Искажение

Мобиус лёг поздно, хотя смысла в этом не было. Квартирка — стандартная, ничего лишнего. Узкая кухня, комната, кровать, шкаф. Тот самый «дом для взрослых», который выбирают, когда всё остальное время живёшь на работе, а в случае Мобиуса — в чужих головах. Он выключил свет и какое-то время просто смотрел в темноту. В темноте было легче врать себе. «Вы не врач. Вы просто ищете оправдание, чтобы остаться рядом со мной» Голос Локи всплыл не как звук, а как ощущение — лёгкий нажим на горло изнутри. Мобиус раздражённо перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. — Спи, — сказал он себе. — Завтра на кровь сдашь, давление проверишь, голову проветришь. Всё. Но вместо сна сначала пришёл коридор. Не тот, в клинике — этот был длиннее, чем должен быть, лампы висели ниже, чем положено. Полы блестели, как мокрые. Каждый шаг отдавался глухо, будто по воде. Он идёт по нему, и уже знает, что в конце — палата номер семь. Только таблички нет. Дверь белая, глухая. И он знает, что Локи внутри. Он тянется к ручке — и вдруг понимает, что никакого ключа не нужно. Дверь сама отходит, как будто ждала. В палате — не кровать, стол и стул. В палате — его собственная спальня. Та же кровать, та же серо-синяя простыня, одеяло, смятое в клубок. Окно с тонкой шторой. И человек на кровати, полуобнажённый, вытянувшийся поперёк, как хозяин, как кот. Локи Он лежит на животе, подложив ладони под щёку. Футболки на нём нет, только нижнее, но взгляд притягивает не это. Взгляд притягивают линии спины — плавные, расслабленные, и то, как кожа на них блестит в тусклом свете. Мобиус стоит в дверях и понимает, что вошёл в свою комнату, но чувство — как будто это он пришёл к пациенту без разрешения. Локи поворачивает голову. Улыбка та же — тихая, аккуратная, но в ней уже нет той медицинской вежливости. Там — откровенная оценка. — Наконец-то, — говорит он, будто ждал. — Я думал, Вы сегодня не решитесь. — Это мой дом, — сказать Мобиус, но голос выходит как-то глухо. — Это… не клиника. — Да, — соглашается Локи. — Здесь Вы уже не можете спрятаться за «доктор». Он неторопливо переворачивается на спину, одна нога скользит по простыне, ткань шуршит. Движение простое, но в нём слишком много… тела. Слишком мало пациента. — Вы устали, — констатирует Локи. — Садитесь. Он хлопает ладонью по матрасу рядом. Как приглашение. Как приказ. Мобиус делает шаг — один, второй. Он знает, что этой сцены быть не может. Знает, что спит. Но сон — как клиника: даже когда понимаешь, что всё это система, выйти нельзя. Он садится на край кровати. Чувствует тепло — не своё. Локи поднимается на локти, ближе. Запах. Не одеколона, не пота. Что-то мягкое, тёплое, человеческое, от которого кровь предательски ускоряется. — Вы злитесь, — шепчет Локи, наклоняясь к самому уху. — На меня. Губы почти касаются кожи. Почти — достаточно, чтобы по позвоночнику пробежал ток. — Давайте честно, доктор, — продолжает он. — Вы ведь давно хотели сделать то, что нельзя делать с пациентами. Мобиус резко отстраняется: — Перестань. — Что именно? — Локи поднимается ещё, теперь почти упершись грудью ему в плечо. — Говорить вслух то, что Вы всё равно себе признаёте? Или — подходить ближе, чем разрешено протоколом? Он берёт его за запястье. Сначала легко. Только пальцы тёплые, слишком живые. Потом сильнее. Мобиус хочет выдернуть руку — не получается. Сон липкий, движения вязнут. — Отпустил, сейчас же... — выдыхает он. — Локи. — Вы первый пришли, — тихо