Дистанция

— Могли бы вы охарактеризовать своё детство как счастливое? — Миссис Уоткинс поправила очки на переносице и задержала взгляд на Адель. В её тоне не было ни давления, ни холодного интереса — лишь терпеливое ожидание. С каждым сеансом разговоры давались всё легче. Адель охотно шла на контакт, когда тема для разговора была любой, кроме непосредственно той, по причине которой она и обратилась к специалисту. Поэтому миссис Уоткинс заходила издалека. Но обходные пути вовсе не были пустыми тропами — каждый вёл в нужную сторону, только мягче, тише. — Не знаю, — честно призналась Адель, пожимая плечами. — Случались и хорошие моменты, и плохие. Всё как у всех. — И какие на ум пришли первыми? Адель сглотнула и провела пальцем по обивке дивана. — Если думать о школе, — поразмыслила она, медленно подбирая слова, — всё было хорошо. Мне нравилось учиться. И у меня было много подруг. Миссис Уоткинс уловила перемену и мягко подтолкнула дальше: — А если подумать о доме? Адель покачала головой. Отвела взгляд. — Дома… бывало сложно, — призналась она.

Февраль 2020

Следующее занятие с профессором Эшкрафтом было и волнительным, и ожидаемым одновременно. Чувство стыда после инцидента в магазине ещё не отпустило, но его спокойная реакция стала для Адель неожиданным облегчением. Ни тени заносчивости, ни грубости, ни менторского тона — ничего из того, что она подсознательно ожидала от человека его статуса. Кэрол оказалась права: его сначала слушаешь, потом — видишь. Так случилось и с Адель. На лекции в среду она вслушивалась в каждое его слово, пытаясь отвлечься от собственной неловкости, а потом поймала себя на том, что уже не столько слушает, сколько наблюдает. Гармоничность его речи, спокойные, плавные движения, то, как он смотрел на студентов, когда задавал вопросы, — всё это притягивало странным, почти гипнотическим образом. И так пролетел месяц. Адель была прилежной студенткой, учёба давалась ей легко, и у профессора Эшкрафта она также стремилась показывать себя с лучшей стороны. Похоже, то давнее недоразумение окончательно стёрлось из памяти. Когда на занятиях Эшкрафт задавал вопросы, она была одной из первых, кто готов ответить. И он неизменно хвалил её. Впрочем, он хвалил всех, кто того заслуживал, и никогда никого не отчитывал — видимо, это было не в его стиле. Он явно любил свой предмет, и это чувствовалось в каждой лекции. Открытого пренебрежения, безусловно, он бы не потерпел, но таких студентов и не находилось. Всё было просто: Эшкрафт щедро давал знания тем, кто хотел их принимать. Не растрачивался по пустякам, но и не давил на тех, кто не выкладывался на все сто. Для Адель занятия с ним из обязательного предмета превратились в своего рода интеллектуальное наслаждение — приятный бонус, ради которого хотелось ходить в университет. И что удивительнее всего, эти изменения коснулись не только её ума, но и рутины. Она никогда не была той, кто часами вертится перед зеркалом, однако теперь, перед лекциями Эшкрафта, в ней просыпалось странное желание выглядеть достойно. Ещё через неделю Адель решилась записаться в клуб философов. — Рад вас видеть, мисс Кларк, — сказал он тогда, и его поразительный голос разлился мёдом в её ушах. Он был рад её видеть. Даже если это и формальная вежливость, в тот момент Адель всё равно была счастлива. Как и сообщала Кэрол, количество участников в клубе поубавилось, и остались самые увлечённые — всего двенадцать человек, — небольшая группа, тесный круг, в котором каждое слово имело вес. Адель безумно нравилось разговаривать с Эшкрафтом. С ним слова рождались сами собой, мысли текли свободно и смело. И самое поразительное — та невероятная лёгкость, которая ощущалась в его присутствии. Профессор умел слушать, и его интерес к рассуждениям был неподдельным, искренним. Эшкрафт был занимательным человеком, определённо. Но дело было не только в его знаниях или харизме. В нём имелось что-то, что трудно объяснить словами, — способность создавать