Реинкарнация Временного Шинигами

В высоких стрельчатых окнах бального зала клонилось к закату солнце, разливая по натёртому до зеркального блеска паркету густые янтарные лужи света. Воздух, ещё час назад напоённый ароматом воска и старых роз, сейчас дрожал от едва слышной, но въедливой ноты напряжения. Казалось, даже пылинки замерли в косых лучах, боясь лишним движением нарушить хрупкую гармонию. Ичиго, внутренне собранный, как струна, вёл Эрис в очередном па. Её рука — горячая, с привычной мозолью на внутренней стороне ладони от рукояти меча — лежала на его плече уверенно, без прежней дрожи. Она больше не смотрела себе под ноги, не считала шаги. Её изумрудный взгляд, устремлённый куда-то поверх его головы, был рассеян и полон недетского расчёта. За месяцы упорных занятий танец перестал быть для неё пыткой и превратился в ещё один вид боя — тихий, ритуальный, но не менее требовательный к концентрации. Каждый её шаг был выверен, каждый поворот — точен. — Плечи, госпожа Эрис! — раздался скрипучий, как несмазанная дверь, голос учительницы танцев, сухой старухи с лицом, напоминающим печёное яблоко. — Не опускайте! Вы не несёте дрова, вы парите! Эрис едва заметно дёрнула плечом, и Ичиго почувствовал, как её пальцы на его плече сжались на долю мгновения — стальная пружина, готовая разжаться. Он мысленно усмехнулся. Каких трудов стоило превратить эту маленькую фурию в подобие танцующей аристократки! Где-то в глубине души даже зашевелилось что-то похожее на гордость — за неё, за себя, за этот немыслимый компромисс между миром силы и миром красоты. Музыка стихла. Учительница, с видом великомученицы, пережившей особенно тяжёлый эпизод, поднесла к губам надушенный платок и коротко взмахнула рукой. — Отдых, дети мои. Пять минут. Эрис тут же отстранилась, словно её коснулись раскалённого железа, и, не глядя на Ичиго, отошла к высокому окну, где стоял поднос с кувшином ледяной воды и хрустальными бокалами. Движения её были угловаты, в них всё ещё чувствовалась та самая дикая грация, которую не могли вытравить никакие уроки. Она схватила бокал, залпом осушила его и уставилась в сад, на алые пионы, высаженные в виде сложного герба. Ичиго остался стоять на месте, чувствуя, как ноют мышцы спины после часа удержания этой «королевской осанки». Он потянулся, незаметно разминая затёкшее плечо, и сделал вид, что поправляет манжеты, — жест, подсмотренный у Пола, который почему-то придавал ему уверенности. В этот момент тишину зала нарушил звук. Шаги. Мягкие, почти неслышные, но каким-то шестым чувством он уловил, что они принадлежат не служанке и не случайному гостю. Было в них что-то… иное. Та самая, нечеловеческая плавность, которую он помнил по другому миру. Ичиго поднял глаза. Из боковой арки, ведущей в малую гостиную, бесшумно возникла женская фигура. Она не вошла — она материализовалась из полумрака, как призрак, чья плоть лишь слегка задерживала свет. На ней было строгое, до самого горла застёгнутое платье из тёмно-бордового бархата, и длинные, почти до локтей, перчатки из чёрной замши. Волосы — огненно-рыжие, густые, с едва заметной проседью на висках — были уложены в сложную причёску, открывающую высокий, белый лоб. Ичиго перестал дышать. Лицо. Он видел это лицо. Тысячу раз. В коридорах Сейрейтея, в лазарете, в момент самой отчаянной боли, когда оно склонялось над его искалеченным телом с выражением безмятежной, пугающей доброты. Те же мягкие, почти по-детски пухлые щёки. Тот же разрез глаз — тёмных, бездонных, в которых, казалось, отражалась вечность. Та же линия губ, сложенных в благосклонную, ничего не выражающую улыбку. Унахана Рецу. Сердце Ичиго пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, глухо и часто. Ладони мгновенно взмокли. Он ощутил липкий, холодный пот на спине. Инстинкт синигами, переживший смерть и перерождение, взвыл где-то в глубине позвоночника: «Опасность! Не приближаться! Бежать!» Но он заставил себя замереть. Позволил себе один-единственный, глубокий вдох. Обычно это помогало. Но сейчас воздух казался густым, словно сироп. «Это не она. Это не Унахана. Это просто ещё одно зеркало. Ещё одна пародия. Ты знаешь её имя. Это Хильда. Мать Эрис. Просто женщина». Он слышал шепоток слуг о ней — невнятный, почтительный, полный скрытого страха. Её имя произносили с той же осторожностью, с какой в старых домах говорят о привидениях. Она редко появлялась в залах замка, почти не покидала своих покоев, но когда появлялась — воздух вокруг неё сгущался, люди начинали говорить тише и двигаться плавнее, словно боялись вспугнуть нечто опасное. Хильда остановилась у арки, и Ичиго с удивлением заметил, что её взгляд — этот чёрный, всё видящий, пугающе спокойный взгляд — не скользнул по залу, не окинул его оценивающе. Он сразу, безошибочно, нашёл его. И пригвоздил к месту. На мгновение ему показалось, что она смотрит не на него — в него. Читает его мысли, его прошлое, его страх. Вот так же смотрела Унахана, когда его, потерявшего сознание, приносили в лазарет. — Хильда-сама! — голос учительницы танцев сорвался на визгливый фальцет. Она заметалась, как птица в клетке, закланялась, засуетилась. — Какая честь! Ваше сиятельство, прошу прощения, я не ожидала… Хильда не обратила на неё ни малейшего внимания. Она сделала шаг вперёд, и звук её шагов, почти бесшумный, отдался в голове Ичиго как удар колокола. Остановилась в нескольких ярдах от него. Не близко. Но достаточно близко, чтобы он мог разглядеть мелкую сеточку морщин у её глаз, едва заметный изгиб бровей — тот самый, что делал Унахану одновременно ангелом и палачом. — Как успехи у Эрис? — её голос. Низкий, грудной, с бархатистыми