Дистанция

— Адель, скажите, — начала миссис Уоткинс, мягко постукивая ручкой по блокноту, — вас всегда интересовали мужчины старше вас? — Не уверена. — Адель провела ладонью по колену и продолжила: — Просто я не думаю, что возраст имел для меня значение. И никем ещё никем я не была заинтересована так, как им. — На прошлом сеансе вы упомянули, что прежде уже состояли в отношениях, — мягко напомнила терапевт. — Да, — подтвердила Адель. — До переезда в Портленд у меня был друг. И он был старше. На десять лет. Но я бы не назвала это отношениями в привычном понимании. Мы просто общались, проводили время вместе… — Насколько близки вы были? — мягко, но настойчиво спросила миссис Уоткинс. Адель беспомощно пожала плечами, её пальцы сцепились в замок на коленях. — Не знаю. Это длилось недолго. Но я думала, что, возможно, пересплю с ним в будущем. — И всё же, что вас в нём привлекло, как думаете? — Миссис Уоткинс сделала пометку в блокноте. — Наверное, его ответственность? — предположила Адель. — У него была постоянная работа. Он всегда знал, что будет делать завтра, через неделю, через месяц. Он производил впечатление… надёжного. Такого, на которого можно положиться. — Он выглядел таким, каким и должен быть взрослый человек, — заключила миссис Уоткинс. — Я не пыталась найти себе «папика», чтобы компенсировать недостаток отца, если вы об этом, — бросила Адель, чуть выпрямившись. — Я не говорю о «папике», Адель, — терпеливо ответила терапевт. — Я говорю о бессознательном поиске стабильности и постоянства. О тех качествах, которые едва ли сможет предложить ваш ровесник, такой же несостоявшийся и ищущий себя молодой человек. Вы понимаете, к чему я клоню? — Миссис Уоткинс сделала паузу, позволяя словам проникнуть в сознание. — Подростков, у которых дома всё хорошо, такие вещи, как «надёжность» и «ответственность», обычно не волнуют. Девушки твоего возраста делают ставку на чувства, эмоции, живут одним днём и отдаются без остатка, потому что их тыл защищён. Их мир прочен. Порядок в семье часто равен порядку в голове, Адель. И наоборот. — Миссис Уоткинс улыбнулась тепло и по-матерински. — А ты утверждала, что твоё детство было обычным. Я бы хотела узнать об этом больше, если ты готова.

Февраль 2020

Гибель Тома стала не просто ударом — она была тем роковым щелчком, который запустил необратимый механизм разрушения. Адель поняла это с леденящей ясностью ещё там, в больничном коридоре. Единственный мужчина, на которого можно было хоть как-то положиться, исчез навсегда. Адель боялась даже думать, что будет дальше и как теперь сложится их жизнь. Её жизнь. Она всё ещё была чёртовым подростком, неспособным о себе позаботиться, а её якорь в виде материнской силы теперь беспомощно дрейфовал, увлекаемый течением горя. — Пожалуйста, хватит, — взмолилась она, рывком выхватывая у матери бутылку с джином. Горлышко ударилось о край стола, и стекло жалобно звякнуло. — Ты не можешь просто сидеть и спиваться. С момента похорон прошла неделя. Семь дней Адель не появлялась в университете, запертая в этом склепе, дышащем призраком Тома. Она боялась оставить мать одну даже на час. Оставить — значило потерять то единственное, что у неё осталось. Вчера ночью эта женщина едва не спалила дом, уснув с тлеющей сигаретой в руке. Она была абсолютно невменяема, и Адель не знала, что с этим делать. — Я должна вернуться на учёбу, — настояла Адель, садясь рядом на диван, осторожно касаясь плеча