The Nameless

Хлопок был не громким. Не таким, что рвёт перепонки и оставляет в ушах звон. Нет. Он был почти жалким в своей будничности, похожим на то, как школьный учебник падает на пол. И всё же после него — всё изменилось. Как будто сама ткань воздуха ссохлась и сжалась, перестала быть прозрачной, стала вязкой, тугой, непригодной для дыхания. Пространство вокруг словно придавили к земле, согнули, изломали; в нём больше не было свободы. Люди начали двигаться странно, медленно, с какой-то неповоротливой тяжестью, будто каждый шаг давался сквозь болотную жижу. Время вдруг растянулось, стало как резина, натянутая до предела, готовая в любую секунду лопнуть и больно ударить по рукам. А Элли стояла посреди этого чужого, внезапно застывшего мира. Она стояла, и её собственное дыхание казалось ей громким, чужим, как будто это дышал кто-то другой. Костяшки пальцев были в крови. Нож выскользнул из руки — или она сама выронила его, уже не осознавая. Кулак другой руки оставался сжатым, так сильно, что ногти впились в ладонь. Но и эта боль тоже была какой-то ненастоящей, ненужной, как эхо. Она смотрела. Глаза не могли оторваться от рваной дыры в чужой груди. Жизнь уходила оттуда стремительно, как вода уходит сквозь пальцы. И Элли ловила себя на мысли, что ничего не чувствует. Ни облегчения, ни ужаса, ни злости. Только пустоту, ледяную, как утренний туман. Но когда это было? Давно? Недавно? Может быть, вчера. Или десять лет назад. Элли уже не знала. И от этого неведения становилось только страшнее. --- Поздняя ночь. Стол, заваленный бумагами. Запах чернил, дешёвого кофе, что-то ещё — казённое, холодное. Голос женщины в форме, хрипловатый, равнодушный, будто давно отработанный: — Откуда ж вас таких привозят посреди ночи... — сказала она, не глядя, устало качнув головой. — Встань прямо. Руки вдоль тела. На камеру смотри. Щелчок. Вспышка. Фотография. Но не та, котрую можно повесить на холодильник, и не та, которую можно спрятать в бумажник и втайне доставать в минуты тоски. Нет. Это был снимок другого рода: холодный, безжизненный, где глаза пустые и лицо обнажено перед бесстрастием чужой системы. Снимок, который будет висеть теперь на бейдже рядом с её фамилией, — её номером, её приговором. --- Комната для переодевания — квадратное белое пространство без окон, без дыхания. В ней будто остановилось время, или может быть, его никогда и не существовало. Лампа над головой лила резкий свет, тот самый, что делает любую кожу болезненно-серой, будто мертвой, глаза тусклыми, а тело чужим. Элли стояла, полураздетая, и думала, что сама мысль о наготе теперь казалась унижением. Спортивный лифчик, трусы. И ничего больше. Липкий страх поднимался от груди к горлу, оседал в ямке между ключицами, словно тяжёлый ком. На металлическом столе перед ней лежало всё её будущее — унылый комплект: бельё, рубашка, брюки цвета тухлой горчицы, постельное белье. Незнакомое, без запаха и тепла. Всё. Это конец? — Снимай быстрее. Элли не спешила. Стояла неподвижно, как будто сама пыталась задержать мгновение, отодвинуть ту черту, за которой останется только пустота. «Ещё минута, — думала она. — Ещё хоть одна минута там, где я - ещё я». Она вдохнула и сняла. Воздух словно охладился. Или это был чей-то взгляд, что полоснул по коже, как нож. — Повернись, присядь, раздвинь, покашляй. Голос женщины звучал, как из автомата: бесстрастно, машинально. Но именно эта мёртвая холодность была страшнее всякой злобы. Уильямс прищурилась, пытаясь разглядеть имя на бейдже надзирателя, но свет ещё сильнее резанул по глазам. Элли сделала, как сказали. И внезапно представила: если так будет каждый день... если