Магическая зона.

Утро началось не с медленного, ленивого просачивания света сквозь решётку, а с оглушительного, грубого грохота. Эти небрежные, тяжёлые удары в стальную дверь камеры были не просто звуком; они были физическим вторжением, разрывающим ткань сна с жестокостью тюремных надзирателей. Пик, чуткий как дикое животное даже в объятиях Морфея, вздрогнул всем телом и сел на своей койке, мгновенно насторожившись. Его сердце забилось с неприятной, знакомой частотой — частотой внезапной тревоги. Джокер, всегда спавший как убитый, лишь рыкнул, похожий на разбуженного медведя, и инстинктивно прижал к себе Сашу. Мальчик, вырванный из безмятежного мира сновидений, испуганно уткнулся лицом в его грудь, стараясь спрятаться от грохочущего мира. – Кому там не спится, блядь? – прохрипел маг в сторону двери, его голос был низким, хриплым от сна и раздражения. Дверь со скрипом, всегда звучавшим как стон умирающего великана, открылась, и в проёме показались двое грузчиков в замасленных, пропахших машинным маслом и потом комбинезонах. Они волокли за собой металлическую раскладушку, которая с оглушительным лязгом билась о косяки двери и неровности бетонного пола. – Приняли, распишитесь, – буркнул один из них, безразличным взглядом скользнув по обитателям камеры и тыча в Пика потрёпанным, замасленным планшетом. Пик, всё ещё находясь в полусне, где границы между реальностью и кошмаром были размыты, механически протянул руку, взял стилус и вывел какое-то каракули в нужной графе. Его разум в это время пытался обработать картину: он, ветеран и одиночка, посреди ночи делит кровать с двумя другими людьми, один из которых — самый опасный и непредсказуемый маг Зоны. Грузчики, казалось, были неспособны удивляться. Они бегло окинули взглядом необычную сцену: работник ГСН в обнимку с объектом повышенной опасности и каким-то пацаном. На их заспанных, апатичных лицах не дрогнул ни один мускул. Здесь, в этом аду, уже ничему не удивлялись. – Кровать для пацанёнка. Где ставить? – спросил второй, его голос был плоским, лишённым всяких интонаций. Он безразлично осматривал тесное, пропитанное запахом пота и пыли помещение. – Там, у стены, – указал Пик, окончательно приходя в себя и стараясь отодвинуться от Джокера, чтобы не выглядеть так… интимно. Грузчики с привычной силой швырнули раскладушку в указанное место. Оглушительный лязг, многократно усиленный эхом камеры, заставил Сашу снова вздрогнуть и сильнее вжаться в Джокера. После этого они так же молча, не сказав больше ни слова, развернулись и удалились, тяжёло хлопнув дверью. В камере воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь звенящим в ушах эхом от недавнего лязга. Трое обитателей смотрели на новое приобретение. Узкая, серная, казённая кровать с тонким, как блин, матрасом. Но для них она значила нечто большее — это было официальное, пусть и молчаливое, признание их нового, абсурдного статуса. Их «семьи». Их странного, хрупкого союза в этом аду. – Ну что, – хрипло проговорил Джокер, первым нарушая молчание. Его голос прозвучал неожиданно громко. – Теперь у тебя своя койка, малыш. Давай застелем эту посудину. Они встали, ощущая скованность в мышцах после ночи, проведённой втроём на одной кровати. Пик, как самый организованный, достал из свёртка, оставленного грузчиками, казённое постельное бельё — грубый, колючий пододеяльник из самой дешёвой ткани, такую же простыню и единственную наволочку. Он бросил пододеяльник Джокеру. – Держи. А я займусь простынёй. Джокер поймал свёрток ткани и посмотрел на него с таким видом, будто ему вручили зашифрованное послание враждебной цивилизации или сложный магический артефакт неизвестного назначения. –И что с этим делать? – спросил он, искренне озадаченный. – Ты никогда не застилал кровать? – не удержался от лёгкого удивления Пик. – В моей прежней жизни, – с лёгкой насмешкой в голосе начал Джокер, – были люди, которые делали это за меня. А здесь… а зачем? Всё равно спать. – Он потыкал в грубую ткань длинным пальцем, как бы проверяя её на прочность. Пик вздохнул, но в его вздохе не было раздражения, скорее — некое подобие снисходительной нежности. Он развернул простыню и начал ловко натягивать её на тонкий, скользкий матрас раскладушки. Его движения были точными и выверенными — сказывался годы армейской дисциплины и жизни в полевых условиях. Саша наблюдал за ним с неподдельным интересом, его большие глаза следили за каждым движением рук Пика. – Смотри, – сказал Пик, обращаясь больше к Джокеру, чем к Саше. – Нужно залезть внутрь, найти углы и как следует натянуть. Чтобы не было складок. Джокер фыркнул, выражая своё пренебрежение к этому