матери. — Я не могу допустить, чтобы меня отчислили. Ты понимаешь? Короткий, едва заметный кивок — и больше ничего. Её глаза были красными, опухшими, взгляд пустым. Щёки впали, кожа посерела, и казалось, что за несколько дней пьянства она сгорела вдвое, потеряла вес и последние силы. — Я понимаю, что тебе плохо, — попыталась Адель, чувствуя, как отчаяние комом подкатывает к горлу. — Нет! — прохрипела мать. Голос её резанул скрежетом, как ржавый металл. — Ты не понимаешь… и я надеюсь, что никогда не поймёшь. — Ты должна взять себя в руки. Ради нас обеих, — повторила Адель, сжимая её холодные пальцы. — Это была… последняя капля, детка. — Мать зарыдала, и её тело содрогнулось в немом спазме. Слёзы текли по серым щекам, не встречая преград. — Я пыталась, видит бог, я всегда пыталась держаться! — Она откашлялась, с силой затягиваясь новой сигаретой, а пепел бесцеремонно стряхнула в чайную кружку Тома. — Прости меня. Все эти мужчины… они по кусочку выгрызали меня изнутри. Но Том… Том разрушил меня окончательно. Сам того не желая. Его смерть… Боже, я до сих пор не могу в это поверить. Мать сжала в руках плед, прижимая его к лицу и вдыхая запах. — Наше постельное бельё, его одежда, даже этот чёртов плед! — кричала она, заходясь в новой истерике. — Всё в этом доме пахнет им. Дышит им! Это его дом, и я не могу тут находиться. Я бы всё отдала, чтобы вернуться в наше гнёздышко в Сан-Диего… Адель, я не могу здесь жить. Мне нечем дышать, я задыхаюсь! — Мам, успокойся, прошу тебя. Адель судорожно вздохнула, губы дрожали. По щекам текли слёзы, горячие, жгучие, точно такие же, как у матери. Но внезапно в ней что-то оборвалось, и рука сама взметнулась вверх. Пощёчина прозвучала громче, чем выстрел в тихой ночи. — Думаешь, Том бы хотел этого? — выкрикнула Адель сквозь рыдания. — Хотел, чтобы ты сидела тут и спивалась? Или чтобы ты сожгла к чёрту его дом?! Мать замерла, прижав ладонь к пылающей щеке. Её глаза, широко распахнутые, выражали не столько боль, сколько глубочайшее изумление. Адель никогда даже голоса не повышала. — Нам нужно вернуться в Сан-Диего, — снова заныла она, но уже тише, сдавленно, как ребёнок. — Я не могу здесь находиться. Я хочу в Калифорнию. Я так хочу домой, Адель. — Домой? — Адель фыркнула, горько, почти цинично. — Но у нас там больше нет дома. Он продан из-за твоих долгов! — Может, он всё ещё стоит на продаже? — В глазах матери вспыхнула лихорадочная, безумная надежда. Она ухватилась за эту соломинку, стремительно строя воздушные замки. — Может, его ещё никто не купил? У Тома нет детей, никаких родственников… Его дом должен перейти ко мне! Мы могли бы его продать и вернуться в Сан-Диего, мы… — Хватит! — рявкнула Адель. — Ты не будешь ничего продавать, и мы не вернёмся туда. Я не могу бегать за тобой, как собачонка, и по сто раз переводиться между университетами! — Она шагнула ближе, ткнув пальцем в пол, словно ставила точку. — Дай мне, наконец, спокойно закончить учёбу! Ты хоть раз подумала, чего мне стоило уехать в эту пасмурную дыру? Но у меня не было выбора! Адель наклонилась вперёд, едва сдерживая накопившуюся ярость. — Тебе даже мою учёбу было нечем оплачивать! Мы погрязли в долгах по уши благодаря твоим «удачным» инвестициям! В Сан-Диего я каждый чёртов день боялась, что ты приведёшь очередного торчащего на крэке принца и объявишь, что он теперь будет жить с нами! С меня довольно! Хватит! Возьми, блядь, себя в руки и подумай хоть раз не только