это и есть теперь её жизнь... тогда — что останется от неё самой? --- «D.O.C.» на спине. Карточка на груди. Здесь никого не зовут по именам. Здесь имена стирают, словно они мешают. Имя часть тебя, если ты его забудешь - ты перестанешь быть собой. Здесь остаются только номера и фамилии. Элли повели по коридору. Он был длинным, тёмным, как ночь без сна, как кошмар без возможности проснуться. Потёртый пол со старыми пятнами, что никто уже не пытался стереть. Стены в царапинах, в пятнах, в следах чьих-то ладоней. Или ботинок. Или крови. Здесь не было различий — всё перемешивалось в один вязкий осадок. За каждой закрытой дверью воздух становился тяжелее. Казалось, сама тюрьма дышала медленно и глубоко, втягивая в себя Элли. Камень ложился на сердце. Ком стоял в горле. Охранница неподалеку — высокая, широкоплечая, с собранными в тугой узел волосами. В ухе наушник. В глазах скука. Она даже не повернула головы в её сторону. Вела её, как несут вещь. Не человека. Вещь. И это осознание вдруг полоснуло Элли по сердцу: отсюда не уйти. Здесь никто не будет смотреть на неё, как на живое существо. --- Тюрьма не пахла страхом. Страх имеет запах острый, кислый, как человеческий пот в жаркий день. Нет... Здесь было что-то другое: аромат выдохшихся и опустошённых людей, застоявшегося воздуха, дешёвой еды, иногда — ужасного кофе. Или забитого туалета. За поворотом - взгляды. Они падали на неё сквозь решётки, липли к телу, царапали кожу. Кто-то смотрел в глаза, кто-то ниже. Жадно и нагло, словно уже примеряли её на себя. Свист. Следом хриплый голос: — Новенькая... за что загребли? Охранница даже не обернулась. Элли тоже не ответила. Шла дальше. И глаза её были пусты. Где та девочка, которая когда-то смеялась, которая могла уколоть словом, могла даже среди руин бросить колкость и похихикать? Где она? Ничего не осталось. Только шаги, отделявшие её от свободы. И только мост, ведущий в пропасть. Позади — пепел. --- Камера оказалась как в фильмах. Две койки, стол и унитаз. Стены в надписях, царапинах и следах — словно сама жизнь пыталась оставить хоть какой-то знак. Элли опустилась на нижнюю койку. Знала, что так нельзя. Нижние кровати — всегда за старшими. Но сил не было. Усталость пересилила страх. — Привыкай, — сказала себе Элли. — Ты — не человек. Ты — номер. Живи, как номер. Снаружи кто-то засмеялся. --- Тот вечер был странно тих. Никто не пришёл. Ни с угрозами, ни с расспросами. Но за стенами жила своя жизнь: крики, смех, чьи-то шаги, стук кулаком. Где-то пели, плакали по-детски, как будто не тюрьма это вовсе, а дурной сон. Может быть, так оно и было — сон, от которого нет пробуждения. Элли не плакала. Она уже знала: плакать — значит признать, что тебе есть что терять. А у неё всё давно сгорело. В столовой, куда вела её безысходность и привычка повиноваться распорядку, Элли ощутила ту же тяжесть, что и во всём этом проклятом месте. Воздух был спертым, будто каждый вдох требовал усилия; пахло разогретыми до безликости блюдами, влажной тряпкой и нервами сотен женщин, которые, сидя за длинными металлическими столами, старались выглядеть сильнее, чем были на самом деле. Железный звон ложек и пластиковых подносов сливался в гул, в котором различались смех, ругань и редкие тихие разговоры, где каждая интонация могла стоить чьего-то места, уважения или даже жизни. Элли взяла поднос, не глядя, что ей положили, — еда здесь явно только из необходимости, а не для наслаждения. Но как только она повернула голову, ища свободное место, взгляд её остановился на девушке, сидящей чуть в стороне, не в самой гуще толпы, но и не на периферии, — будто она владела этим