бытовому ритуалу, но повиновался. Он развернул пододеяльник, пытаясь найти вход. Проблема была в том, что пододеяльник был старым, много раз стиранным в агрессивных химикатах, и ткань в районе отверстия слиплась, образовав закрытый, на первый взгляд, мешок. Он тряс его, переворачивал, ворча под нос какие-то ругательства, больше похожие на заклинания. – Да тут всё зашито, ёбаный в рот! – в итоге провозгласил он с торжеством человека, нашедшего оправдание своей несостоятельности, и тыча пальцем в неразличимый шов. Пик, к тому времени уже закончив с простынёй, подошёл к нему. –Да не зашито, идиот. Просто ткань слиплась от времени и дурацкой стирки. Дай сюда. Он взял пододеяльник и начал аккуратно, с терпением, которого от него мало кто ожидал, разлеплять края пальцами. Джокер, желая помочь, или просто не в силах оставаться в бездействии, схватился за другой конец и дёрнул с силой, рассчитанной, вероятно, на разрыв магических узлов. Произошло нечто неожиданное и абсурдное. Пододеяльник действительно распахнулся с громким, шелестящим звуком, но импульс от рывка заставил Пика, не ожидавшего такой мощи, сделать неловкий шаг вперёд. Белое полотнище налетело на него, как сеть, набрасываемая на дикого зверя. В следующее мгновение Джокер, пытаясь выбраться из внезапно образовавшегося клубка ткани, сделал неверный шаг и запутался сам. Его рука застряла в одном из углов, голова — в другом, и он, потеряв равновесие, с глухим, мягким стуком рухнул на холодный бетонный пол, беспомощно барахтаясь в белом полотнище, которое теперь больше походило на саван. – Блядь! Вытащи меня отсюда! Я застрял! Я в ловушке, чёрт возьми! – его голос был приглушён тканью, а ноги, торчащие из белого кокона, беспомощно дрыгались в воздухе. Пик замер на секунду, глядя на это сюрреалистическое зрелище: один из самых могущественных магов Зоны, поверженный и обездвиженный обычным казённым пододеяльником. А потом он не сдержался. Сначала это было простое фырканье, попытка сдержать напор смеха. Потом тихий, сдавленный смех, который прорвался наружу, как пар из перегретого котла. И этот смех быстро перерос в настоящий, громкий, давящий, истерический хохот. Он смеялся так, что у него слезились глаза, свело живот, и он вынужден был опереться о стену, чтобы не рухнуть рядом с Джокером. Он не смеялся так от души, так по-настоящему, кажется, никогда в жизни. Все стрессы, все ужасы, все напряжения последних недель нашли выход в этом взрыве чистого, неподдельного веселья. Саша, наблюдавший за всей сценой широкими, испуганными сначала глазами, увидев, как хохочет Пик, тоже захихикал. Его детский, звонкий, чистый смех, похожий на перезвон колокольчиков, смешался с хриплым, сиплым смехом Пика, создавая невероятную, диссонирующую, но прекрасную симфонию. Джокер на секунду затих, слушая их. Затем из глубины пододеяльника донёсся его приглушённый, но уже без прежней ярости голос: –Ах вы, твари… Я тут задыхаюсь в этом текстильном аду, а вы ржёте, как кони на заре! Но в его тоне не было злости. Было что-то другое. Нечто растерянное, глупо-комичное и почти… смущённое. Он сам стал частью этого абсурда. Пик, еле сдерживая новые приступы смеха, подошёл и начал его высвобождать, разматывая, как кокон. Когда голова Джокера наконец показалась наружу, он был красным от усилий и нехватки воздуха, а в его спутанных, ярко-салатовых кудрях торчали белые нитки, придавая ему вид одуревшего клоуна. – Ненавижу это ёбаное бельё, – просипел он, отплёвываясь и с отвращением стряхивая с себя невидимые частицы ткани. В этот момент его взгляд, острый и цепкий, упал на Сашу, который всё ещё заливисто смеялся, держась за живот от боли в боку. В глазах Джокера, только что бывших полными бессильной ярости, мелькнула озорная, почти дьявольская искорка. Быстрым, почти магическим движением, несмотря на только что испытанный позор, он набросил на мальчика край пододеяльника, который всё ещё частично покрывал его самого. – Ага! Попал в моё пододеяльное царство! – провозгласил он с пафосом злодея из старого фильма, заворачивая его, как гусеницу в кокон. – Теперь ты мой пленник, принц Перины! Никто тебя не спасёт! Саша взвизгнул от восторга, а не страха, и попытался вырваться, но Джокер, уже освободившийся, легко удерживал его, начиная щекотать через грубую ткань. Визги смеха Саши стали ещё громче. Пик, наблюдавший за этой сценой с улыбкой, недолго думая, схватил с кровати единственную, его собственную, подушку и со всей силы, с разворота, треснул ею Джокера по голове. Удар получился глухим и звучным. – Выпусти принца немедленно, пододеяльное чудовище! Иначе познаешь гнев королевской гвардии! Так