пространство доверия. Он размывал границы так, что когда задавал вопросы, это всегда было приглашением к диалогу, а не слепой проверкой знаний. Во время таких встреч, когда обстановка становилась более неформальной, Адель замечала, что профессор всё так же отдаёт предпочтение энергетикам, нежели чем кофе или чаю. Он упрекнул её в сахарной коме — вспомнилось вдруг, пока Адель наблюдала, как он делает глоток из очередной банки, — а сам заливается подобной гадостью. От этой мысли хотелось смеяться. — Что вас так развеселило, мисс Кларк? — спросил он, вскинув бровь. — Я думала о том, — тихо ответила Адель, мгновенно переключаясь на тему разговора, — как трудно найти подлинный смысл. Особенно когда понимаешь, что многое предопределено, и повлиять на это почти невозможно. Тогда смысл теряется и кажется, что его попросту нет. Он улыбнулся. — Интересное наблюдение. Вы затрагиваете одну из старейших проблем философии — детерминизм и свободу воли. Если наши действия заранее предопределены, можно ли говорить о подлинном смысле в жизни? Эшкрафт обвёл взглядом зал, но его внимание было сосредоточено на Адель. — Любопытно, что многие мыслители, от стоиков до Спинозы, считали, что смысл не в перемене внешнего мира, а в том, как мы на него реагируем. Даже если события неизбежны, именно интерпретация и внутренний выбор создают смысл. Он подался вперёд, мягко приглашая её продолжить: — Скажите, мисс Кларк, если принять детерминизм, может ли всё же существовать личная ответственность? И не рождает ли это ощущение свободы внутри, несмотря на внешнюю предопределённость? — Личная ответственность есть всегда, — заключила Адель. — Именно. Даже если мир детерминирован, мы всё равно остаёмся носителями ответственности. Парадокс в том, что свобода и предопределённость не противоречат друг другу. Внешние обстоятельства задают рамки, а смысл и ответственность рождаются внутри них: в наших мыслях, решениях, поступках. — Но мысль о предопределённости пугает. По крайней мере, меня, — призналась Адель. — Это естественно, — заключил он, делая глубокий вдох. — Мысль о предопределённости пугает многих, потому что она отнимает ощущение контроля. Человек по своей природе ищет свободу и возможность влиять на судьбу. Кэрол, сидевшая рядом с Адель, уловила в сказанном что-то своё и подала голос. Адель замерла, прислушиваясь к подруге. В последнее время бойфренд Кэрол её разочаровывал, и хотя она никогда не теряла своего позитивного настроя, тень сомнения имелась в её словах. Она была оторвой — это стало ясно ещё при первом знакомстве. По незнанию Кэрол легко было принять за красивую пустышку: она и сама охотно играла эту роль. Но, чёрт возьми, такие девушки не задерживаются в философском клубе случайно. — Можно ли сказать то же самое о любви, профессор? — рискнула Кэрол. Она всегда выбирала щекотливые темы. Адель внутренне усмехнулась: умение обернуть разговор в свою пользу было её врождённым талантом. Эшкрафт выпрямился в кресле, сделал короткую паузу и ровным, спокойным голосом заговорил: — Любовь — явление сложное и многогранное. С философской точки зрения это чувство трудно поддаётся анализу. Можно наблюдать его проявления и описывать последствия, но полностью постичь невозможно. Однако мы всё же имеем право выбора. Кэрол задумчиво нахмурилась: — О каком выборе идёт речь? Мы влюбляемся даже в тех, кого не хотели бы. Эшкрафт понимающе кивнул: — Чувства возникают независимо от воли. Но выбор проявляется в том, как мы на них реагируем и что с ними делаем. Решения о поведении и границах всегда остаются за нами. Адель задумалась, и Эшкрафт спокойно, без всякой эмоции, добавил: — В этом смысле любовь похожа на жизнь в целом: мы редко контролируем обстоятельства, но можем контролировать свои действия и интерпретацию событий. Всё остальное — наблюдение. «Наблюдение», — повторила про себя Адель. Даже в собственной жизни ты зачастую остаёшься лишь простым наблюдателем. И она была не против им оставаться.