напоминает тот. — Вы сами открыли дверь. Вы сами раздеваете меня глазами каждый раз, когда входите в палату. — Это не… — Не ваша вина? — мягко добивает Локи. — Снова? Он притягивает его ближе. И это уже не пациент, который флиртует с врачом — это кто-то, кто точно знает, где у него границы, и намеренно их ломает. Кожа касается кожи. Сначала плечо к плечу, потом — грудь. Мобиус чувствует, как уходит опора. Кровать под ним чуть пружинит, простыня невыносимо шершавая под ладонью, но он держится не за неё — за Локи. Пальцы сами находят линию шеи. Тёплую, живую, пульсирующую. — Вот, — шепчет Локи, и в голосе — удовлетворение. — Наконец Вы перестали играть в Айболита. Он накрывает его сверху — уверенно, тяжело, как человек, который ни разу не сомневался, что это произойдёт. Ладони скользят по спине, по лопаткам, вниз. Слишком ярко. Слишком живо. Никаких «чуть размытых» снов — каждый вздох, каждый шорох, каждый миллиметр движения записывается в тело. Он слышит, как вырывается собственный тихий стон. Слышит, как Локи смеётся вполголоса, низко, почти ласково. — Я… не… Слова растворяются в жаре, в смеси стыда и облегчения. Он не помнит, когда именно руки Локи превращаются в когти. Сначала это просто ногти — чуть длиннее, чем положено по правилам отделения. Потом — ощутимый нажим. Полосы по спине — сначала разогревающие, потом обжигающие. С каждым движением — острее. Боль вплетается в удовольствие так, что уже не разобрать, где что. Мобиус перекидывает Локи на кровать и нависает над разгоряченным телом. Локи притягивает Мобиуса заьшею ближе к себе. — Смотрите, — горячий шепот в ухо, — теперь на Вас тоже будут следы. Не только на тех, кто сидит напротив. Он чувствует, как ногти буквально вгрызаются в кожу. Чистый, почти отрезвляющие полосы. Мобиус хочет отодвинуться, сказать «хватит», но в этот момент всё лопается разом — звук, как при резком вспышке света. Тишина. Он просыпается рывком. Темнота. Настоящая. Потолок — знакомый, с маленьким пятном в углу. Тот же шкаф, тот же прямоугольник окна с чуть светлеющей полосой шторы. Сердце стучит так, будто он бежал. Он пару секунд просто дышит, пытаясь понять, где находится. Ещё секунду — собирая разорванные куски сна. Локи. Кровать. Кожа. Он машинально проводит ладонью по лицу, по груди, выдыхаeт: — Чёрт… Он один. Это самое важное, что нужно проверить. Рядом — пусто. Простыня смята только с его стороны. В комнате никого. Мобиус медленно садится, чувствует, как вспотела спина. Одеяло сползает вниз, воздух касается кожи — и он ловит там странное ощущение: жжёт. Не просто влажно... Больно. Он дотрагивается кончиками пальцев до лопатки — и отдёргивает руку. Пальцы испачканы чем-то тёмным в полутьме. Кровь. Он встаёт. Ноги держат плохо, пол кажется чуть мягче, чем должен. Добирается до ванной почти вслепую, включает свет. Резкий жёлтый прямоугольник режет глаза. Он становится боком к зеркалу, потом — спиной, пытается развернуть шею настолько, насколько это возможно. Его спина... И четыре красные полосы, идущие от правой лопатки по диагонали вниз, к позвоночнику. Ровные. Почти параллельные. Где-то кожа вспухла, где-то уже выступили маленькие капли крови. «Полосы от человеческих ногтей» Не от стены. Не от стула. Не от случайного удара. Он моргает и смотрит на своё отражение вновь. — Так, — тихо говорит он себе. — Ты, возможно, во сне задел спинку кровати. Может быть. Возможно. «Возможно? Спинка кровати — гладкая, деревянная. Ни одной щербинки. Я