началась Великая Подушечная Война в камере 178. Джокер, освободив Сашу, схватил другую подушку — ту самую, старую и полупустую, что лежала на его койке, и они с Пиком устроили настоящую битву. Саша, визжа от восторга, бегал между ними, пытаясь уклониться от шлепков и самому попасть по кому-нибудь, для чего ему пришлось использовать свёрнутый в трубочку матрас с его собственной раскладушки. Пыль, годами копившаяся в углах, поднялась столбом, несколько перьев из старой подушки Джокера вырвались на свободу и кружились в воздухе, как снег в миниатюрной, безумной снежной буре. Война велась без правил, с тактическими манёврами за койками, засадками и громкими, нелепыми боевыми кличами, которые придумывал Джокер. Через час, когда все трое, запыхавшиеся, красные от смеха и физического напряжения, совершенно счастливые, повалились на койки, война закончилась безоговорочной капитуляцией усталости. Кровать Саши была, наконец, застелена, хоть и криво, с торчащими во все стороны углами простыни и комом пододеяльника, сбившимся в ногах. Но это было неважно. Мир был восстановлен. В камере пахло пылью, потом и счастьем — редчайший аромат для этого места. Позже, когда за окном, вернее, где-то за толщей бетона, стемнело, и Саша, уставший до предела от переизбытка впечатлений, начал клевать носом, сидя на койке Джокера, маг усадил его поудобнее. –Слушай сказку, – сказал он и, щёлкнув пальцами, создал в воздухе над своей ладонью маленький, светящийся нежным голубоватым светом фолиант. Книга была иллюстрирована движущимися, живыми картинками — крошечные рыцари из сгустков света сражались с драконами, сотканными из теней и бликов. Джокер тихим, бархатным голосом, совсем не похожим на его обычный хриплый рык, начал начитывать историю, которую, судя по отчаянным паузам и полёту фантазии, сочинял на ходу. Это была история о принце, пленённом злым Пододеяльным Королём, и о верном маг-призраке, который отправился его спасать. Саша, прижавшись к его тёплому боку, слушал, заворожённо глядя на магические картинки, танцующие в воздухе. Его веки становились всё тяжелее. Через пятнадцать минут его дыхание стало ровным и глубоким, а тело полностью обмякло. Он уснул с полуоткрытым ртом, а маленькая светящаяся книга медленно растворилась в темноте. Джокер осторожно, с неожиданной для такого грубого человека нежностью, переложил его на его собственную, свежезастеленную, хоть и ужасно криво, кровать и накрыл одеялом, тщательно расправляя края. Он постоял над ним секунду, глядя на спящее, безмятежное лицо, на тёмные ресницы, лежащие на щеках, затем повернулся к Пику. Пик сидел на своей койке, прислонившись спиной к холодной стене, и наблюдал за ними с тем же тёплым, щемящим чувством, что и накануне. Это чувство было сложным — в нём смешивались отцовская нежность, братская привязанность и что-то ещё, более острое и смутное. Он улыбался, и эта улыбка была немного грустной, но искренней. Джокер подошёл к нему. Вместо того чтобы остаться стоять, он присел на корточки так, чтобы их лица оказались на одном уровне. В тусклом свете одинокой лампы, вкрученной в потолок, его глаза горели серьёзным, тёмным, почти чёрным огнём. Весь его прежний шутовской настрой испарился, сменившись интенсивной, почти физически ощутимой концентрацией. – Пик, – прошептал он так тихо, что это было почти движение губ, шепоток, предназначенный только для одного человека. – Что? – так же тихо, почти беззвучно, отозвался Пик, чувствуя, как по его спине пробежали мурашки. – У меня встал, – откровенно, без обиняков, сказал Джокер, его взгляд был тяжёлым, прямым и полным нескрываемого желания. – С того момента, как ты начал хохотать, как ненормальный, над моим позором. И до сих пор. Блядь, Пик, я не могу думать ни о чём другом. Давай куда-нибудь пойдём. Поможешь мне с этой… насущной проблемой. Пик почувствовал, как горячая волна крови приливает к его щекам, но он не отвёл глаз. Он видел в этом взгляде не только похоть, но и ту самую уязвимость, которую Джокер показывал только в такие моменты. Он кивнул, коротко, почти неразличимо. Затем встал, его движения были немного скованными. Он бросил последний, проверяющий взгляд на спящего Сашу, убедился, что тот укрыт и ничто ему не грозит, и вышел из камеры в тёмный, продуваемый сквозняками коридор. Джокер последовал за ним, бесшумно, как тень. Дверь камеры тихо закрылась, оставив ребёнка спать в их общем, новом, хрупком доме. А два его «родителя», связанные странными, болезненными, но невероятно прочными узами, отправились в тёмные, безлюдные лабиринты Зоны, чтобы решить свои взрослые, очень насущные и жгучие проблемы. Peak_and_Joker_porn