нотами, которые, казалось, обволакивали каждое слово, делая его одновременно ласковым и ледяным. Этот голос Ичиго узнал бы из тысячи. Именно так Унахана спрашивала: «Как вы себя чувствуете, Куросаки-кун?» — когда он лежал на операционном столе, а она уже держала скальпель. Учительница танцев, забыв о своём платке, вытерла лоб рукавом. — Очень хорошо, госпожа, — зачастила она, и каждое её слово было пронизано подобострастной радостью. — Госпожа Эрис показывает поразительные результаты! Можно сказать, необычайные! Благодаря юному Рудеусу, я бы сказала, — она указала на Ичиго дрожащей рукой, словно представляя его к награде, — они составляют просто идеальную пару! Слаженность, чувство ритма, взаимопонимание — всё на высшем уровне! При имени «Рудеус» Хильда едва заметно изменилась. Её бровь дрогнула — одно-единственное, микроскопическое движение, которое обычный человек не заметил бы. Но Ичиго заметил. Он всегда замечал такие вещи. Это был жест, который он видел у Унаханы только один раз: когда та узнавала, что её пациент сознательно врал ей о симптомах. Не гнев. Не раздражение. Что-то более глубокое. Брезгливое сожаление. Она цокнула. Тихо, едва слышно. Языком о нёбо. Один короткий, сухой звук, который разнёсся по залу громче любой какофонии. Ичиго не нужно было объяснять, что этот звук означал: «Ты. Ты — причина. Ты портишь мою дочь». Она ничего не сказала. Ни слова упрёка, ни вопроса. Просто цокнула — и отвернулась. Ичиго показалось, что воздух вокруг неё сгустился в ледяную корку, что даже паркет под её ногами покрылся тонкой паутиной инея. Учительница осеклась, замерла с полуоткрытым ртом, поняв, что ляпнула что-то не то, но не понимая — что именно. Она переводила взгляд с Хильды на Ичиго, с Ичиго на Эрис, и казалось, вот-вот испустит дух от страха. Хильда уже повернулась, собираясь уходить. В этот момент Ичиго краем глаза заметил Эрис. Та стояла у окна, застыв с бокалом в руке, и смотрела на мать с выражением, которого он никогда раньше у неё не видел. Это был не детский каприз, не обида на то, что мать не подошла к ней. Это было нечто иное. В её взгляде читалась… настороженность. Ожидание. Как у зверька, который знает, что приближается хищник, и не знает, какую позу принять — защитную или притворно-безразличную. Эрис уже шагнула вперёд, на полпути к матери, её губы приоткрылись для приветствия — «Мама» — но Хильда, даже не повернув головы в сторону дочери, коротко, почти незаметно подняла левую руку. Плавным, отточенным жестом. Ладонь, обращённая к Эрис, чуть развернутая — «стой». «Не сейчас». И без того напряжённые плечи Эрис окаменели. Она замерла на месте, превратившись в статую. В её изумрудных глазах, на мгновение, мелькнула такая глубокая, вымученная боль, что Ичиго почувствовал, как у него самого сжалось сердце. Но лицо её осталось бесстрастным — той самой маской, которую она старательно училась носить на уроках этикета. Хильда, не обернувшись, не бросив ни единого взгляда в сторону дочери, вышла из зала. Бархат её платья бесшумно скользнул по каменному полу, и арка поглотила её, как вода поглощает камень, не оставляя следа. Тишина, повисшая после её ухода, была тяжелой, густой. Учительница танцев ойкнула, схватилась за платок и, пробормотав что-то невнятное о необходимости проветрить зал, поспешно удалилась, оставив их вдвоём. Ичиго стоял неподвижно. Его сердце, наконец, начало замедляться, но в ушах всё ещё стоял звон. Он перевёл взгляд на Эрис. Она не двинулась с места. Стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник так сильно, что костяшки побелели. Бокал в её руке чуть дрожал. — Эрис… — тихо начал он, делая шаг в её сторону. — Не надо, — обрезала она, не оборачиваясь. Голос её был глухим, сдавленным, похожим на скрежет сломанного механизма. — Не надо меня утешать. Ты ничего не понимаешь. Он остановился. Он действительно не понимал. Но он знал одно: это лицо, этот голос, этот жест, эта ледяная отстранённость — они были частью той же самой пытки, что он испытывал каждый день, глядя на «зеркала» вокруг. И сейчас, глядя на сломанную спину Эрис, он чувствовал нечто большее, чем сочувствие. Он чувствовал узнавание. — Значит, — произнёс он после долгой паузы, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и невесомо, — твоя мать тоже не умеет говорить «привет» без того, чтобы не заставить тебя чувствовать себя пустым местом? Эрис дёрнулась, словно её ударили. Медленно, очень медленно, она повернулась к нему. В её глазах, ещё влажных, но уже сухих, горел тот самый огонь, который он так хорошо знал. Огонь, который она всегда направляла на мир — и который, как он только что понял, она ни разу не направила на себя. — Ты… — начала она, и в голосе её дрожала сталь. — Ты не смей говорить о моей матери. Ты вообще ничего о ней не знаешь. — Ты права, — легко согласился он, поднимая руки в примирительном жесте. — Я не знаю. Но, знаешь, — он позволил себе короткую, горькую усмешку, — я знаю, каково это, когда на тебя смотрят так, будто ты — ошибка, которую нужно исправить. Или не замечают вовсе. Эрис смотрела на него, и её выражение медленно менялось. Гнев не ушёл, но в нём появилась трещинка — неуверенность. Она прикусила губу, и этот жест, такой детский, такой непохожий на её обычную воинственность, сделал её почти уязвимой. — Ты… ты тоже? — тихо спросила она, и в этом вопросе не было высокомерия. Был только тот самый, глубокий, спрятанный далеко-далеко страх. — У тебя тоже… родители смотрят так? Ичиго задумался на мгновение. Он вспомнил Иссина — кривляющегося, громогласного, вечно пытающегося его подколоть, но при этом всегда, всегда смотревшего на него с теплотой, которую