о себе! — Я выгоняла их сразу, как только понимала, что они… плохие, — мать протестующе сложила руки на груди, пытаясь защититься, но глаза её упрямо блуждали по полу. — Да, но тебе требовалось слишком много времени, чтобы это понять! — Адель вскинула руки, готовая разорвать воздух. — А я даже слова тебе сказать не могла. Каждый раз, когда ты рыдала в ванной, это рвало меня на куски! И мне приходилось терпеть всё это молча. И я терпела, потому что думала, что должна быть сильной для тебя! А что в итоге? В итоге мы остались одни. Как всегда. — Прости меня, — выдохнула мать. Её слова повисли в воздухе, влажные и разбитые. — Ты права. Прости меня. Прости. Прости. Прости. — Она повторяла это как заклинание, как молитву. Адель смотрела на эту сломленную женщину, и собственная ярость начала медленно отступать, оставляя после себя лишь леденящую, всепоглощающую усталость. — Иди спать, — тихо, почти беззвучно произнесла Адель. — И перестань курить в доме. Меня уже выворачивает от этой вони. Она сделала паузу, собираясь с духом, чтобы произнести самое страшное. Слова, которые были и угрозой, и криком о помощи одновременно. — Завтра я должна быть в университете. И если я вернусь, а ты сделаешь что-нибудь с собой… или с этим домом… — Адель замолчала, глотая воздух, — я наложу на себя руки. Потому что я уже просто устала. Подумай об этом, пожалуйста. Желательно до того, как будешь заливать в себя литры этого пойла. Может, ты не самая лучшая мать, но я знаю, что ты любишь меня. Так что пусть это будет на твоей совести. — Я люблю тебя, солнышко, люблю больше всего на свете! — Дебора, подобно раскаявшейся грешнице, поползла на коленях и обхватила ноги Адель, прижимаясь мокрым лицом к её джинсам. — Прости меня… я брошу, клянусь! Я не притронусь завтра к алкоголю. Ни капли! — И послезавтра тоже. — голос Адель дрогнул, и она смахнула сбежавшую слезу тыльной стороной ладони. Она наклонилась и помогла матери подняться, обхватив за покатые, хрупкие плечи. — Я серьёзно. И я тоже тебя люблю. Иди спать. Опираясь на дочь, Дебора побрела к спальне, пошатываясь. В дверном проёме она обернулась. Её лицо было искажено гримасой стыда и обожания. — Я не заслужила такого ребёнка, как ты… — прохрипела она, вываливая эту мучительную, горькую правду. Адель хотелось добавить, что она вообще никакого ребёнка не заслужила. Но, к сожалению, дети даются людям не за заслуги, а просто по воле случая. Как бы жестоко это ни звучало.

~

Адель толкнула тяжёлую дверь. Шум голосов, шелест страниц, щелчки клавиатур — всё разом обрушилось на неё. Она прошла к своему месту, не поднимая глаз, стараясь стать частью интерьера, невидимым наблюдателем. Лишь Кэрол уловила её появление. Их взгляды встретились, и в глазах подруги мелькнуло понимание. Без слов, без вопросов — просто короткий кивок, тихое «держись», прочитанное между строк. Адель облегчённо выдохнула и направилась к своему месту, жаждая раствориться в толпе, избежать лишних расспросов. В этот момент дверь закрылась, и в аудиторию вошёл Эшкрафт. Уверенный, собранный. Он положил папку на кафедру, окинул взглядом зал. И на мгновение задержался на Адель. Этого хватило. Сердце болезненно ёкнуло. Показалось, Эшкрафт всё понял, и в его спокойном взгляде отразилось нечто опасное, но близкое — участие. — Доброе утро, — ровным голосом произнёс он. — Надеюсь, вы готовы к разговору. Сегодня начнём с Платона. Адель сидела неподвижно, уставившись в