её сам её собирал» Мобиус медленно опускается на край ванны. Под пальцами керамика холодная, мозг жадно цепляется за эту простую, ощутимую реальность. — Это сон, — он повторяет вслух. — Просто сон. И где-то в глубине сразу встаёт другое: «Нет, не просто. Ты слишком ясно всё помнишь» Он снова встаёт и видит... как ложились ногти. Не случайно. Не как у человека, который во сне дёрнулся. Как у того, кто держал и не хотел отпустить. «Человек, который «справляется с проекциями пациента» не справился с собой» На спине жжёт. В памяти — тепло чужого тела, чужого дыхания в ухо. — Это сон, — повторяет он ещё раз, уже почти шепотом. — Я где-то поцарапался. Но в голове, как насмешка, всплывает: «Смотрите, теперь на Вас тоже будут следы» И от этой мысли становится не по себе не потому, что больно. А потому, он не уверен, где заканчивается боль — и начинается желание. Он не собирался его видеть в тот день. По крайней мере, не сразу. План был простой и взрослый: прийти на работу, сделать вид, что ночь была обычной, заняться рутиной, а к Локи спуститься ближе к обеду, уже в собранном состоянии. План рухнул через двадцать минут. — Доктор Мобиус? Он шёл по коридору к ординаторской, держа в руках кипу карт. Голова гудела от недосыпа, спина саднила под рубашкой — каждый шаг напоминал о полосах, которые «он где-то поставил себе сам». На голос он отреагировал автоматически, не сразу осознав, чей это голос. Просто поднял глаза. А у стены, облокотившись плечом в белый пластик, стоял Локи. Без конвоя. Без ремней. Просто… стоял. Серые штаны, та же футболка. Руки за спиной, поза расслабленная, как у человека, который ждёт, пока ему откроют дверь в кабинет, а не в палату. Секунду мозг выдал: галлюцинация? Вторую секунду — сон продолжается? Только рядом прошёл санитар с каталкой, кинул на Локи скучающий взгляд и пошёл дальше. Как будто это нормально. — Что Вы здесь делаете? — сорвалось у Мобиуса резче, чем хотелось. — Прогуливаюсь, — мирно ответил Локи, будто это объясняло всё. — У Вас здесь прекрасные коридоры. Почти как бесконечный хамстер-трек для нервных врачей. — Где Ваш конвой? Кто Вас вывел? — Я сам, — сказал Локи. Увидев, как дёрнулся глаз у Мобиуса, добавил, с лёгким смешком: — Шутка. Расслабьтесь, доктор. Он повернул руку так, чтобы на запястье стало видно узкий пластиковый браслет. На нём — отметка: «режим: контролируемое свободное перемещение (внутри отделения)». Подпись внизу была настоящей, чёткой. Подписал… он сам. Вчера. Приказ о снятии жёсткой изоляции. Потому что «пациент стабилен, контактен, агрессии не проявляет». Мобиус вспомнил, как ставил подпись. Это было до сна. Тогда это... это было просто вечером, после работы, когда медсестра даёт гору документов на подпись и ты пождписываешь уже не глядя. «Как я пропустил это?» — Вы не имеете права быть здесь один, — выдохнул он. — Только в сопровождении. — Но Вы же сами разрешили, — мягко напомнил Локи. — Видите? — он чуть наклонился, подставляя браслет ближе к его глазам. — Ваше имя. Очень красивый почерк, кстати. Немного нервный, но разборчивый. Мимо прошла медсестра, кивая: — Доктор Мобиус, Лафейсон под присмотром. У него окно прогулки до десяти тридцати, Питер в конце коридора, не переживайте. Она ушла, даже не задержавшись. Как будто всё происходящее не было нарушением всех внутренних правил Мобиуса о том, как «должно быть». — Видите? — чуть тише, для него одного сказал Локи. — В этом месте все верят бумаге больше, чем глазам. Вы