невозможно подделать. Вспомнил Масаки — её мягкие руки, её глаза, которые видели его насквозь и любили безоговорочно. — Нет, — тихо ответил он, и в его голосе прозвучала та самая тоска, которую он так старательно прятал. — Мои родители… они любили меня. Они всегда давали мне знать, что я для них что-то значу. Эрис отвернулась. Её плечи дрогнули, и он понял, что она пытается сдержать слёзы — те самые, которые она никогда никому не показывала. — Тогда тебе повезло, — прошептала она едва слышно. Ичиго не знал, что ответить. Он просто стоял и смотрел на её спину, на эту прямую, напряжённую, слишком взрослую для десятилетней девочки спину. И внутри него, где-то глубоко, в том самом месте, где жила его боль по дому, зашевелилось что-то новое. Не жалость. Не сочувствие. Что-то более сложное. Понимание. И странное, неожиданное чувство родства. — Эй, — позвал он, и его голос прозвучал почти по-дружески, — а хочешь, я научу тебя одному фокусу? С водой. Успокаивает. Когда совсем тошно. Она медленно повернулась, смаргивая предательскую влагу, и посмотрела на него с недоверием, смешанным с любопытством. — Какому? Он улыбнулся — той самой, нехитрой улыбкой, которую она начала узнавать в последние недели. — Посмотри. Он вытянул руку, и на его ладони, словно по волшебству, начал собираться крошечный водяной шар. Он переливался в закатном свете, перетекал из золотого в розовый, и в нём отражались два лица: одно — мальчишеское, другое — девичье, с рыжими волосами и чуть раскрасневшимися глазами. Эрис смотрела на шар, и в её взгляде, медленно, очень медленно, гасла та боль, что только что была там. Она не улыбнулась. Но её плечи чуть расслабились, а дыхание стало ровнее. — Покажи ещё раз, — попросила она, и в голосе её впервые за этот вечер послышалось что-то, напоминающее надежду. Ичиго согласно кивнул и, не говоря ни слова, выпустил шар в воздух. Тот, послушный его воле, поплыл по залу, отбрасывая на стены крошечные, дрожащие блики, и на мгновение, совсем на мгновение, тени в углах зала отступили, уступая место свету. Вечер опустился на тренировочный двор замка Роа, как тяжёлое бархатное покрывало. Солнце уже скрылось за зубчатыми стенами, оставив после себя лишь багровую полосу на горизонте, медленно угасающую в лиловых сумерках. Воздух, ещё час назад прогретый дневным зноем, сейчас наполнился прохладой, влажным запахом земли и скошенной травы, доносившимся с полей за крепостным рвом. В высоких окнах замка зажигались первые огни — тёплые, маслянистые пятна света, которые дробились в гранях витражей и падали на булыжники двора длинными, колеблющимися полосами. В центре этого двора, у старого дубового пня, служившего им импровизированной мишенью, стояли трое. Эрис, раскрасневшаяся после уроков танцев, всё ещё была в том же лёгком платье, но уже успела перехватить его поясом, чтобы не мешал движениям. Она нетерпеливо притоптывала ногой по плотно утрамбованной земле, сжимая в правой руке новый деревянный меч — наспех принесённый из оружейной, ещё пахнущий свежей стружкой и лаком. Её глаза, изумрудные и яркие даже в сумерках, горели нетерпением и жадным любопытством. — Ну давай же! — воскликнула она, и голос её, звонкий и чуть хрипловатый после долгого дня, разрезал вечернюю тишину. — Ты обещал! Как только закончится этот дурацкий танец, ты покажешь мне свой приём! Не отмазывайся! Ичиго стоял напротив, прислонившись спиной к холодному камню колодца, и чувствовал себя до абсурда неуютно. Он был наставником, учителем, но в этот момент ощущал себя не уверенным бойцом, а скорее Полом — тем самым, который когда-то, запинаясь и путаясь в словах, пытался объяснить ему основы фехтования, а в ответ получал лишь раздражение и непонимание. «Вот так, значит, ты себя чувствовал, отец? — мелькнула у него горькая мысль. — Когда пытался вбить мне в голову то, что сам делал на автомате?» Он вздохнул, оттолкнулся от колодца и сделал шаг к Эрис. — Слушай, — начал он, и его голос прозвучал чуть виновато, — я не уверен, что смогу объяснить это словами. Это… это как дышать. Ты не думаешь о том, как твои лёгкие набирают воздух. Ты просто делаешь это. — Тогда научи меня дышать! — отрезала Эрис, и в её тоне не было ни капли сомнения. — Ты научил меня танцевать. Ты научил меня читать. Ты научил меня складывать воду в шары. Значит, научишь и этому! Ичиго сжал губы, сдерживая усмешку. Какая же она напористая. В этом она была до смешного похожа на ту, чьё лицо носила — на Орихимэ, которая умела быть нежной и тихой, но когда дело касалось защиты близких, превращалась в стальную пружину. Только здесь эта сталь была направлена не вовне, а внутрь, на саму себя. Ладно. Придётся попробовать. — Тогда так, — он подошёл ближе, заглянул ей в глаза, пытаясь найти простые слова. — Представь, что твой боевой дух — это не просто сила. Это вода. Она течёт по твоим рукам, по плечам, по позвоночнику. Ты чувствуешь её? — он коснулся её правого плеча, и она вздрогнула, но не отстранилась. — Это не магия. Это не то, что ты вызываешь заклинаниями. Это живёт внутри. Просто тебе нужно позволить ей выйти наружу. Эрис прикрыла глаза. Её лицо, обычно такое подвижное и выразительное, сейчас застыло в напряжённой сосредоточенности. На лбу выступили капельки пота — видимо, она действительно пыталась почувствовать этот невидимый поток. — Теперь, — продолжил Ичиго, — направь этот поток в меч. Представь, что лезвие — это русло реки. Ты сжимаешь воду, делаешь её тугой, быстрой, острой. Как струю, которой можно резать камень. Эрис сжала рукоять так сильно, что побелели костяшки. Её рука дрогнула, и на мгновение Ичиго показалось, что он видит что-то странное. Вокруг