~

Когда они с Кэрол вышли из университета, обе замедлили шаг. Навстречу им, громко смеясь и толкая друг друга, надвигалась ватага парней. Они были похожи на стаю молодых псов — шумных, самоуверенных, занятых только собой. Среди них — бойфренд Кэрол. Адель никогда его прежде не видела, но по выражению подруги поняла всё без слов. Кэрол замедлила шаг, и её взгляд застыл, прилип к одному из них намертво. Он посмотрел в их сторону. Его взгляд секундно скользнул по Кэрол — и тут же, абсолютно ничего не выразив, вернулся к приятелям. Он не сбавил шаг, не кивнул, не подмигнул. Он прошёл мимо так, будто Кэрол была для него пустым местом. Она на секунду застыла, а потом плечи её поникли. — Что происходит? — спросила Адель, касаясь её локтя. — Если бы я только знала, — выдохнула та. С дрожью в пальцах достала мобильник и уставилась на экран. Секунда, другая. Её палец завис над кнопкой вызова. Но Кэрол резко закрыла телефон, тяжело выдохнула и бросила его обратно в сумку. — К чёрту его. — Знаешь, — осторожно начала Адель, подбирая слова. — Я, может, не спец в таких делах… Но если он не в состоянии оценить всех твоих стараний, всех этих нервов и слёз, то… Может, и стараться тогда незачем? Он того не стоит. Кэрол посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах повисла такая бездонная печаль, что Адель стало не по себе. В этом взгляде вдруг отразилась её мать — тот же самый холодный блеск, когда очередной кретин покидал их дом. — Может, и незачем, — механически согласилась она. — Это логично. Рационально. Но, поверь, от этого знания проще не становится. Ты поймёшь, когда по-настоящему влюбишься. Адель лишь хмыкнула и скептически закатила глаза к небу. — Ну уж нет, спасибо. Она никогда не влюблялась, и её это вполне устраивало. Симпатия — максимум, на что она была способна. В Сан-Диего, незадолго до переезда, у неё даже был ухажёр. Но стоило сменить город и перестать видеть напоминание в его лице — интерес испарился без следа. Удобно, легко и никаких лишних переживаний. Они замолчали. Вокруг то и дело проходили студенты: кто-то спешил к остановке, кто-то переговаривался у ворот, кто-то смеялся, щёлкая по экрану телефона. Но между ними двумя молчание оставалось плотным, осязаемым. Адель бросила взгляд на часы. Обычно в это время Том дожидался её на парковке, оперевшись на капот своей машины. Но сейчас — пустота. Никакого пикапа на привычном месте. Адель вытащила из кармана мобильник и машинально провела пальцем по экрану: ни смс, ни пропущенных вызовов. Кэрол, сгорбившись, переминалась с ноги на ногу. Её комната в общежитии была всего в двух шагах. И хотя она жаловалась на тонкие стены и шумную соседку, свои преимущества в этом тоже имелись. — Я могу подождать с тобой в кафе, если хочешь, — предложила она после паузы. Голос звучал мягко, но в нём читалась усталость. Она поправила ремень сумки на плече и украдкой потёрла виски. — Нет, иди. — Адель коснулась её плеча. — Отдохни, приведи мысли в порядок. Том всегда предупреждает, если задерживается. Скорее всего, уже подъезжает. Кэрол промолчала пару секунд, поджав губы, а потом коротко кивнула. — Ладно. — Она поправила сумку. — Тогда… до завтра. Они неловко обнялись, и Кэрол побрела к кирпичному зданию общежития, сутулясь и утыкаясь взглядом в асфальт. Адель же двинулась к парковке. Тусклые фонари отбрасывали тени от припаркованных машин. Она прошла мимо серебряной «Хонды», затем обошла белый внедорожник. С каждым шагом уверенность таяла: на привычном месте Тома было всё так же пусто. Адель замерла посреди проезда, растерянно озираясь. В груди защемило холодное, неприятное чувство. Рука снова потянулась к телефону: набрать маму? Спросить, не звонил ли Том? В этот самый момент телефон ожил в ладони, прозвучав стандартным, надоевшим до тошноты рингтоном. — Мам? — отозвалась Адель. — Том… Она не успела договорить. Голос матери, дрожащий, сорванный, с лёгкой хрипотцой, оборвал её. — Том в больнице, — выпалила она. Слова срывались, спотыкались, заикались. — Я… я не знаю, что случилось. Мне только что позвонили… с лесопилки. Сказали… он в больнице. Я ничего не поняла! — Её речь была спутанной и несвязной. — Что-то произошло… с ним что-то случилось! Я не знаю, что делать… Господи, что