раскрытую тетрадь. Рука с ручкой лежала на странице, но так и не вывела ни единой буквы. Она не делала заметок. Не следила за ходом мысли. Не ловила каждое его слово, как прежде. Адель находилась в аудитории лишь физически, но мыслями — в гостиной, пропахшей джином и горем. Мир философии, когда-то манящий своей стройностью, рассыпался в прах перед лицом настоящей и несправедливой реальности. Когда Эшкрафт задавал вопросы, его взгляд привычно скользил по рядам. На мгновение он задержался на Адель, но, фиксируя безучастность, легко двинулся дальше. Ни фамилии, ни приглашения к разговору, ни мягкого: «Что вы думаете по этому поводу, мисс Кларк?» И она была благодарна. Когда занятие закончилось и студенты начали расходиться, Адель механически принялась складывать вещи в сумку, движимая единственным желанием — исчезнуть как можно скорее. Гул голосов стихал, стулья отодвигались с назойливым скрипом. Она уже была готова раствориться в потоке уходящих, как вдруг его голос, тихий, но чёткий, прозвучал прямо над ней: — Мисс Кларк. Задержитесь, пожалуйста. Адель замерла, будто её окликом поймали за руку. Сердце на мгновение ёкнуло — не от страха или волнения, а от внезапности. Она медленно обернулась. Профессор Эшкрафт стоял у своего стола, придерживая папку с бумагами. Его выражение было привычно спокойным, но во взгляде читалась обеспокоенность. Рядом мелькнула Кэрол, бросившая на подругу быстрый, полный любопытства взгляд. Адель кивнула ей, давая понять, что всё в порядке, и Кэрол покинула аудиторию следом за всеми остальными. Когда наконец воцарилась тишина, Эшкрафт сделал несколько шагов в её сторону, сократив дистанцию, но не нарушая невидимой границы. — Как вы? — спросил он. — В порядке. Спасибо. — Ваш отчим… — В его тоне не было праздного любопытства, но тонкая нить поддержки была заметнее слепящего света над головой. Адель отвела глаза к окну, где за стеклом копился вечерний сумрак. Слова нашлись сами собой; вышли ровно и бесстрастно. — Он погиб. Вероятно, к тому моменту, когда мы были в больнице, это уже случилось. Стоило пройти к оперблоку… и всё стало ясно. Адель услышала, как он тихо выдохнул — не вздох сожаления, а скорее короткий, сдержанный звук понимания. Эшкрафт кивнул, всего один раз, и его взгляд, тяжёлый и безмолвный, выразил больше, чем могли бы слова. — Мне жаль, — произнёс он наконец. Вновь повисла пауза. Шум из коридора доносился глухим эхом, но здесь, в аудитории, было тихо. — Если вам нужно время, чтобы оправиться, — предложил он, — я могу поговорить с деканом. Пропуски можно оформить официально. — Не нужно, — перебила Адель чуть быстрее, чем собиралась. Эшкрафт едва заметно приподнял бровь, желая возразить, но промолчал. — Хорошо, — ответил он. Адель почувствовала, как камень, сжимающий грудь, немного ослабляет хватку. В его спокойствии не было формальности — лишь тихое разрешение оставаться такой, какая она есть сейчас. — Люди приходят в нашу жизнь без спроса и так же без спроса покидают нас, — произнёс он, пожав плечами. — Обстоятельства, неподвластные нам. Адель молча кивнула, сжимая ремень сумки. — Но у нас всё ещё остаётся право голоса, помните? — Его тон приобрёл лёгкую, почти незаметную напряжённость. — Мы сами выбираем, как на это реагировать. Адель понимала. Жаль, её мать — нет. — Спасибо, — тихо выдохнула она. Адель собрала вещи и застегнула сумку. Уже повернувшись к выходу, она услышала его снова: — Берегите себя, мисс Кларк.