пространством и не нуждалась ни в чьём согласии. Рыжевато - красные волосы, коротко остриженные, но растрёпанные так, будто она сама не заботилась о том, как они лежат, светились в тусклом освещении ламп. Её глаза — серые. Резкие и дерзкие, какого-то непостижимого цвета, который то ли бросал вызов, то ли смеялся над тобой ещё до того, как ты успеешь сказать слово. Девушка развалилась на скамейке, небрежно держа в руках вилку, и разговаривала с кем-то через плечо, но именно в её позе, в том, как легко и вольно она занимала место, ощущалась какая-то необоримая сила. Элли почувствовала — что-то шевельнулось в груди, будто её сердце, до того загнанное и сжатое, решило впервые за долгое время отозваться. Но отклик был мучителен: она не имела права чувствовать ничего, кроме злости и горечи. Здесь слабость становилась петлёй. — Эй, — голос этой рыжеволосой резанул её слух, потому что вдруг оказался обращён к ней. Девушка наклонилась вперёд, откинув локоть на стол, и её губы тронула почти насмешливая улыбка. — Новенькая? Элли замерла. Поднос в руках стал тяжёлым, будто свинец. Она не знала, что сказать: слова вдруг рассыпались в голове, как сухая глина. — Ну давай садись — продолжила та, кивая на место напротив. — Не бойся, я кусаюсь только заслуженно. Смех — лёгкий, но в то же время грубый. Элли ощутила, что в горле снова встал ком. И всё же она двинулась вперёд, ставя поднос на стол и опускаясь на скамью. — Я Вай, Вай Лейнс — девушка протянула руку, и в её движении было что-то вызвающее. Уильямс секунду колебалась. Её пальцы дрожали, она чувствовала эту дрожь, проклинаемую ей самой слабость. Но рука сама потянулась навстречу, и в тот момент, когда их ладони сомкнулись, Элли будто обожгло. Вай сжала её пальцы слишком крепко , как будто хотела проверить — не сломается ли. — Ну, да… новенькая — пробормотала она, опуская глаза в миску. Вода с редкими кусками картошки и серыми прожилками мяса отражала её лицо — бледное и мёртвое. "Зачем я сюда пришла? Почему я не осталась одна? Лучше ведь сидеть в пустоте, чем вот так, под чужим взглядом, под прицелом...". Но в то же время — какая-то странная сила тянула её к этой девушке. К наглости. К бесстрашной улыбке. "Она другая… но что в ней? Сила? Безумие? Или просто глупая бравада, за которой та же дрожь?.." — Тебя как зовут? — снова спросила Вай, и голос её был неожиданно мягче. — Элли, — едва слышно сказала девушка. И тут же, внутри, началось мучительное самобичевание: "Зачем я ответила? Зачем я открыла рот? Теперь она будет знать моё имя. Теперь она сможет бросать его, как камень в меня. Теперь я дала ей оружие". — Элли, значит… — протянула Вай, словно пробуя имя на вкус. — Неплохо. Сюда редко попадают с таким именем. Здесь в основном Джессики, Мэри, да всякая серость. А ты — Элли. Эти слова вдруг отозвались в ней странным теплом. "Неужели это похвала? Или она просто играет? Шутит надо мной? Ах, глупая, глупая! Ты же знаешь: здесь любая улыбка — это капкан, мягкость — обман. Она что-то хочет от тебя. Выведет тебя в центр зала, как клоуна, и все будут смеяться. А ты всё равно сидишь. Всё равно слушаешь и ловишь каждое слово". — Ты давно здесь? — спросила она вдруг сама, и удивилась: "Зачем? Зачем я говорю? Разве мне мало собственных мыслей? Нет… я хочу услышать её. Я хочу, чтобы она говорила. Чтоб её голос хоть на мгновение заглушил этот нескончаемый шум в голове". — Достаточно, чтобы знать: здесь быстро либо ломаешься, либо учишься кусать первой, — ответила Вай, и её глаза блеснули хищно. Элли почувствовала, как дрогнуло сердце. "Вот она, сила… того, чего у меня нет и никогда не будет. Я — слабость, я — тень. А она — огонь. И если подойду ближе, он сожжёт меня. Но… почему же я не могу отвести взгляд? Люди так давно не относились ко мне хорошо. — Ну и жрачка...