The Nameless

Днём тюрьма ревела, жила многоголосым чудовищем, которое топчется в собственном чреве; ночью же её кости трещали в тишине, и каждый звук отзывался эхом в черепе. Вай лежала на узкой койке, раскинув руки, словно распятая на собственных мыслях. Гулкий коридор за дверью стих, и от этого тишина казалась не облегчением, а пыткой — такой, что сильнее любого крика. Она смотрела в потолок, и тот белёсый бетон нависал, как каменная плита, под которой похоронили душу. Казалось, ещё немного — и он рухнет, сомкнётся, оставив её без воздуха. И в этой удушливой пустоте Лейнс неосознанно начала копать внутрь себя. Что такое человек? — спрашивала она мысленно. — Мясо, набитое страхами. Механизм, что скрипит и ломается при первой трещине. Человек — это клетка, и даже если решётки снаружи, настоящая темница всегда внутри. Она знала: психология — не про книги и не про умных профессоров. Нет. Она сама себе была и профессором, и подопытным зверем. Она чувствовала людей нутром — так же, как хищник чует кровь. Но в отличие от него, она умела наслаждаться этим знанием. Видеть, как люди распадаются в руках своих собственных мыслей. Но эта способность имела цену. Потому что каждый раз, когда она подмечала чужую слабость, ей становилось тошно от самой себя. Она была не лучше тех, кого изучала. Может, хуже. Потому что в чужих трещинах она видела собственную. -- И вдруг, среди этого мёртвого безмолвия, где даже собственное сердце казалось излишним шумом, в её сознании всплыло лицо. Чужое, но уже почему-то родное, навязчивое, будто заноза под ногтем, которую нельзя вытащить. Элли. Она сидела тогда в столовой, ссутулившись, и всё в ней было чуждо этому месту: и костяшки пальцев, израненные, будто о камень, и глаза, в которых не отражалось ни света, ни тени — только чёрный, вязкий осадок. Не испугалась — нет. Вай это сразу заметила. Но в её взгляде было что-то хуже страха. Словно человек давно уже утратил право бояться, словно внутри всё выгорело дотла, и теперь не осталось ничего, кроме пустой оболочки, которая ходит, дышит, существует, но не живёт. Вай вздрогнула от этой мысли, потому что именно так она представляла смерть — не моментальную, не яркую, как вспышку, а медленную и тягучую, когда человек гниёт изнутри, оставаясь визуально целым. Уильямс была живым воплощением этой смерти. И, глядя на неё, Лейнс чувствовала что-то похожее на страх. Она редко испытывала такие чувства. Обычно всё сводилось к презрению или любопытству: один заключённый — трус, другой — лгун, третья — сломанная женщина, цепляющаяся за последние крохи человеческого достоинства. Вай знала их все, видела насквозь, как сквозь грязное стекло. Но Элли… Элли будто смотрела изнутри этого стекла. Не объект и не жертва, не трещина — а зеркало. Что же это за сущность? — подумала она, уставившись в потолок, трещина на котором напоминала ей линию человеческой жизни. Разве можно быть таким пустым и при этом продолжать дышать? И тут Лейнс почувствовала, как в груди зародилось странное волнение. Оно не было похоже на симпатию, не имело ничего общего с жалостью. Это было сродни раздражению, но такого рода, когда раздражение не отталкивает, а наоборот — притягивает ближе. Как если бы перед тобой была тайна, которую невозможно разгадать, но именно это делает её невыносимо притягательной. Вай перевела взгляд в темноту под койкой, туда, где тень колыхалась, как живая. В этой тени ей виделось лицо Уильямс: то мрачное, то усталое, то отчуждённое, и вместе с тем в глубине его — намёк на что-то иное, что Лейнс пока не могла прочесть. Она закрыла глаза, и в голове тут же