тоже. Вчера — точно верили. Мобиус поймал его взгляд. И почувствовал, как что-то внутри нехорошо смещается. — Что Вы хотите? — спросил он. — Вас, — слишком легко ответил Локи. Потом хмыкнул. — Время. Ваше время, доктор. Но официально — беседу. Я чувствую, что Вы после вчерашнего особенно… восприимчивы. — Никаких бесед в коридоре, — ровно сказал Мобиус. — Вернётесь в палату — продолжим там. — Здесь Вам страшнее, да? — Локи чуть оттолкнулся от стены, подходя ближе. Не вплотную — достаточно, чтобы его присутствие ощущалось. — Слишком много глаз. Слишком много свидетелей, если Вы вдруг снова сорвётесь. Он шепнул это спокойно, почти дружески. — Я не срываюсь, — отрезал Мобиус. — Конечно, — Локи кивнул. — Вы же врач. Он сказал «врач» так, как иногда говорят «святой» — с лёгкой иронией и неверием. — Ладно, — вдруг легко сдался он. — Не хотите говорить — не будем. Он отступил на шаг, повернулся, будто собираясь уйти. И в последний момент, уже почти в полоборота, бросил через плечо: — Кстати. Спина у вас сегодня выглядит особенно красиво. Мобиус замер. — Что? — Спина, — терпеливо повторил Локи, снова повернувшись лицом. — Вы держитесь так, будто у Вас свежие царапины после бурной ночи. У него на миг перехватило дыхание. — Вы… — голос прозвучал хрипло. — Вы не можете это знать. — Почему? — искренне удивился Локи. — Вы идёте так, словно рубашка натирает. Плечи зажаты, движения чуть скованнее, чем обычно. И когда Вы ощупывали ключи в кармане, у Вас дёрнулась лопатка, и Вы поморщились. Он говорил легко, как о погоде. — Я заметил, — продолжил он. — Просто смотрю. Это разрешено? Или это уже тоже считается нарушением границ? — Даже так, — Мобиус заставил себя говорить, — это не Ваше дело. — Всё, что касается Вас, — моё дело, — спокойно сказал Локи. — Вы же сделали меня своим. В своих бумагах. Он улыбнулся чужой фразе: — «Мой пациент Лафейсон». Мобиус почувствовал, как его собственные слова отзываются нелепым эхом. — Вернитесь в палату, — сказал он. — Сейчас же. — Если Вы пойдёте со мной, — предложил Локи. — Иначе я буду чувствовать себя… брошенным. Он сделал шаг назад — в сторону лестницы вниз. — Док, — из конца коридора крикнул Питер, — Вы не против, если я его уже веду? Время подходит. — Ведите, — коротко бросил Мобиус, не сводя глаз с Локи. Санитар подошёл, привычно, легко взял Локи за локоть. Тот не сопротивлялся, не дёргался — наоборот, как будто позволял себя вести, чуть опираясь, чуть замедляя шаг, чтобы идти параллельно с Мобиусом. — Сны были? — тихо, так, чтобы не услышал Андерс, спросил он. — Не Ваше… — …дело, — закончил Локи. — Уже слышал. Он чуть склонил голову, обдавая его боковым взглядом: — Но всё-таки были. Вы сегодня слишком усталый для человека, который «спит нормально». — Лафейсон, — оборвал его Питер. — Прикрыли рот и пошли. — Конечно, — почти вежливо откликнулся Локи. — Я вообще тише травы. Они шли втроём. Коридор казался короче, чем обычно — стены давили ближе. Локи шел между, но ощущалось, будто он ведёт сразу двоих. — Я рад, что мы с Вами… сблизились, — произнёс он тихо, когда они почти дошли до поворота. — Не все врачи готовы зайти так далеко ради пациента. — Что ты имеешь в виду? — выдохнул Мобиус. — А Вы подумайте, — улыбнулся Локи. — У Вас талант к рефлексии. Они свернули за угол, и голос Локи растворился в гуле отделения. В кабинете было душно, хотя окно было приоткрыто. Мобиус сел за стол, открыл ноутбук, открыл электронную историю — автоматически, как