согласись же? — сказала Вай и ткнула вилкой в бесцветное пюре. Уильямс молчала дольше, чем нужно. Она чувствовала, как внутри неё сражаются два голоса: один требовал спрятаться, замкнуться и исчезнуть; другой — дикий, горячий, давно забытый тянул её навстречу к человеку, словно к последней искре тепла в промозглой пустыне. — Привыкай, — продолжила Лейнс глухо. — Тут всегда так. Вай прищурилась. Глаза её, серые и ясные, смотрели прямо, не отводя, как будто хотели расколоть панцирь Элли. Сердце Уильямс снова сжалось. В этих словах была простая шутка, но в них же — нечто большее, будто Вай бросала ей верёвку в омут, где та тонула. Не смей верить. Не смей тянуться. Это же тюрьма, здесь нет друзей, нет спасения. Тут всё гниёт, даже души. И всё же Элли подняла глаза. На мгновение, как удар молнии, их взгляды встретились. И в этом взгляде девушка ощутила странное. Не жалость, ни пустое любопытство, а вызов. Будто Вай говорила без слов: Ты живая. Я это вижу. Не прячься. Разговор пошёл сам собой. Лейнс сыпала колкими замечаниями, шутила, рассказывала отрывки тюремных историй так, будто это были байки из подворотни, а не из мрачных казематов. Элли отвечала коротко, но каждая её фраза будто разрывала внутренние оковы. Она ощущала, как тяжёлые мысли, её вечный приговор самой себе, на миг отступали перед этой яркой, наглой энергией. Неужели возможно снова смеяться?Хоть немного? Хоть на секунду? — с отчаянием спрашивала она себя. Но вместе с тем — и страх. Тяжёлый, ледяной. Если позволю себе это, впущу её — значит ли это, что я снова обреку кого-то? Друга? Как давно я никого не называла своим другом. Моя вина перед прошлым будет только расти? Вай говорила — её голос был грубоват, но в нём звучало что-то тёплое, человеческое, что-то, что зацепило Элли, хотя она и пыталась не подавать вида. Элли отвечала односложно, но внутри неё происходило странное: будто чья-то рука стиснула сердце, заставила его биться чаще, чем нужно. Она не доверяла этому чувству, как не доверяла и самой себе. И вдруг дверь столовой скрипнула — и в этот скрип будто вплелась новая струна, холодная и резкая. В помещение вошла ещё одна новенькая. Высокая, тонкая, сдержанная, с тем лицом, на котором лежала печать чуждой этому месту утончённости. Казалось, она сама не принадлежала этим стенам, а её шаги — лёгкие, выверенные, будто вальсовые, — были слишком неправильными для этого серого, подавленного мира. Вай, до этого лениво ковырявшая ложкой в каше, вдруг замерла. Её взгляд, всегда чуть насмешливый и вызывающий, пронзил воздух и остановился на той девушке. Что-то внутри неё болезненно дрогнуло, и Лейнс сама не поняла — что. Это было похоже на внезапный укол, будто холодное лезвие коснулось груди, а потом зажгло в ней странный огонь. Она нахмурилась, как будто хотела отмахнуться от нелепой мысли, но чувство не ушло — наоборот, оно крепло, росло, и сердце, обычно такое спокойное и уверенное, вдруг предательски сбилось с ритма. — Эй, — заметив это, Элли с подозрением прищурилась, — чего уставилась? Вай резко моргнула, будто вынырнула из глубины собственного сознания, и натянуто усмехнулась: — Да так, — пробурчала она, отводя взгляд, — показалось… Но Элли, хоть и не знала Вай толком, уже ощутила перемену. Та, кто только что была бесстыдной, почти развязанной, вдруг стала другой — настороженной, словно пойманная на месте преступления. И Элли почувствовала смутную тревогу, хотя не могла объяснить себе — от чего? Разве ей самой не всё равно?