деревянного лезвия, на самой его кромке, пробежала едва заметная рябь. Она была почти прозрачной, как марево над раскалённой дорогой, и длилась лишь долю секунды. Но он заметил её. И по тому, как у Эрис перехватило дыхание, как её плечи напряглись до дрожи, — она тоже почувствовала это. — Эрис! — выдохнул Ичиго, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Кажется, у тебя получается! Не останавливайся! Слушай только свой инстинкт! Он отступил на шаг, давая ей пространство. Эрис сделала глубокий, судорожный вдох, и её глаза, широко распахнутые, но сфокусированные на чём-то невидимом, вспыхнули диким, почти безумным огнём. Она не думала. Она чувствовала. Её руки пошли вверх — медленно, тяжело, словно меч внезапно стал весить в десять раз больше. Мышцы на её предплечьях напряглись, натянувшись под тонкой кожей, как канаты. И в тот миг, когда клинок оказался над её головой, он словно взорвался изнутри. Вспышка. Прозрачный, почти невидимый, но ощутимый как удар грома импульс вырвался из деревянного лезвия и устремился в небо. Он не был похож на Гэцугу — он был грубее, необузданнее, больше похожий на трещину в стекле, чем на изящный полумесяц. И вместе с этим импульсом деревянный меч, не выдержав перегрузки, разлетелся в щепки. Осколки дождём посыпались на землю, а Эрис, потеряв равновесие, рухнула на колени, тяжело дыша и опираясь руками о влажную траву. Ичиго рванул к ней, готовый подхватить, но она уже поднималась сама. В её глазах, всё ещё широко распахнутых, не было ни боли, ни испуга. Только восторг. Чистый, необузданный, детский восторг. — Рудеус! — закричала она, и голос её сорвался на высокий, почти визгливый смех. — Ты видел?! Меч прям взорвался! Это было нечто! Просто нечто! Она подскочила к нему, схватила за рукав, тряхнула так, что у него клацнули зубы. — Да, — улыбнулся он, чувствуя, как внутри него разливается странное, тёплое чувство гордости. — Это действительно было нечто. Не совсем то, что я ожидал, но… эффектно. Эрис, не дослушав, уже развернулась и бросилась к краю площадки, где у каменной ограды стояла та самая, что наблюдала за ними всё это время. — Гислен! Ты видела?! — выпалила она, подлетая к высокой фигуре, прислонившейся к замшелой стене. Гислен — или та, что сейчас называлась этим именем, — стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Её лицо, освещённое лишь тусклым светом факела, было невозмутимым, как у статуи. Но в глазах, в этих узких, янтарных глазах, которые так не вязались с образом суровой воительницы, мелькнула искра. Быстрая, едва уловимая, но живая. Она смотрела на Эрис, и в этом взгляде читалось не просто одобрение. Было в нём что-то более сложное. Изучение. Оценка. Как у кошки, которая наблюдает за мышонком, внезапно проявившим неожиданную смелость. — Весьма не плохо для нового приёма, — произнесла Гислен, и голос её прозвучал ровно, с той же сухой, деловитой интонацией, которую Ичиго знал по всем предыдущим тренировкам. — Ты вложила в удар слишком много силы, и меч не выдержал. Но основа есть. С практикой это станет твоей коронной атакой. — Правда?! — Эрис подпрыгнула на месте, и её рыжие косы, растрепавшиеся во время упражнения, хлестнули по воздуху. — Я буду тренироваться! Каждый день! До ночи! Она рванула к воротам оружейной, на ходу крикнув через плечо: — Я сейчас! Только возьму новый меч! И ещё один про запас! Не уходите! Ичиго проводил её взглядом, чувствуя, как улыбка сама собой расползается по его лицу. В груди разливалось что-то странное, почти забытое. Не гордость за себя. Гордость за неё. За эту девчонку, которая ещё пару месяцев назад била его по голове и обещала переломать кости, а теперь стояла перед ним с пылающими глазами и требовала научить её разрушать реальность. — Ну, и что ты скажешь, наставник? — раздался голос за спиной. Ичиго обернулся. Гислен отделилась от стены и медленно, с той же ленивой грацией, с какой двигалась настоящая йоруичи, подошла к нему. В темноте её глаза казались почти чёрными, но в них, если присмотреться, горело что-то тёплое, почти насмешливое. — Она схватывает на лету, — сказал Ичиго, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — У неё талант. И упрямство, которого хватит на десятерых. — Как у одного моего знакомого, — тихо, почти про себя, произнесла Гислен. Ичиго не расслышал. — Что? — Я говорю, будь с ней осторожнее, — ответила она, и в её голосе проскользнула едва уловимая, странная нотка. — Такая сила, если её не обуздать, может сломать не только меч. Ичиго посмотрел на неё. На мгновение ему показалось, что в её позе, в этом лёгком, почти незаметном наклоне головы, есть что-то до боли знакомое. Что-то, что не вписывалось в образ суровой наёмницы, которую он знал все эти месяцы. Но он отогнал эту мысль. Слишком много странных совпадений за сегодня. Сначала мать Эрис, теперь эта… наваждение. — Спасибо за предупреждение, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но, думаю, она справится. Она сильная. — Да, — тихо, почти невесомо, подтвердила Гислен. — Она сильная. И очень похожа на одного человека, которого я когда-то знала. Ичиго поднял на неё взгляд. В темноте её лицо было трудно разобрать, но он чувствовал, что она смотрит на него не как Гислен. Как кто-то другой. Кто-то, кто знает его настоящего. — На кого? — спросил он, и в его голосе, вопреки его воле, проскользнула настороженность. Гислен улыбнулась. Коротко, почти незаметно. И в этой улыбке, в изгибе её губ, было что-то такое, отчего у Ичиго по спине пробежали мурашки. — На одного очень упрямого рыжего дурака, который вечно лезет туда, куда не следует, и ни за что не сдаётся, даже когда его