~

Следующий месяц был сложным периодом. Несмотря на то, что мать завязала с выпивкой, отмахнуться от своей депрессии она не могла. По сути, она сменила одно пагубное влияние на другое, и теперь её лучшими друзьями стали транквилизаторы. Разумеется, ни о какой продуктивности речи ни шло, и работу искать она не собиралась. Как и обращаться за помощью к специалисту. Мать их всегда презирала, считала это бесполезной тратой денег, а психологов — шарлатанами. Доказывать ей обратное у Адель не осталось никаких сил. Несмотря на сложности, связанные с законодательством, ей удалось найти работу по вкусу. И хоть Адель не было двадцати одного года, благодаря некоторым знакомствам в университете, она смогла устроиться в бар. Майкл — паренёк из клуба философов, который последнее время ухлёстывал за Кэрол, приятно в этом подсобил. Дальше — проще. Адель с детства обращалась с алкоголем на «ты». Конечно, она не употребляла его сама, но всё же ей пришлось научиться общению со спиртным в один из вечеров. Казалось, это было около шести лет назад. Ей едва стукнуло тринадцать. С ними тогда жил Деймон. — Малышка, сделай что-нибудь с этим богомерзким пойлом, — прохрипел он, оставив смачный шлепок на её заднице. — Иначе я заблюю этот чёртов белый ковёр. Адель одарила его презрительным взглядом, отходя на безопасное расстояние. — Тебе напомнить мой возраст или полиция объяснит более доходчиво? — прошипела она. Адель пыталась держать маску спокойствия, но чувствовала, как её нижняя губа начала подрагивать. Матери, как назло, дома сейчас не было. Дэймон вскинул руки, будто уже сдавался с поличным, и простонал: — Я тебя понял. Просто… — Он прорычал и откинулся на спинку дивана. — Просто налей мне уже что-нибудь, от чего меня не вывернет в ту же секунду. Адель прошла на кухню и оглядела стеллаж. Продуктов было не так уж и много, но в холодильнике стоял бутылёк с лимонным соком, а в корзине оставались несколько апельсинов. Её взгляд также упал на сироп, который мать добавляла в кофе. Она смешала всё содержимое, выбирая пропорции на глаз, добавила льда и украсила стакан апельсиновой долькой. Хотя всё, чего заслуживал Деймон, — это чтобы чёртов апельсин оказался в его заднице. Отпив глоток, Адель посмаковала напиток во рту и выплюнула в раковину. Это было всё ещё отвратительно, но пахнуть стало явно лучше. Она вернулась к Деймону, сжимая в руке стакан, и громко опустила его на журнальный столик. Адель не собиралась передавать стакан в его руку, не желая даже случайно коснуться его омерзительной кожи. «Желаю тебе подавиться им и сдохнуть», — подумала она, видя довольную улыбку на его роже. В детский разум уже не раз приходили мысли подсыпать что-нибудь в его пойло. Но Адель не знала, что именно. И когда она вспоминала мать — эту влюблённую глупую женщину, — её сердце разбивалось при мысли о том, что она может ей навредить. Адель слишком её любила, и это неоправданное и безусловное чувство всегда оставалось для неё загадкой.

