — Иначе бы не пришла. Рукия замерла. Её пальцы всё ещё лежали на ручке шкафа. В висках застучало. «Что мне ответить? Что?» — мысль заметалась, как пойманная птица. Она вспомнила слова Урахары. Его предостережения. Слёзы Карин. Молчание Юдзу. И глаза Орихимэ, которые смотрели на неё сейчас — не осуждающе, но с такой глубиной, что было невозможно соврать. Она медленно развернулась. — Урахара сказал… что напал на след, — голос звучал ровно, но каждое слово давалось с трудом. — Ичиго… он в другом мире. Переродился. Она ожидала крика. Или слёз. Или недоверия. Но Орихимэ лишь медленно, очень медленно выдохнула, словно сбрасывая с плеч невидимую гору. Её глаза оставались широко распахнутыми, но в них больше не было пустоты. Там зажёгся крошечный, робкий, но живой огонёк. — Урахара-сан нашёл его? — прошептала она. — Правда? — Да. — Рукия… — Орихимэ сделала шаг навстречу, и её голос зазвенел, набирая силу, — это ведь значит… это значит, мы можем пойти за ним? Мы можем вернуть его? И вот тут сердце Рукии сжалось в ледяной ком. Она должна была это сказать. Должна была разбить эту надежду, пока та не стала слишком хрупкой. — Урахара сказал — нет, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Это слишком опасно. Разрыв, который он открыл, нестабилен. Если через него попытается пройти кто-то с духовной энергией… последствия могут быть катастрофическими. Для обоих миров. Она видела, как огонёк в глазах Орихимэ дрогнул, но не погас. И тогда, после короткой паузы, Орихимэ сказала то, отчего у Рукии похолодело в груди: — А что, если я… его стабилизирую? Рукия уставилась на неё, не веря своим ушам. — Мои силы, — продолжала Орихимэ, и её голос стал тише, но в нём зазвучала странная, почти пугающая решимость, — тогда, когда Айзен пленил меня… он сказал, что моя сила уникальна. Что моё «отвергание явлений» способно отрицать реальность. Вмешиваться в законы, установленные богами. — Её кулаки сжались, костяшки побелели. — Может быть, я смогу отвергнуть саму нестабильность? Может, это сработает? Рукия смотрела на неё. На эту девушку, которая когда-то боялась собственной тени. Которая заикалась перед атакой. Которая проигрывала каждый учебный бой, но никогда не сдавалась. И которая сейчас говорила о том, чтобы переписать законы реальности, словно речь шла о приёме первой помощи. — Орихимэ… — Рукия шагнула к ней и положила ладони на её сжатые кулаки. — Я прекрасно понимаю, что для тебя значил Ичиго. — Её голос дрогнул, но она продолжила. — Он и для меня важен. Больше, чем я могу выразить словами. Но это, — она сжала её пальцы, — в любом случае слишком опасно. Для тебя. Для него. Для всех. Она заглянула ей в глаза. — Давай подождём. Урахара дал слово. Он не отдыхает третьи сутки, он бьётся над этим, как проклятый. Если кто и способен найти решение — это он. Но если ты сейчас, не дожидаясь, бросишься в этот разрыв… Ичиго никогда не простил бы меня. И тебя бы не простил. Она видела, как внутри Орихимэ борется отчаяние с разумом. Как её плечи напряжены, а губы дрожат, словно она вот-вот сорвётся в крик или слёзы. Но затем, медленно, очень медленно, напряжение начало уходить. Кулаки разжались. Пальцы, всё ещё дрожащие, накрыли ладони Рукии. — Хорошо, — прошептала Орихимэ. — Я подожду. Одно слово. Простое, но весомое, как клятва. Она подняла глаза на Рукию, и в них больше не было ни безумной решимости, ни пустоты. Была только тихая, глубокая, настоящая надежда, которая умеет ждать. Рукия кивнула и, сама не замечая, сжала её ладонь крепче. За окном зашумел ветер. Скрипнул старый флюгер на заднем дворе. Где-то внизу тикали часы, отсчитывая минуты, дни, годы. Но в комнате номер пятнадцать время застыло, пропитанное присутствием того, кого они обе отказывались терять. Орихимэ не собиралась ждать. Она знала это с того самого мгновения, как сжала кулаки в комнате Ичиго и произнесла: «Хорошо, я подожду». Это была ложь во спасение. Ложь, чтобы успокоить Рукию. Потому что Рукия — капитан, воин, человек долга — ни за что не позволила бы ей рисковать. Но Орихимэ больше не могла просто сидеть и ждать. Слишком долго она ждала. Слишком много дней и ночей провела, глядя в