мне делать? Адель замерла посреди парковки, как кипятком ошпаренная. Воздух в лёгких застрял, язык сделался ватным, не слушался. В пальцах защекотало, и она едва не выронила телефон. — В какой больнице? — В горле запершило, и Адель откашлялась. — В какой он больнице, мам? Говори чётко. — «Легаси Эмануэл», — выдохнула мать, и послышался звук смятой бумаги или ткани — возможно, она сжимала платок. — Я уже… Я уже попросила, чтобы меня отвезли туда. Его напарник, Джерри… Он сейчас за мной заедет. — Она снова задыхалась, слова давились рыданием. — Мне кажется, это что-то серьёзное. Адель зажмурилась на секунду и крепко прикусила щёку изнутри, пытаясь собраться. — Тогда встретимся там, — решила она. Как таковой паники не было — только острая, гулкая тревога, разливавшаяся по венам. — Ты… Ты сможешь добраться сама? — всхлипнула мать. — Да, — ответила Адель, коротко и твёрдо, уже поворачиваясь и ускоряя шаг к выходу с парковки. Она сбросила вызов и дрожащей рукой открыла карты на мобильнике. Пальцы подрагивали, экран едва слушался, и тут телефон соскользнул из ладони. Звук удара об асфальт резанул по ушам, и сердце ухнуло вниз. Адель наклонилась, схватила телефон и торопливо вбила в поиск адрес больницы. Палец завис над кнопкой «Проложить маршрут», как вдруг экран потемнел и безжалостно погас, показав значок разряженной батареи. Адель сглотнула комок в горле, чувствуя, как паника, холодная и липкая, всё же подступает к ней. Она обернулась вокруг, и привычный уже кампус показался ей совершенно чужим и незнакомым. Без навигатора она была абсолютно беспомощна. К одному из автомобилей подошли несколько девушек, оживлённо болтая между собой, и Адель бегом сорвалась к ним. — Как мне добраться до больницы? — выдохнула она, переводя дыхание. — «Легаси Эмануэл»… Пожалуйста. Одна из девушек недоумённо пожала плечами. — Эм… На трамвае, наверное? — сказала она, больше задавая вопрос, чем отвечая. — Северная сторона, ближе к ярмарке, — подтвердила вторая, усаживаясь за руль. Это было скудной информацией, и по их взглядам стало ясно — они торопятся и не намерены вдаваться в подробности. Какая остановка? Какой номер трамвая? Где вообще эта «северная сторона»? Адель понятия не имела ни о каких ярмарках. Грудь сдавило. Она развернулась и быстрым шагом направилась к выходу из кампуса, сжимая в ладони холодный корпус разряженного мобильника. Адель чувствовала себя потерявшимся, испуганным котёнком, забравшимся на оживлённую трассу. Она шла, ничего не видя вокруг, уставившись в асфальт и пытаясь сообразить, куда же двигаться дальше. Пока не врезалась в чью-то высокую фигуру. — Больница «Легаси Эмануэл», — выпалила Адель, даже не подняв головы, голос дрожал от раздражения и отчаяния. — Какой мне нужен трамвай? Где эта чёртова остановка? — Мисс Кларк. Голос. Его голос. Она замерла. Медленно подняла глаза. Перед ней возвышался профессор. — Мне нужно в больницу, — объяснила она, чувствуя, как першит пересохшее горло. — Я не понимаю, куда идти. Мой телефон… — Она приподняла его, демонстрируя мёртвый экран, — разрядился. — Что-то случилось? — спросил Эшкрафт. — Да. Мне нужно туда. Мой отчим… — Адель отмахнулась, слова выходили торопливо и сбивчиво. — Мне сказали, что можно доехать на трамвае, но я не знаю, на каком и в какую сторону. Потому что я вообще ничего не понимаю без моего телефона, а он разрядился, — повторила она, оправдывая собственное бессилие. Эшкрафт коротко кивнул в сторону парковки. — Я могу отвезти, — предложил он. — Да, — согласилась Адель, не раздумывая ни секунды. В любой другой ситуации она не позволила бы себе снова принять его помощь. Впрочем, в любой другой ситуации он бы и не предложил. — Тогда идёмте. Эшкрафт развернулся и зашагал широким, уверенным шагом к своему автомобилю. Адель побежала следом, едва поспевая за ним. Машина стояла чуть в стороне, под фонарём — внушительный Audi Q8 цвета графита, на который Адель без сомнений обратила бы больше внимания. В другое время. В другой ситуации. Эшкрафт нажал на брелок, и замки щёлкнули, опускаясь; фары мигнули. Он открыл пассажирскую дверь и кивком пригласил Адель внутрь: — Садитесь же. Она осторожно устроилась в кресле, пристегнулась и прижала сумку к коленям. Эшкрафт стремительно