зашумели мысли, как крысы в подполье. Вай анализировала её походку, манеру держаться, то, как Элли молчала. И каждое молчание её, странным образом, кричало громче любого крика. Человек, который не боится говорить, слабее, чем тот, кто молчит, — думала Вай. — Потому что слово — это оружие, а молчание — это крепость. Уильямс же воздвигла вокруг себя стены, которые, возможно, никто не сможет разрушить. Но если разрушить… то что будет внутри? И с этой мыслью Вай ощутила дрожь, не от холода, а от того странного предчувствия, которое редко приходило к ней. Предчувствия, что впереди — не просто очередной день, не просто очередная новенькая, а что-то иное. Что-то, способное вывернуть её саму наизнанку. Она резко поднялась с койки, словно отогнала наваждение, и прошлась по камере туда-сюда, глухо ступая босыми ногами по бетонному полу. Но образ Элли не уходил. Он жил теперь в её голове, как шрам и как та трещина на потолке, что будет гнить и расширяться, пока не рухнет вся конструкция. Вай остановилась у стены. Сырые пятна на бетоне казались живыми, будто в них дышала сама влага, веками въедавшаяся в камень. Она коснулась пальцами, и вдруг её передёрнуло: холод был такой, словно касалась человеческой кожи — холодной, безжизненной, мёртвой. Она отдёрнула руку и усмехнулась — коротко, без радости, с какой усмехаются люди, поймавшие себя на собственном безумии. Смешно. Но и страшно. И тут же, как это всегда бывало, память, как цепная собака, рванула её за горло. Образы хлынули в голову без предупреждения, и остановить их было невозможно. Тюрьма была не первым её приговором. Настоящий приговор она получила раньше, задолго до того, как оказалась в этих стенах. И этот приговор не имел отношения к судье, к документам, к закону. Приговор вынесла сама жизнь. А может, сама она. Она вспомнила — запах крови, тяжёлый, как ржавая железная вода, прилипший к рукам. Лица — нет, лица были смазаны, размыты, будто она боялась их удерживать в памяти. Но чувство силы — да, оно сохранилось. То чувство, когда весь мир сжимается в твой кулак, и ты можешь решать, кто упадёт, а кто выживет. Это было давно, и всё же каждый раз, когда она закрывала глаза, воспоминание поднималось. Лейнс знала, что люди любят придумывать о себе истории: я — честный, я — справедливый, я — жертва обстоятельств. Чушь. Она никогда не врала самой себе. Она знала: её путь начался с кулаков, с ярости, с животного желания не пасть первой. Этим он и должен был закончиться, рано или поздно. Всё остальное — лишь наслоения, маски, которые она надевала, чтобы хоть как-то объяснить себе собственное существование. И всё же, несмотря на эту честность с собой, в её душе всегда жили два голоса. Один говорил: ты сильная, ты выживешь, потому что сильнее прочих. А другой шептал: ты — уже труп, просто ходячий, и все твои силы нужны только затем, чтобы скрыть собственную пустоту. И вот сейчас, глядя в стену своей камеры, Вай вдруг поймала себя на том, что второй голос стал громче. Он шептал так отчётливо, что слова звенели в висках. --- Кейтлин всё ещё не привыкла к тому, что её утро начинается не с запаха свежесваренного кофе и шелеста утренних газет, а с резкого грохота железной двери и хриплого голоса охранника. В первые дни она словно жила в двух реальностях: одна — привычная, где утончённость и порядок были её оружием, где каждое слово взвешивалось, а шаг был отточен; и другая — эта, где шум, грубость и постоянные взгляды в спину стали новой нормой. Ей было странно наблюдать за тем, как легко многие заключённые растворялись в этой среде, будто возвращались домой. Для Кейтлин же