убивают. Она отвернулась и пошла к выходу из двора, туда, где из дверей оружейной уже выбегала Эрис, размахивая двумя деревянными клинками и крича что-то про «новую попытку» и «теперь точно снесёт ворота». Ичиго остался стоять на месте. Его сердце колотилось где-то в горле. «Упрямый рыжий дурак, который вечно лезет туда, куда не следует…» Он уставился в спину уходящей Гислен, и в его голове пронеслась безумная, почти невероятная мысль. Но он не дал ей оформиться. Потому что если это правда… если это действительно она… значит, она была здесь всё это время. Наблюдала. Следила. И почему-то не раскрывалась. А если это не она… значит, он начинает терять рассудок быстрее, чем думал. — Рудеус! — голос Эрис вырвал его из оцепенения. — Ты чего застыл? Иди сюда! Покажи ещё раз, как ты делаешь этот свой удар! Ичиго тряхнул головой, прогоняя наваждение. Взял себя в руки. Подошёл к ней, взял второй меч, который она принесла, и встал в стойку. — Смотри, — сказал он, и голос его снова стал ровным и твёрдым. — Я покажу тебе ещё раз. Но в этот раз — медленнее. Чтобы ты видела, как я собираю энергию. — Не надо медленнее! — перебила Эрис, и в её голосе зазвенело нетерпение. — Я всё запомню! Просто покажи! И он показал. И она смотрела, не моргая, и её глаза, изумрудные и горячие, впитывали каждое движение, каждое напряжение мышц, каждое биение его сердца. А за спиной у них, у самых ворот, стояла Гислен. Она смотрела на них — на мальчика, который только что выпустил в небо золотой полумесяц, и на девочку, которая уже училась повторять его безумство. И в её кошачьих глазах, глубоко-глубоко, горел тот самый огонь, который она носила в себе все эти долгие годы. «Растёшь, Ичиго. Растёшь. И твоя маленькая ученица тоже растёт. Только бы этот мир не сломал вас обоих». Она развернулась и бесшумно растворилась в темноте, оставив их наедине с сумерками, с деревянными мечами и с той безумной надеждой, что даже в самом искажённом зеркале можно увидеть отражение света. Солнце над Роа стояло в зените, заливая мостовые густым, расплавленным золотом. Выходной день выдался на редкость тёплым даже по меркам Фитоа — воздух дрожал от нагретой каменной кладки, а с рыночной площади доносился приглушённый гул, в котором смешивались голоса торговцев, мычание скота и звон монет. Эрис шла впереди, дерзко задрав подбородок и размахивая тростью с набалдашником в виде волчьей головы — безделушка, которую она купила на прошлой прогулке, но теперь использовала, чтобы указывать путь и отгонять назойливых попрошаек. Её рыжие волосы были заплетены в две тугие косы, перехваченные кожаными шнурками, и каждая прядь блестела на солнце, как полированная медь. На ней было простое дорожное платье тёмно-зелёного цвета, удобное и немаркое, хотя от её обычного гардероба в нём остались лишь дорогая отделка на вороте да пряжка на поясе, украшенная гербом Бореас Грейрат. — Мы идём сначала к оружейнику! — объявила она, не оборачиваясь, и трость её рассекла воздух. — Я хочу посмотреть на тот кинжал с обсидиановой рукояткой! Мне нужен хороший нож для метания! — Ты уже купила два кинжала на прошлой неделе, — заметил Ичиго, идя позади и чувствуя, как от непривычной прогулочной обуви начинают ныть пальцы. — И один из них ты потеряла в тот же день. — Это был не я! Это Гислен уронила его в канаву! — мгновенно парировала Эрис. — Я не бросаю ножи в канавы, — хрипло ответила Гислен, которая, как всегда, шла сзади, молчаливой тенью. — Я бросаю их в цели. — Ну вот и цель была канава! — фыркнула Эрис. Ичиго едва сдержал улыбку. За эти месяцы он привык к их ритуалу — Эрис всегда спорила до последнего, Гислен всегда побеждала молчаливой невозмутимостью. Это было почти семейным. Но сегодня ему нужно было на несколько минут выскользнуть из их компании. Он не говорил об этом вслух, но план созрел ещё две недели назад, когда он впервые зашёл в лавку магических принадлежностей на южной окраине рынка. Подарок на день рождения Эрис должен был стать чем-то особенным. Чем-то, что свяжет их — и его собственное прошлое — с этим миром. Он дождался момента, когда Эрис увлеклась разглядыванием кожаных перчаток у прилавка старого торговца, и, пригнувшись, шепнул Гислен: — Гислен, можешь отвлечь Эрис на пару минут? Мне нужно отойти ненадолго. Гислен бросила на него короткий, цепкий взгляд. В её глазах — тех самых, тёмно-янтарных, что не вязались с грубоватым лицом телохранителя, — мелькнула едва заметная искра. Понимание? Знание? Или просто привычная настороженность? — Не долго, — ответила она так тихо, что Ичиго едва расслышал. Она кивнула и, обойдя его, направилась к Эрис. — Эрис, — произнесла она, и голос её прозвучал громче обычного, — у меня идея. Мне нужно проверить одну вещь в той лавке. Эрис оторвалась от перчаток и посмотрела на неё с недоверием. — Ты? Идея? Ты же говорила, что идеи — это для тех, у кого есть время на глупости. — Это важная глупость, — невозмутимо ответила Гислен. — Идём. И она, положив руку на плечо Эрис, мягко, но настойчиво развернула её в противоположную сторону. Девочка что-то возмущённо пропищала, но сопротивляться не стала. У Гислен был особый дар убеждения — она просто была сильнее. Ичиго не стал ждать. Он быстро, почти бегом, свернул в узкий проулок, где тень от высоких домов создавала спасительную прохладу. Сердце колотилось ровно, но настойчиво. Осталось совсем немного времени. Лавка магических принадлежностей «Травы и Пламя» располагалась в глубине тупика, утопая в ароматах сушёной полыни, ладана и старого дерева. Вход был украшен резными деревянными узорами — переплетённые листья и ветви, в центре которых горел неугасимый, но совсем не обжигающий