занял место за рулём и плавно завёл мотор. Двигатель загудел тихо, сдержанно, почти бесшумно. Когда автомобиль выехал с парковки, городские огни скользнули по гладкому капоту, отражаясь в нём золотыми полосами. Эшкрафт первым нарушил тишину, как только они свернули на дорогу и перестроились, сливаясь с потоком машин. — Что произошло? — спросил он, звуча так же спокойно, как всегда. — Я не знаю, — вздохнула Адель, сжимая руки на коленях. — Он работает на лесопилке. Мама позвонила и сказала, что у них что-то стряслось. Мы не в курсе деталей. Маму забрал его напарник, а я… Я осталась с разряженным телефоном. Эшкрафт кивнул, удерживая взгляд на дороге. Сквозь лобовое стекло тянулись вереницы огней: вывески, фонари, светофоры. — Лесопилка, значит… — тихо повторил он. — Больница в Грешеме ведь намного ближе, чем Портленд, — прикинула Адель, чувствуя, как горло саднит. — Если его повезли сюда, значит… Эшкрафт повернул к ней голову, бросив короткий, оценивающий взгляд. — Возможно, он просто нуждается в специалистах, которых нет в Грешеме. «Эмануэл» — главный травмоцентр в регионе. Адель пожала плечами и отвернулась к окну. За стеклом мелькали указатели на трассу и огни мостов через реку. Она смотрела вперёд, не замечая деталей. Мысли вращались по бесконечному кругу: что с Томом? Жив ли он? В каком состоянии? Адель то сжимала сумку на коленях, то разжимала пальцы, ощущая, как они ноют от напряжения. — Спасибо, — прошептала она. — Не стоит благодарности, — ответил Эшкрафт. Так легко и буднично, и в этом читалась лишь констатация факта. Помощь была оказана потому, что Адель в ней нуждалась. Через несколько минут они свернули к больничному комплексу. Большое здание с подсвеченным фасадом возвышалось над улицей, окна горели жёлтым светом. Перед входом стояли машины скорой помощи, чьи полированные кузова сверкали под прожекторами. Эшкрафт припарковался недалеко от приёмного отделения. Он заглушил двигатель, и салон наполнила гулкая тишина, прерываемая отдалённым звоном сирены. Адель заметила, как он отстегнул свой ремень безопасности. — Не стоит. Я… Я сама. — Она возразила из вежливости, но голос прозвучал слабо и неубедительно. — Я провожу вас до ресепшена. Не дожидаясь ответа, Эшкрафт вышел из машины. Адель, чувствуя и облегчение, и стыд за свою беспомощность, поплелась за ним. Она замерла в дверях. Рука всё ещё крепко сжимала сумку, тревожно теребя лямку на ней. Эшкрафт жестом указал вперёд: — Стойка приёмного отделения. Они подошли. За высоким прозрачным стеклом сидела медсестра в голубом костюме, что-то печатая на клавиатуре. — Добрый вечер, — заговорил Эшкрафт. — Мы ищем информацию о пациенте. Его доставили сюда сегодня вечером. Медсестра подняла взгляд. — Имя? Адель судорожно вздохнула. — Томас Браун. Пятьдесят один год. Он работает на лесопилке в Траутдейле. Несчастный случай, — торопливо добавила она, будто это могло ускорить процесс. Медсестра кивнула и начала что-то вводить. Пальцы её быстро стучали по кнопкам, но эти несколько секунд показались вечностью. — Его доставили к нам чуть больше часа назад. Сейчас он в операционной, — сказала она ровным голосом. — Состояние тяжёлое. Адель почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Ноги налились свинцом, и она невольно ухватилась за край стойки. — Тяжёлое… — повторила она. Регистратор оторвала взгляд от экрана и посмотрела прямо на неё — спокойно, профессионально, но не без тени сочувствия. — Кем вы ему приходитесь? — Падчерица, — отчеканила Адель. — Пройдите на второй этаж, к хирургическому блоку. Зона ожидания находится там же. Как только хирург закончит, он выйдет к вам и объяснит всё подробнее. Адель заставила себя оторваться от стойки, выпрямилась и повернулась к профессору. Встретив его взгляд — внимательный, лишённый всякой суеты, — она коротко кивнула, выражая немую благодарность. И так же молча направилась к лифтам. Она вышла на втором этаже и медленно, почти на ощупь, двинулась по указателю. В конце коридора виднелись две фигуры. Адель замерла. Ей не нужно было подходить ближе. Не нужно было слышать слов хирурга, который стоял напротив её матери. Один взгляд её печальных карих глаз — прямой и полный боли — в объяснениях не нуждался. Всё было уже сказано.