всё происходящее оставалось чем-то чуждым и сумбурным, но вместе с тем требующим быстрой адаптации. Она слишком умела наблюдать, слишком чётко подмечала детали, чтобы не понять: здесь выживают только те, кто умеет держать лицо. В столовой, к примеру, она садилась всегда чуть в стороне. Не потому что боялась, скорее — чтобы наблюдать. Каждый поднос, каждое движение рук, даже то, как люди переглядываются — всё казалось ей частью какой-то игры. И она играла в ответ: сдержанность и ровная осанка, лёгкая холодность в глазах. Это производило эффект — к ней пока не лезли, с опаской обходили стороной, принимая за кого-то, кто знает больше, чем показывает. Её прошлое было переплетением точности и риска. Она умела создавать схемы, которые, как часы, работали до секунды, и в этой точности была своя красота. Именно она и подвела — красота всегда манит чужие глаза. Один неверный шаг, один слишком внимательный взгляд, и всё, что казалось неуязвимым, рухнуло. Но в тюрьме, среди женщин с тяжёлым взглядом и резкими голосами, Кейтлин нашла себе странное утешение: здесь всё было предельно честно. Никто не скрывал ярости, обиды или желания власти. И, может быть, поэтому ей было легче адаптироваться, чем она думала. Здесь хотя бы не нужно было носить маску из вежливых улыбок и ложной учтивости. В глубине души Кирамман ощущала — её ум и наблюдательность ещё пригодятся. Она не собиралась растворяться в серой массе. Ей всегда было свойственно держаться особняком, и сейчас это стало её щитом. -- Коридор тюрьмы был длинным и тусклым, с облупленными стенами и лампами, которые мигали. Там редко ходили — именно потому Лора и её подельницы выбрали это место. Кейтлин шагала быстро, стараясь держать спину прямой, не показывать слабости, но каждая тень на стене будто глядела ей в душу. Она почти успела свернуть, как грубая рука схватила её за локоть и дёрнула в сторону. — Куда идёшь, принцесса? — прошипела Лора, запах табака и дешёвого шампуня ударил в лицо. Влажная подсобка встретила запахом гнили и хлорки. Кейтлин ударилась плечом о стену, стиснула зубы, но не издала ни звука. В её голове промелькнула мысль — «вот оно, настоящее начало срока». Лора прижала её к стене, ухмыльнулась: — Думаешь, что здесь всё по твоим правилам? Тут свои законы. Кейтлин ответила молчанием, только глаза её сверкнули — холодно, презрительно. Этого хватило, чтобы Лора сорвалась. Первый удар пришелся на челюсть, он обжёг кожу, оставив след. Чёрт, останется синяк. Девчонки за спиной Лоры засмеялись — тонко, противно, будто гиены. Кейтлин не опустила головы. Даже наоборот — выпрямилась, будто назло. Но Лора уже заносила руку снова, в этот раз сильнее… И вдруг — голос. Глухой, но отчётливый: — А ну отошли, суки. Смех застрял в горле у подельниц. В дверях стояла Вай — руки в карманах, губы искривлены в ухмылке, глаза горели. Та самая ухмылка, которая обещала только одно — сейчас будет больно. — Это не твоё дело, — решила было сдерзить нападающая, но ее голос дрогнул. — Моё, — ответила Лейнс, шагая вперёд. — Всё, что касается её, — моё дело. А ты, — она ткнула пальцем в Лору, — только что влезла. Первый удар Вай прилетел так быстро, что девушка не успела даже поднять руки. Звук — глухой, как если бы мешок муки уронили на бетон. Подельницы пискнули и отпрянули к стенам. Драка длилась считанные секунды, но в этих секундах было столько ярости, будто Лейнс выплёскивала всё накопившееся. Каждый её удар — точный, выверенный, с какой-то животной радостью. Лора, ещё недавно наглая и самоуверенная, теперь корчилась на полу, захлёбываясь собственной кровью. Когда всё кончилось, Вай отряхнула руки и повернулась к Кейтлин. — Ты как? — спросила она почти равнодушно, но в глазах виднелись озорные огоньки. Кейтлин не ответила сразу. На её лице не было благодарности — лишь холодная гордость. — Я справилась бы, — наконец произнесла она. — Конечно, — ухмыльнулась Лейнс. — Я просто ускорила процесс. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было напряжение, которое можно было резать ножом. Кейтлин — сдержанная и упрямая, с поджатыми губами. Вай — живая и дикая, смеющаяся глазами. Две силы, столкнувшиеся случайно, но слишком уж ярко, чтобы это осталось незамеченным. Она смотрела на Вай и не знала, что должно было в ней перевесить: раздражение, гордость или… странное, неприятное чувство признательности, которое жгло её, как позор. Кирамман ненавидела саму мысль о том, что кто-то встал на её защиту. Слабость — вот что это означало. Слабость, которую теперь видели все: Лора, её подружки, и, что хуже всего, эта дерзкая, ухмыляющаяся девчонка. «Я справилась бы сама», — повторила про себя Кейтлин, но слова отдавались пустотой. Она знала: Лора не остановилась бы на одном ударе. Знала, что та бы била долго, методично, с особым наслаждением. И знала — сама она, без опыта, без связей, без умения… не продержалась бы. Она вдруг почувствовала, как горло сжало от злости. На Лейнс, на Лору, на саму себя. На всё это место. — Ты думаешь, что героиня? — тихо бросила Кейтлин, её голос едва заметно дрогнул. — Думаешь, что я должна боготворить тебя? Вай усмехнулась, не спеша отводить взгляда: — Нет. Ты можешь меня ненавидеть. Даже лучше так. Но спасибо всё равно услышала бы. И это было хуже удара. Гораздо хуже. Вай развернулась и пошла прочь, даже не оглянувшись. Шагала легко, будто только что не избила человека до полусмерти. В её походке было что-то насмешливое, небрежное, будто она привыкла к таким сценам, как к обыденности. Кейтлин осталась одна в коридоре. Сердце билось слишком быстро. Она ощутила на коже след от кулака, тёплый и горящий. И где-то глубже — отпечаток чужой силы. Она сжала кулаки и стиснула челюсть. «Я никому не позволю думать, что я жертва», — твёрдо сказала себе. Но вместе с этим, в самой глубине, сидела мысль, как заноза: «Почему именно её вмешательство я не могу выбросить из головы?» -- — Видела, как ты ту блондинку приложила, — первой заговорила Элли, не глядя на Вай. Голос был низкий, спокойный, но в нём слышался интерес, почти уважение. — Смело. Вай усмехнулась, уголок губ дернулся. Они сидели в коридоре, прямо на полу. Лейнс крутила в руках самокрутку, думая, скурить или нет. — Смело? Не. Не могла дать ей избить эту новенькую. Слишком уж хрупко та выглядит. — Ну, может, в этом и есть смелость, — Уильямс чуть приподняла бровь, но не улыбнулась. Она выглядела усталой, глаза были сухими, тяжёлыми, как у тех, кто видел слишком много. — Тут, в тюрьме, смелые нужны. Без них тебя сожрут. Вай посмотрела на неё дольше, чем нужно, как будто изучала. — А ты кто? Смелая? Или та, кого сожрут? Элли хмыкнула. — Я? Я уже всё потеряла. Так что жрать нечего. Наступила пауза, но не тягостная — скорее осознанная. Две чужие души, варящиеся в одном котле, словно проверяли друг друга на прочность. — Ладно, — Вай всё-таки закурила, пустила дым в сторону. — Но если тебя будут жрать, не рассчитывай, что я снова полезу защищать. — И не надо, — тихо сказала Элли. — Я сама. Они замолчали. Где-то за стеной кто-то выругался и завизжали петли двери. Тюремный мир жил своей серой, шумной и жестокой жизнью. -- В это же время Кейтлин сидела на своей койке, руки дрожали, хотя лицо оставалось непроницаемым. Она