огонёк. Ичиго толкнул дверь, и колокольчик над ней издал тихий, звонкий перезвон, почти как в магазине Урахары. — А, юный господин! — старик за прилавком, морщинистый и сухой, как старый гриб, приподнял голову. — Опять вы! Я так и думал, что вы вернётесь. Ичиго подошёл к стойке, чувствуя, как внутри разливается странное, знакомое тепло. В этом месте, полном склянок и свитков, пахло тем же, чем пахла комната Рокси в Буэно — тайной и силой. — Здравствуйте, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и по-взрослому. — Вы говорили, что получили новый заказ. Те посохи, про которые я спрашивал прошлый раз. — Да-да, — старик засуетился, исчезнув за деревянной перегородкой. Его голос доносился оттуда, приглушённый, но довольный: — Два изящных посоха из ясеня, с наконечниками из горного хрусталя. Не лучшие, что у меня есть, но для начинающих — самое то. Ичиго сжал кулаки в карманах, чувствуя, как врезаются в ладони несколько медяков, которые он откладывал месяцами. Маленькие, потёртые, но такие важные. Старик вынес два длинных футляра из тёмного дерева. Он открыл их с почти церемониальной торжественностью. Посохи были просты, но красивы. Гладкая, полированная до блеска древесина ясеня, чуть тёплая на ощупь. Наконечники — небольшие, чистые кристаллы горного хрусталя, вправленные в латунные оправы. Они не сверкали так, как драгоценные камни богатых учеников из замка, но в их глубине, если приглядеться, переливался слабый, живой свет. Ичиго протянул руку и коснулся одного из них. Тёплое покалывание — едва заметное, но родное — пробежало по его пальцам. Так же, когда-то, его коснулся посох Рокси. — Отличная работа, — выдохнул он. — Сколько я должен? Старик назвал цену. Ичиго мысленно пересчитал свои сбережения. Хватало. С одним медяком в запасе. Он развязал кошель, высыпал монеты на прилавок — звякнули, дробно и звонко. Старик проворно сгрёб их в ладонь, пересчитал, кивнул. — Ваша, юный господин. — Он протянул ему футляры. — Надеюсь, ваши ученицы будут достойны такого подарка. — Они достойны большего, — ответил Ичиго, принимая футляры. — Но это — самое лучшее, что я могу им дать сейчас. Он вышел из лавки, прижимая футляры к груди, и в горле у него пересохло от волнения. «Учитель дарит ученику посох, когда считает, что обучение завершено». Слова Рокси, сказанные как бы между делом, но запавшие в душу, были для него не просто правилом этикета. Это был ритуал. Посвящение. Мост между прошлым и настоящим. Он шёл по переулку обратно, чувствуя, как солнце щиплет затылок, а в груди разливается странная лёгкость. Он сделает это на её день рождения. Завтра. И пусть она пока не знает, что эта палочка для неё — не просто магический инструмент, а символ того, что она готова идти дальше. Пусть она считает это просто подарком. Главное — сам жест. Он вышел из переулка и оказался на главной улице. Толпа расступилась, и он увидел их — Эрис, которая стояла у фонтана, нетерпеливо постукивая тростью по камню, и Гислен, прислонившуюся плечом к колонне. Эрис заметила его первой. — Ты куда пропал?! — её голос, звонкий и пронзительный, перекрыл гул толпы. Она подскочила к нему, едва не врезавшись в прохожего. — Я уже думала, ты в канаву упал или тебя похитили какие-нибудь мерзкие бандиты! Я хотела звать стражу! Ичиго мысленно перевёл дыхание. Футляры он успел спрятать за спиной — длинные, но узкие, они почти не выдавали себя под полой плаща. — Не стоило, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Я просто отвлёкся. Увидел интересную книгу, зачитался. — Книгу? — Эрис прищурилась. — Ты и книги? Ты же говорил, что терпеть не можешь читать то, что не относится к магии. — Эта как раз относится к магии, — парировал он, чувствуя, как уши начинают гореть. — Очень редкая. Я даже не удержался. Она смотрела на него с подозрением, но, к счастью, Гислен выбрала этот момент, чтобы подать голос: — Эрис, мы идём к оружейнику или нет? Если ты ещё раз начнёшь спорить о том, где он находится, я пойду одна и куплю тот кинжал себе. — Нет! — Эрис мгновенно переключилась, забыв о своих подозрениях. — Это мой кинжал! Ты не смеешь! Она развернулась и, подхватив юбки, устремилась вперёд, оставив Ичиго и Гислен позади. Ичиго перевёл дух. Футляры за спиной нежно грели спину, и в груди разливалось знакомое, почти забытое чувство — чувство предвкушения. Завтра, когда она получит этот подарок, возможно, в её глазах зажжётся тот самый огонь, который он когда-то видел в глазах Рокси. Огонь, который говорил: «Я готов идти дальше». — Не увлекайся, наставник, — раздался рядом низкий голос Гислен. Ичиго обернулся. Она стояла рядом, чуть склонив голову набок, и в её взгляде было то самое выражение — умное, всё видящее, почти кошачье. — Подарки — это хорошо. Но не позволяй им стать бременем. Ичиго замер. Слова Гислен — обычные, простые — почему-то задели что-то внутри. В них было больше, чем простое предостережение. Они звучали как совет от того, кто уже прошёл через это. Кто знает, как тяжело бывает отдавать то, что дорого тебе самому. — Я знаю, — тихо ответил он. — Но это не бремя. Это обещание. Гислен ничего не сказала. Но в её глазах, на мгновение, мелькнула искра — тёплая, почти понимающая. А затем она отвернулась и пошла следом за Эрис, и Ичиго, оставшись на мгновение один, позволил себе выдохнуть. И улыбнуться. Он догнал их уже у лавки оружейника. Эрис стояла у витрины, прильнув к стеклу, и её глаза горели тем самым огнём, который он так хорошо знал. — Рудеус! — позвала она, даже не обернувшись. — Посмотри! Вот он! Кинжал моей мечты! Ичиго подошёл, заглянул в витрину. На бархатной подушке лежал действительно красивый кинжал — с