потолок, перебирая в памяти каждую мелочь того проклятого вечера: «Возьми манго, они полезны для утреннего настроения». Каждое слово, каждый жест стали кинжалами, которые она вонзала в себя снова и снова. Она больше не могла. И когда дом Куросаки погрузился в тишину, когда дыхание Юдзу стало ровным и глубоким, когда Иссин погасил свет в клинике, а Карин перестала ворочаться в постели — Орихимэ поднялась. Она не кралась. Не пряталась. Она просто вышла — босая, в том же домашнем платье, но с заколкой в волосах, той самой, что подарил ей Ичиго на прошлый фестиваль. Она оставила свои балетки у порога и ступила на холодный тротуар. Асфальт обжёг ступни ночной прохладой, но она даже не заметила. Её взгляд был устремлён вперёд, в темноту улиц, ведущих к магазину Урахары. Она не слышала шагов за спиной, пока не стало слишком поздно. — Орихимэ! Стой! Голос Рукии разорвал ночную тишину, как удар хлыста. Она выбежала из-за угла, запыхавшаяся, бледная, в наспех накинутом поверх пижамы лёгком плаще. Её волосы растрепались, в глазах — паника и стальная решимость одновременно. — Пожалуйста, не надо! — Рукия схватила её за запястье, её пальцы были ледяными и дрожали. — Не рискуй! Ты слышала, что сказал Урахара! Орихимэ не вырывалась. Она остановилась, позволила Рукии держать её за руку, и медленно повернулась. В свете уличного фонаря её лицо было спокойным. Слишком спокойным. Это было лицо не безрассудной девчонки, а человека, который уже всё для себя решил. — Рукия, — произнесла она тихо, почти ласково. — Отпусти, пожалуйста. Она не стала ждать ответа. Аккуратно, но твёрдо высвободила руку и пошла дальше. Рукия, сжав зубы, двинулась следом. Они дошли до магазина в полном молчании. У дверей Орихимэ остановилась. Её взгляд скользнул по знакомой вывеске, по тёмным окнам, за которыми едва угадывался свет далёкой лампы. Она подняла руку — ту самую, с заколкой в волосах — и из её ладони выпорхнули крошечные, светящиеся эльфы «Шун Шун Рикка». Двое из них скользнули к колокольчику над дверью, окутали его сияющей плёнкой. Ещё двое — к замку. Раздался едва слышный щелчок, и дверь приоткрылась почти беззвучно. Орихимэ обернулась к Рукии. В её глазах больше не было ни сомнения, ни страха. Только глубокая, спокойная, нерушимая решимость. — Я должна попытаться. В этих трёх словах было всё. Не только желание спасти Ичиго. Нет. Это было нечто большее. То, о чём она не говорила вслух, но что жило в ней с того самого дня: отчаянная, всепоглощающая потребность сделать хоть что-то. Хоть один поступок, который перевесил бы ту дурацкую просьбу о манго. Который позволил бы ей простить себя. Она скользнула в темноту магазина. Рукия, помедлив лишь долю секунды, метнулась за ней. Подвал встретил их гулом приборов и мерцанием индикаторов. Лаборатория Урахары, обычно залитая холодным светом ламп, сейчас была погружена в полумрак. Лишь несколько аварийных огней горели тускло, да главный пульт, уставленный мониторами, испускал нервное, дрожащее свечение. И — удивительное дело — здесь никого не было. Ни Урахары. Ни Тессая. Ни Джинты с Уруру. Только приборы. Только гнетущая тишина лаборатории. И в центре всего этого — разрыв. Мерцающая, едва заметная трещина в воздухе, похожая на мазок грязного стекла, оставленный невидимой кистью. Вокруг неё суетились датчики, а из динамика, встроенного в главный пульт, раз в тридцать секунд раздавался всё тот же монотонный сигнал. Пип. Рукия, задыхаясь от волнения, забежала вперёд и заслонила собой проход к разрыву. Она встала, расставив руки, словно вратарь перед решающим пенальти. — Орихимэ, нет! — её голос сорвался на крик. — А что, если ты погибнешь?! Ты подумала об этом?! Орихимэ остановилась. Посмотрела на неё — на эту маленькую, гордую женщину, которая столько раз рисковала жизнью ради Ичиго, ради всех них. И медленно, очень медленно, покачала головой. — Если я умру, — произнесла она, и её голос прозвучал на удивление ровно, почти буднично, — то буду надеяться попасть поближе к Ичиго. Рукия замерла. Эти слова, сказанные без пафоса, без бравады, ударили её сильнее, чем любой крик. Она увидела в глазах Орихимэ не безрассудство, не отчаяние. Она