всегда. Протокол вчерашнего решения: >«Список переводов на контролируемый свободный режим. Подпись: Мобиус» Никаких сомнений, никаких пометок «пересмотреть через неделю». Чётко. Уверенно. Как будто тот Мобиус, который это подписывал, был другим человеком. Он поймал себя на том, что трет ладонью лопатку — прямо через ткань рубашки. Боль отозвалась сразу, резкой вспышкой. «Спина у вас сегодня выглядит особенно красиво». Если Локи просто наблюдателен — это пленительно логично. Если нет — это уже другая область. «Ты в психиатрической клинике, — напомнил себе Мобиус. — Люди здесь умеют замечать. Это их единственный спорт» Он открыл блокнот, чтобы отвлечься. Пытался писать — что угодно: план на день, список дел, пару бесполезных заметок для новой статьи. Рука выводила одно и то же: «А что сделали Вы?» Он перечеркнул фразу. Написал другую: «Вы здесь не врач» Снова перечеркнул. Снова. Кабинет стал тесным. В окно просачивался дневной свет, полосами нарезая стол и его руки. Ему вдруг в голову пришла идиотская мысль: а если он сейчас спит здесь — за этим столом, а сон про кровать и Локи был где-то посередине? Он встал, подошёл к раковине, плеснул в лицо холодной воды. Выпуклость зеркала выдала слегка искажённое, усталое лицо. За его спиной, в отражении, был только кабинет. Стол, стул, папки. Никаких серых штанов, никаких зелёных глаз. — Психозы, — пробормотал он вполголоса. — Дереализация. Проекции. Всё знакомо. Он говорил, как на лекции, себе самому. Как студентам когда-то. Только раньше между ним и тем, о чём он рассказывал, было безопасное расстояние. А теперь ощущалось, что расстояние сократилось до толщины папки документов. Телефон жёг карман. Он достал его, пролистал вызовы, сообщения. Пусто. На секунду возникло искушение набрать коллеку — просто так, спросить про какого-нибудь внешнего пациента, переключить мозг на что-то другое. Палец повис над экраном и опустился обратно. Он представил разговор: «Привет, мне снится пациент. И это не просто сон. И у меня на спине — полосы, как будто меня царапали ногти». «Звучит как начало истории, после которой именно меня переведут "на низкий этаж"» Он убрал телефон в ящик. Закрыл его. «Манипуляция или галлюцинации?» Если манипуляция — она почти идеальна. Пациент, который быстро вычисляет слабые места врача и надавливает туда. Ловко, тонко, без прямых угроз. Если галлюцинации — это значит, что трещина пошла глубже, чем он думал. Что Локи — всего лишь удобная форма для того, что в нём давно копилось. Между этими «если» не было ничего безопасного. В дверь постучали. — Да, — сказал он, не сразу отрывая взгляд от пустого листа. Заглянула медсестра: — Доктор, Вы Лафейсона в расписание на сегодня не внесли. Вы его хотите до обеда или во вторую половину? — После обеда, — выговорил Мобиус. — Пусть пока… привыкает к режиму. — Он уже привык, — пожала плечами она. — Со всеми здоровается, никого не трогает. Спокойный, как рыбка. Даже шутит. — Со всеми? — переспросил он. — Ну да. С охраной, с персоналом… — она чуть улыбнулась. — С нашим психологом говорил, тот после смены часа два ходил задумчивый. Значит, за живое достал, Ваш Лафейсон. Мобиус почувствовал, как внутри что-то сжимается в тонкую нитку. — После обеда, — повторил он. — И… скажите, чтобы его лишний раз не дергали. Только по необходимости. — Конечно, доктор, — кивнула она и закрыла дверь. Он остался один, сидя за столом, с пустым блокнотом перед собой. «Манипуляция или галлюцинации?»