пыталась читать книгу, старый потрёпанный томик, который она нашла в библиотеке, но буквы прыгали, расплывались. Мысли возвращались к Лоре, к её рукам, к тому, как легко она могла бы сломать ей ребро, челюсть или хуже. И к Вай. Каждый раз, когда перед глазами появлялся её взгляд — насмешливый и дерзкий — Кейтлин ощущала странный ком в груди. Не благодарность. Не злость. Что-то иное и непонятное. Она закрыла книгу, встала и пошла по коридору, пытаясь отвлечься от своих мыслей. Но именно там, за поворотом, в полутёмном углу, она снова увидела её. Вай. Сигарета в зубах, вытянутые ноги, Элли рядом. Они смеялись — нет, не смеялись, скорее перебрасывались колкими фразочками, острыми, как бритва. Кейтлин остановилась. Она не знала — идти дальше или развернуться. Лейнс заметила её первой. Подняла глаза, встретила взгляд. Улыбнулась. Не доброй улыбкой, скорее вызывающе. — Ну здравствуй, принцесса, — протянула она, голос звучал нарочито лениво. — Чего шатаешься одна? Не боишься снова наткнуться на Лору или какую другую шавку? Сердце Кейтлин сжалось, но она заставила себя выпрямиться. — Я не боюсь, — сказала холодно. — И уж точно не нуждаюсь в твоих подколках. Элли глянула на них и с интересом откинулась на стену, словно собиралась наблюдать за зрелищем. Кейтлин стояла прямо, будто на допросе, подбородок чуть приподнят, взгляд ледяной. Она знала: если сейчас дрогнет, Вай это почувствует. А позволить себе слабость — значило подписать себе приговор. — Не боишься? — Вай щурилась, выпуская струйку дыма в сторону. — Ха. Смотри на себя. Ты вся звенишь, как струна. Чуть дотронься — и порвёшься. — Лучше струна, чем пустая бочка, — холодно парировала Кейтлин, отчётливо глядя ей в глаза. — Ударишь — зазвеню, но не сломаюсь. Элли тихо хмыкнула, но ничего не сказала. Только глазами металась между ними, будто наблюдая за боем, который не касался её, но был забавен в своей остроте. Ей богу, как дети. Вай медленно поднялась с пола. Теперь они стояли почти на равных, но Кирамман была выше, и это давало ей странное преимущество. Лейнс шагнула ближе, так, что дым от сигареты бил в нос Кейтлин. — Сломаешься, принцесска, — сказала она тихо, почти шёпотом, в котором слышалась уверенность. — Здесь все ломаются. Даже самые умные. Даже самые гордые и сильные. Кейтлин стиснула зубы. — А ты? Уже сломалась? Вай на миг замерла, будто удар пришёлся слишком точно. Но потом усмехнулась, качнув головой: — Неа. Я — та, кто ломает других. Кейтлин не выдержала и отступила на шаг. Не из страха — так она пыталась сохранить дистанцию, личное пространство. Но Вай это увидела, конечно. Лейнс видела всё. — Вот и правильно, — сказала она. — Держись подальше. Пока можешь. И отвернулась, снова присев рядом с Элли, словно Кейтлин перестала для неё существовать. Уильямс видела, как искры летят между двумя девушками, и это было странно: будто две половины чего-то, что ещё не понимает своего предназначения, столкнулись впервые. Когда Кейтлин ушла, Элли молча посмотрела на Вай, затушив окурок об бетонный пол. — Зачем ты так на неё насела? — наконец спросила она. Голос её был ровным. Вай отмахнулась: — Сама напросилась. Слишком много в ней гордости для этих стен. Лучше пусть сразу поймёт, что тут её титулы и манеры — ничего не стоят. Поверь объяснения от других, ей понравятся еще меньше. Элли чуть наклонила голову, глядя на неё исподлобья. — А может, дело не только в этом? Может, ты сама зацепилась? Вай резко фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение — или на смятение. — Не начинай. Элли усмехнулась, но ничего не сказала. Ей и не нужно было.