увидела ту самую тихую, несокрушимую веру, которую когда-то видела в глазах Ичиго, когда он шёл в бой, заведомо проигрышный. Пип. Пип. Сигнал участился. Раз в десять секунд. Приборы загудели громче, тревожнее. — Ичиго бы не хотел этого, — прошептала Рукия, и её голос дрогнул, предательски выдавая слёзы, подступающие к горлу. — Я знаю. — Орихимэ сделала ещё один шаг. — Но я не могу не попытаться. Ичиго бы тоже попытался! Пип. Пип. Пип. Пип. Раз в пять секунд. Лампы на пульте замигали, переключаясь с зелёного на жёлтый. Где-то в глубине лаборатории что-то заскрежетало, загудело, словно просыпающийся зверь. И тут из тени, от которой они обе ожидали чего угодно, но только не этого, раздался голос. Резкий, хриплый, лишённый всякой игривости: — Что тут происходит?! Урахара возник из бокового прохода, где, оказывается, дремал, уронив голову на груду бумаг. Его волосы были всклокочены, шляпа куда-то подевалась, а в покрасневших глазах горело такое выражение, какого Рукия не видела у него никогда. Паника. Настоящая, животная паника. — Орихимэ?! — он метнулся к пульту, его пальцы забегали по клавишам быстрее, чем когда-либо. — Нет! Не сейчас! Разрыв на пределе! Если ты... — Нет! — перебила его Орихимэ, и её голос вдруг зазвенел так, что даже Урахара на мгновение замер. — Сейчас! Она вскинула руки. Золотистое сияние вырвалось из её заколки, окутало её всю — тёплое, живое, пульсирующее. «Шун Шун Рикка» развернулись в полную боевую форму, но не для атаки, не для защиты. Для чего-то иного. — Шотен Кейшун! — выкрикнула она, и её голос, полный слёз, надежды и абсолютной, неколебимой веры, перекрыл гул приборов. — Я ОТРИЦАЮ! Она не целилась в разрыв. Она не целилась во врага. Она целилась в само понятие невозможности вернуть Ичиго. Золотой свет хлынул из неё волной и ударил в трещину, в разрыв, в эту колеблющуюся рану на теле реальности. Пространство вокруг застонало, заскрежетало. Воздух накалился, запах озона стал невыносимым. Рукия, Урахара, сама Орихимэ — все замерли, ослеплённые вспышкой. А приборы зашлись в едином, непрерывном, оглушительном визге. ПИИИИИИИИИИИИИ! Вечер опустился на замок Роа мягко, почти крадучись, окрасив белокаменные стены в тёплые оттенки охры и розового золота. Дневная суета улеглась. Затихли крики стражников на тренировочном плацу, перестали хлопать двери кухни, даже вездесущие голуби, обычно воркующие под карнизами, угомонились. В воздухе разливался тонкий аромат вечерних цветов, что росли у восточной стены, и едва уловимый запах остывающей каменной кладки. День выдался долгим. Утром — фехтование с Гислен. Полуденный зной — уроки магии с Эрис. После обеда — бесконечные, изматывающие па танцев под неумолимый стук трости гувернантки. Этикет, поклоны, «спина прямее, госпожа Эрис», «не шаркайте, молодой человек». Ичиго чувствовал, как ноют мышцы, но эта усталость была приятной. Заработанной. И всё же, когда солнце коснулось горизонта, он не пошёл отдыхать. Вместо этого он взял свой посох — тот самый, подарок Рокси, с простым кварцевым кристаллом в оправе, — и вышел во внутренний двор. Здесь, в этом тихом углу, который Эрис не использовала для тренировок, а слуги обходили стороной после заката, его никто не беспокоил. Старый каменный колодец, замшелая скамья и широкий пятачок неба над головой — всё, что ему было нужно. Он встал в стойку. Привычную, отработанную тысячами повторений — ещё там, в прошлой жизни, под насмешливым взглядом настоящего Дзангецу. Посох в правой руке, левая — отведена для баланса. Дыхание ровное, глубокое. Взгляд устремлён в бескрайнюю синеву, где уже загорались первые робкие звёзды. — В этот раз должно выйти, — прошептал он, и в его голосе звучала не надежда, а холодная, расчётливая решимость. Он пытался уже несколько дней. Каждый вечер, когда замок затихал, он приходил сюда и пробовал. Пытался вызвать Гетсугу не на эмоциях — не в приступе ярости, не в отчаянии, не в животном страхе за Сильфи, — а осознанно. Хладнокровно. Как когда-то. Но каждый раз, когда он собирал ману в фокусе посоха и направлял её вперёд, следуя знакомому внутреннему импульсу, энергия рассеивалась. Вспышка, искра, дым — и