чёрным, как вороново крыло, обсидиановым лезвием, отполированным до зеркального блеска. Рукоять была украшена серебряной инкрустацией, изображающей волчью голову. — Красивый, — признал он. — Но острый? — Конечно, острый! — возмутилась Эрис. — Это же кинжал! Они засмеялись — легко, непринуждённо, как могут смеяться только те, кто уже прошёл через сотню ссор и примирений. А Гислен стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрела на них с выражением, которое трудно было назвать иначе как «кошачье одобрение». Солнце клонилось к закату, окрашивая крыши Роа в багрянец. Ичиго шёл следом за Эрис и Гислен, сжимая в руках футляры с посохами, и думал о том, что, возможно, этот мир не так уж и плох. Возможно, даже в самом искажённом зеркале можно найти отражение надежды. Главный зал замка Роа сиял, как гигантская шкатулка с драгоценностями. Тысячи свечей в хрустальных канделябрах дробили свет на тысячи искр, отражаясь в позолоте лепнины, в зеркалах в резных рамах, в драгоценных камнях на шеях дам и в начищенных до блеска пуговицах кавалеров. Воздух был густым и тягучим — смесь дорогих духов, воска, жареного мяса и перезрелых фруктов из ваз, расставленных на длинных дубовых столах. Где-то в углу играл оркестр — скрипки, виолы и флейты, мелодия которых тонула в гуле сотен голосов. Ичиго чувствовал себя чужаком в этом карнавале. На нём был парадный костюм, сшитый по мерке специально к этому дню — тёмно-синий бархат с серебряным шитьём на вороте, узкие штаны и мягкие сапоги из чёрной кожи. Волосы, всегда торчащие в разные стороны, были кое-как приглажены, и он то и дело поправлял непослушную рыжую прядь, которая норовила выбиться из общей массы. В кармане, прижатый к бедру, лежал длинный футляр с посохом — подарок, который он так и не решился вручить среди всей этой суеты. Он стоял у колонны, стараясь слиться с тенью, и наблюдал. Эрис была в центре зала. На ней было платье из тяжёлого белого шёлка, расшитого серебряными нитями, — оно струилось при каждом движении, как вода, но Ичиго знал, что внутри этого платья сидит та же самая Эрис: взрывная, нетерпеливая, готовая в любой момент сорваться и пустить в ход кулаки. Волосы её были уложены в высокую причёску, украшенную маленькими жемчужинами, но даже сквозь эту аристократическую маску он видел, как напряжены её плечи, как неестественно держится её спина. И он знал почему. Прямо перед ней стоял молодой человек — один из сыновей какого-то графа с восточных земель, высокий, с бледным лицом и глазами навыкате. Он что-то говорил, размахивая руками, и его губы растягивались в самодовольную улыбку. Затем он поклонился и протянул ей руку. Приглашение на танец. Ичиго видел, как Эрис застыла. Как её пальцы, сжатые в кулаки, разжались, а затем сжались снова. Она сделала шаг вперёд и вложила свою ладонь в его руку — механически, как марионетка, которую дёргают за нитки. И они пошли в центр зала, где уже кружились пары. Ичиго мысленно застонал. Танец начался. И с первых же тактов стало ясно, что это катастрофа. Эрис двигалась как деревянная кукла, все её движения были угловатыми, резкими, она то наступала партнёру на ноги, то спотыкалась на ровном месте, и её лицо — то самое, которое только что было надменным, — сейчас пылало пунцовым румянцем стыда и ярости. Она пыталась улыбаться, но улыбка получалась оскалом. — Молодой Рудеус. Голос раздался прямо за спиной, тихий и вкрадчивый, как шаги змеи по траве. Ичиго вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Филипп — в тёмно-зелёном бархатном костюме, с неизменной улыбкой на губах и тем самым взглядом, от которого по спине бежали мурашки. Глаза Ичимару Гина смотрели на него с холодной, оценивающей насмешкой. — Я бы посоветовал вам спасать положение, — произнёс он, делая глоток из бокала с красным вином. — Мой отец, уважаемый Таурус, уже сам не свой от неумения Эрис к простому танцу. Он считает, что это позорит весь род. Филипп слегка кивнул в сторону высокого кресла, установленного на возвышении у дальней стены. Там восседал Таурус Бореас Грейрат — тот самый, чей голос напоминал раскаты грома, чьи усы были больше похожи на кусты, а взгляд — на заряд молнии. Он сидел, сжимая подлокотники кресла так, что дерево трещало, и его лицо, багровое от напряжения, не предвещало ничего хорошего. Рядом с ним, с идеально прямой спиной, сидела Хильда — она улыбалась той самой, ледяной улыбкой, но в её глазах, чёрных как бездна, Ичиго мог поклясться, видел отблеск того самого «цоканья». — Мы же не хотим, — продолжил Филипп, и в голосе его проскользнула едва заметная ирония, — чтобы его гнев испортил праздник, правда? Ичиго понял намёк. Филипп не просил — он манипулировал. Он знал, что Ичиго не сможет отказаться, потому что если Эрис опозорится перед всеми этими вельможами, её репутация будет разрушена. А значит, и планы Филиппа — те самые, о которых он пока не говорил вслух, — тоже. — Хорошо, — выдохнул Ичиго, чувствуя, как внутри закипает раздражение на эту дворцовую игру. — Я выйду. Но только ради Эрис. — Разумеется, — Филипп улыбнулся шире, и его улыбка, такая знакомая по лицу Ичимару, была почти что змеиной. — Только ради неё. Ичиго не стал ждать второго приглашения. Он оттолкнулся от колонны и, пробравшись сквозь толпу гостей, вышел в центр зала. Музыка как раз затихла, и Эрис, раскрасневшаяся, с дрожащими руками, уже собралась бежать, когда он перехватил её за локоть. — Разрешите пригласить вас на танец, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, без тени сомнения. Эрис вздрогнула. Её глаза, изумрудные и влажные от сдерживаемых слёз ярости, встретились с его взглядом. На мгновение в них мелькнуло