ничего. Золотой полумесяц, что когда-то разрывал саму реальность, рассыпался, не достигнув и половины пути до облаков. Этим вечером всё было иначе. Он чувствовал это. Он закрыл глаза. Медленно вдохнул. Медленно выдохнул. Сосредоточился на потоке внутри — уже не на бурлящей, дикой мане, а на чём-то более глубоком, более знакомом. На той самой энергии, что когда-то звалась рейацу. Она была там, он знал. Задавленная, искажённая, преобразованная этим миром, но — живая. Его. «Я — Куросаки Ичиго. Я — синигами. Я — тот, кто разрывает судьбу». Он распахнул глаза. — Гетсуга... Теншоу! Посох описал короткую, резкую дугу. И мир на мгновение замер. С кончика кристалла сорвался свет. Не багрово-чёрный, как тогда, на маковом поле. Не тот дикий, рваный сгусток, что крушил яблони. Нет. Этот свет был другим. Чистым. Золотым. С едва уловимой, благородной синеватой каймой, трепещущей по краям, как корона лунного затмения. Он вырвался в небо стремительным, идеально очерченным полумесяцем — тем самым, что Ичиго помнил, — и рассёк облака, как нож рассекает шёлк. На мгновение в вечернем небе засияла прореха, наполненная золотым сиянием, прежде чем облака сомкнулись вновь. Тишина. Ичиго опустил посох. Его руки дрожали — но не от слабости. От торжества. Он сделал это. Не на эмоциях. Не в панике. Осознанно. Его сила возвращалась. --- На карнизе старого колодца, в густой тени, отбрасываемой замковой стеной, лежала чёрная кошка. Со стороны могло показаться, что она дремлет, свернувшись калачиком, утомлённая дневной охотой на мышей. Но её жёлтые, янтарные глаза были широко распахнуты и устремлены на мальчика с посохом. «Рудеус...» — мысль пронеслась в её кошачьей голове, быстрая, острая, как удар когтей. Она наблюдала за ним каждый вечер. С того самого момента, как стала «его кошкой». Видела его бесчисленные неудачные попытки. Видела, как он сжимает посох, как напрягаются его плечи, как дрожит воздух вокруг него. И каждый раз, когда он пытался, она чувствовала это. Тонкий, почти неуловимый аромат. Не маны — этого грубого, примитивного потока, которым был пропитан весь этот мир. Нет. Что-то иное. Знакомое до боли. Рейацу. Его рейацу. Слабое, искажённое, но — его. Оно пульсировало внутри мальчика, как сердце, бьющееся под толщей воды, и каждый раз, когда он замахивался посохом, оно пыталось прорваться наружу. «Что же ты хочешь добиться? — думала она, прищурившись. — И почему каждый раз, когда ты пытаешься, от тебя начинает идти рейацу? Ты ведь даже не осознаёшь этого, верно?» И вот — свершилось. Золотая вспышка разорвала сумерки. Полумесяц взмыл в небо, рассекая облака, оставляя за собой сияющий след. Йоруичи дёрнулась, её шерсть на загривке встала дыбом. Глаза округлились, жёлтые зрачки расширились до предела. «Так значит... это правда». Она смотрела на мальчика, который стоял теперь, тяжело дыша, но с улыбкой — той самой, упрямой, мальчишеской улыбкой, которую она помнила, — и в её кошачьей груди что-то дрогнуло. «Это ты, Ичиго. Всё это время... это был ты». Она прикрыла глаза на мгновение, пережидая волну облегчения и радости, что захлестнула её. Как долго она искала. Как долго сомневалась. Как долго гадала — вдруг это просто совпадение, вдруг этот мальчик лишь случайно похож на её пропавшего ученика, вдруг его странная сила — просто аномалия этого мира. «Жаль, что я не могу показаться сейчас, — с сожалением подумала она, покосившись на освещённые окна замка. — Слишком много глаз. Слишком много ушей. Эта Гислен ходит бесшумнее меня, а Филипп... ох, этот змеёныш, кажется, видит даже в темноте. Но я так рада. Так рада, что это ты». Её хвост дрогнул, описывая в воздухе медленный, довольный круг. Она снова посмотрела на Ичиго — и позволила себе крошечную, почти незаметную кошачью улыбку. --- А Ичиго, ещё не отошедший от всплеска адреналина, смотрел в небо, где только что растаял след его Гетсуги. Его грудь вздымалась, сердце колотилось часто и гулко, но он чувствовал не усталость — эйфорию. Чистую, незамутнённую радость. «Получилось. У меня получилось». Это было не просто заклинание. Не просто боевой приём. Это было доказательство. Свидетельство того, что он — всё ещё он. Что Ичиго Куросаки не исчез, не растворился в этом новом теле, в этой новой жизни. Что сила, которую он считал утраченной, всё ещё здесь. Что она возвращается. Медленно, трудно, но возвращается. Он сжал посох обеими руками и позволил себе короткий, тихий смешок — хрипловатый, полный облегчения. И тут тишину разорвал звонкий, пронзительный возглас. — Ого! Это что было?! Рудеус! Это ты сделал?! Эрис возникла словно из ниоткуда. Она вылетела из боковой арки, ведущей в замок, с горящими глазами и растрёпанными рыжими волосами. Её щёки раскраснелись, дыхание было учащённым — видимо, она бежала, заметив вспышку из окна. Платье для танцев, которое она так и не успела сменить после дневных уроков, было помято, а на колене красовалось свежее зелёное пятно от травы — видимо, по пути она обо что-то споткнулась. — Ну... да, я, — ответил Ичиго, всё ещё пытаясь отдышаться. Эрис подскочила к нему, схватила за плечо и уставилась в небо так, словно ожидала, что золотой полумесяц вернётся и исполнит на бис какой-нибудь акробатический трюк. Убедившись, что небо снова чистое и скучное, она перевела взгляд на Ичиго, и в её изумрудных глазах загорелся тот самый, хорошо знакомый ему огонёк. Огонёк жадного, всепоглощающего любопытства. — Научишь и меня этому приёму?! — выпалила она, и её голос прозвучал скорее как требование, чем как просьба. — Это же был удар света! Это Стиль Бога Меча?! Да?! Ты сам его придумал?! Рассказывай! — Нет, — Ичиго покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Это было заклинание. Я сам его только что придумал. И, честно говоря, — он потёр затылок, — я не знаю, смогу ли кого-то ему научить. Оно... особенное. СТУК! Звонкий удар по макушке обрушился на него прежде, чем он успел договорить. Эрис не стала медлить ни секунды. Её кулачок, маленький, но поставленный годами тренировок, прилетел точно в цель. — Ай! Ты чего?! — Ты уж постарайся! — отрезала она, всё ещё держа кулак наготове. Её глаза сверкали. — Ты учитель или кто?! Раз смог сам — значит, и меня научишь! Я не отстану, понял?! Ичиго, потирая ушибленную макушку, посмотрел на неё. На эту несносную, взрывную, невероятно упрямую девчонку, которая когда-то встретила его тумаками и обещанием переломать кости. Которая теперь стояла перед ним, требовала невозможного и искренне верила, что он справится. И, сам того не замечая, он улыбнулся шире. — Ладно, ладно. Постараюсь. Только перестань меня бить. — Это ещё посмотрим! — фыркнула Эрис, но кулак опустила. --- На колодце, в густой тени, Йоруичи наблюдала за этой сценой с лёгким, почти забытым чувством умиления. За эти годы она видела многое. Но видеть, как Ичиго Куросаки получает по голове от рыжеволосой девчонки, которая даже не подозревает, кто перед ней, — это было... почти забавно. Она позволила себе эту короткую передышку. Короткий миг покоя. А затем перевела взгляд на небо. Туда, где за облаками, скрытое от глаз простых смертных, зияло нечто, чего не должно было быть. Брешь. Та самая трещина в реальности, через которую она попала в этот мир. Урахара создал её, чтобы провести сюда одну-единственную сущность — её саму. Тогда она была крошечной, не больше кошачьего зрачка. Но прошло время, и брешь начала расти. Уже три дня, как расширение не прекращалось. Йоруичи смотрела вверх, и её кошачьи глаза, способные улавливать малейшие колебания духовной энергии, видели то, что пока не замечал никто другой в этом мире. Медленное, неуклонное расширение границ разлома. Он пульсировал, как живой, расползаясь по небосводу тусклой, едва различимой паутиной. «Растёт, — подумала она, и её хвост нервно дёрнулся. — И кто знает, хорошо это или плохо? Может, Урахара на той стороне нашёл способ стабилизировать проход. А может...» Она не стала заканчивать мысль. Вместо этого она свернулась клубком, поджала лапы и продолжила смотреть. На мальчика с посохом. На девчонку, что всё ещё что-то требовала, размахивая руками. На замок, погружающийся в ночь. На брешь, что росла над ними, безмолвная и неумолимая. «Как бы то ни было, Ичиго... — её ус чуть дрогнул. — Похоже, твоё одиночество здесь скоро закончится. Хотелось бы верить, что это к лучшему».