что-то, чего он не ожидал. Не удивление. Не облегчение. Что-то более глубокое. Благодарность? Или что-то, чему он пока не мог подобрать названия. — Рудеус... — её голос дрогнул, но она, словно автоматически, вложила свою ладонь в его руку. Оркестр заиграл вальс. Медленный, плавный, с тягучей мелодией, которая, казалось, сама обволакивала танцующих, унося их прочь от суеты и взглядов. — Эрис, — тихо, почти шёпотом, произнёс Ичиго, ведя её в центр зала. — Вспомни, как мы практиковались. Слушай мелодию. Не думай о том, что ты должна танцевать. Просто уклоняйся от сильных тактов, как от ударов. Она подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнула искра узнавания. Она кивнула — коротко, почти незаметно. И затем, словно по команде, её плечи расправились, спина выпрямилась, а рука, лежащая на его плече, перестала дрожать. Они закружились. И это был не танец. Это был полёт. Каждое движение Ичиго — мягкое, уверенное, точное — встречало её движение, как клинок встречает клинок в идеальном спарринге. Она не думала, она чувствовала. Она следовала за ним, как следуют за ведущим в бою, и каждый поворот, каждый шаг был идеально выверен, словно они делали это сотни раз. Она не наступала ему на ноги — она парила над паркетом, её платье струилось, как водопад, и на губах, наконец, появилась настоящая улыбка. Не оскал. Улыбка. Гости начали останавливаться и оборачиваться. Шёпот стихал. Даже музыканты, казалось, играли с большим вдохновением, чувствуя, что их музыка обрела смысл. Пары расступались, давая им пространство, и в центре зала, залитом золотым светом свечей, кружились двое — рыжеволосая девочка в белом и мальчик в тёмно-синем, и их танец был идеальным. Ичиго не смотрел на гостей. Он смотрел только на неё. На её глаза, которые горели сейчас не яростью, а восторгом, на её губы, которые шептали что-то неслышное, и на её лицо, которое наконец-то утратило свою надменную маску и стало просто лицом девочки, счастливой в этот момент. Оркестр стих. Ичиго и Эрис замерли в поклоне — он чуть наклонился, она присела, и их руки всё ещё были соединены. На мгновение воцарилась тишина. А затем грянули аплодисменты. Ичиго поднял голову и оглянулся. Гости хлопали — не из вежливости, а искренне, восторженно. Дамы утирали слёзы кружевными платками, кавалеры кивали с одобрением. И в этой толпе он увидел их. Таурус Бореас Грейрат стоял в своём кресле, опершись руками на подлокотники, и его лицо, обычно красное от гнева, сейчас сияло. Он улыбался — широко, во всё лицо, и его усы топорщились, как кусты. — ЭТО МОИ ВНУКИ! — взревел он, перекрывая шум аплодисментов. Его голос прокатился по залу, заставив вздрогнуть даже слуг, стоявших у дверей. — ГОРДОСТЬ СЕМЕЙСТВА ГРЕЙРАТ! Он рассмеялся — громко, басисто, так, что хрусталь в люстрах зазвенел в ответ. И его смех был заразительным. Гости начали смеяться и поднимать бокалы, и в зале повисла атмосфера настоящего праздника. Ичиго покосился на Хильду. Она сидела рядом с Таурусом, и на её лице, наконец, не было той ледяной маски. Она улыбалась — мягко, почти по-матерински, и в её чёрных глазах, пугающих и глубоких, Ичиго не увидел ни осуждения, ни брезгливости. Только тепло. Настоящее, живое тепло. Филипп стоял чуть поодаль, и его улыбка была чуть шире обычного. — Ох, ты заслужил минуту славы, — прошептал Ичиго, чувствуя, как рука Эрис сжимает его пальцы. Она не отпускала его. Всё ещё стояла рядом, и её лицо было обращено к деду, но её глаза — изумрудные и сияющие — смотрели только на него. — Рудеус, — тихо сказала она, и в её голосе, наконец, не было ни приказа, ни каприза. Только благодарность. И что-то ещё, чему он не решался дать название. — Спасибо. Ты спас меня от позора. Ичиго пожал плечами, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — Я просто танцевал. Ты тоже неплохо двигалась. — Я про другое, — перебила она, и в её голосе зазвенела сталь, но не злая. Твёрдая. — Я говорю о том, что ты был рядом. Когда надо. Как тогда, на маковом поле. Как сейчас. Она сделала шаг в сторону, отпуская его руку, и в этот момент Ичиго заметил, как в её ладони, зажатой между пальцами, блеснул маленький гладкий камешек. Прозрачный, с золотой искрой внутри — один из тех, что он принёс из лавки «Травы и Пламя» как заготовку для подарка. Она подобрала его, пока он не видел. — Я хочу, чтобы ты всегда был рядом, — сказала Эрис, и её голос звучал почти детски-наивно, но в глазах горела решимость. — Ты теперь мой учитель. А значит, ты мой. Понял? Ичиго открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент к ним подошёл Таурус, и его рука, тяжёлая, как кузнечный молот, опустилась ему на плечо. — Рудеус! — проревел он. — Отличный танец! Прямо как я в молодости! Эрис, ты слышишь? Этот парень знает, как обращаться с женщиной! — Дедушка! — возмутилась Эрис, но в её голосе не было злости. Только смущение. Ичиго, придавленный тяжестью руки Тауруса, чувствовал, как его сдавливают со всех сторон. Гости подходили, поздравляли, хлопали по плечу. Филипп стоял чуть поодаль, и в его улыбке читалось: «А я ведь предупреждал». Гислен, наконец выбравшаяся из тени, встала рядом с Таурусом, скрестив руки на груди, и смотрела на Ичиго с выражением, которое он не мог прочитать — но оно было странно тёплым, почти материнским. А на возвышении, в кресле, сидела Хильда. Она не подошла. Но её глаза, чёрные и бездонные, встретились с его взглядом через головы гостей. И на мгновение, совсем на мгновение, в них мелькнуло то самое выражение, которое он видел на лице Унаханы в моменты, когда та была довольна. Тёплое, мудрое, чуть насмешливое — и почему-то от этого по его спине пробежали мурашки.