~

Когда она пришла на стажировку в «Дантес», первое, что ей выдали, — бейдж с именем «Лора» и маску, закрывающую глаза. — Для надёжности, — сказал бармен, который взялся за ней наблюдать. — Мы ведь не хотим, чтобы кто-то из университета узнал тебя? — Конечно. — Адель приложила маску к лицу и улыбнулась ему. — Итак, тебе восемнадцать, — уточнил он, протирая стаканы. — И тебя зовут Адель. По крайней мере, Майкл представил тебя так. — Мне уже исполнилось девятнадцать, — поправила Адель. — В остальном верно. Но «Лора» тоже звучит неплохо. А ты? — Питер, — отозвался он. — Я его брат. — Старший, полагаю? — добавила Адель. — Предпочитаешь постарше? — Он вскинул бровь. «Предпочитаю длинноволосых блондинов», — мысленно ответила Адель, зачем-то представляя Эшкрафта. — Предпочитаю не флиртовать в первый рабочий день, — в итоге ответила она. Питер многозначительно кивнул, отставляя идеально прозрачный бокал в сторону. — Мне стоило догадаться, что такая, как ты, не может быть свободна, — добавил он с разочарованным вздохом. — А какая я? — поинтересовалась Адель. — Точнее сказать, какой ты меня видишь? — Красивая? — начал перечислять он и лучше бы на этом остановился. — Сексуальная? Вкуснопахнущая? Гибкая, быть может? — предположил Питер, наблюдая за тем, как нога Адель, согнутая в колене, изящно лежит на высоком барном стуле. — Просто трахни уже кого-нибудь и отстань от девчонки, — рассмеялась официантка, наблюдая попытки Питера со стороны. — Я Моник, — представилась девушка. Её кожа цвета молочного шоколада была покрыта блёстками, а длинные волосы раскачивались за спиной в афро-косичках. — Адель, — ответила она. — Но с сегодняшнего дня я Лора. — Она опустила взгляд, демонстрируя свой бейдж. — Ну что ж, Адель, — пропела официантка. — Твои кожаные легинсы тебя явно красят, но держи этого казанову на коротком поводке. Питер театрально приложил руку ко лбу, изображая обиду и уязвлённость, но всё же улыбнулся. — Никаких проблем, Адель, — ответил он уже серьёзно. — Нет значит нет. Я не из тех, кому это нужно повторять дважды. Она молча кивнула и вернула внимание к барной карте, продолжая изучать напитки. — С чего начнём? — спросил Питер, опираясь локтями о стойку и наклонившись ближе, но без прежней игривости. — У нас есть классика, которую обязан знать каждый бармен. — Давай с простого, — ответила Адель, прикусив губу. — Что-то вроде… «Маргариты» или «Мохито». — Умница, — кивнул он, снимая с полки бутылку текилы. — Сначала «Маргарита». Всего три ингредиента, но всё решают пропорции. Запоминай: два к одному. Текила, апельсиновый ликёр и лайм. Он ловко взял шейкер и, будто на показ, начал готовить коктейль. Лёд громко зазвенел, и Адель почувствовала, как внутри неё рождается странная смесь тревоги и восторга. — Теперь твоя очередь. — Питер придвинул к ней набор. — Не переживай, если испортишь. Никто не умрёт. — Кроме моей репутации, — фыркнула она, хватая шейкер. Руки подрагивали, пока Адель аккуратно отмеряла порции, добавляла лёд и закручивала крышку. Взболтала — сначала осторожно, потом с силой. Металл приятно холодил ладони. — Стоп, — прервал Питер. — Ты слишком напряжена. Расслабься. Это же не экзамен. Адель скосила на него взгляд, но всё же улыбнулась и позволила движению стать более ритмичным. — Вот, уже лучше, — заметил он. Она перелила напиток в бокал и украсила долькой лайма. Получилось на удивление симпатично. — Ну? — с ожиданием спросила Адель. Питер отпил, прокатил вкус на языке и протянул: — Честно? Для первого раза — потрясающе. Чуть кислее, чем надо, но… У тебя есть талант. — Хм, похоже, я нашла призвание, — усмехнулась Адель, откидывая со лба выбившуюся прядь. — Только не ври себе, — вмешалась Моник, проходя мимо с подносом. — Никто из нас не пришёл сюда ради великой мечты. Мы пришли за деньгами. А остальное — бонус. Адель на мгновение задумалась, поглаживая край бокала. Моник была права. Но внутри неё что-то всё же отзывалось — странное чувство, что барная стойка может стать её сценой, а каждый коктейль — маленькой историей. — Ладно. — Она вернулась взглядом к Питеру. — Что дальше в программе? Он улыбнулся краем рта, протирая очередной бокал. — Дальше — искусство обольщения. Нужно уметь сделать так, чтобы клиент заказал ещё один коктейль, даже если пришёл только за кружкой пива. Адель хмыкнула: — Звучит как самая сложная часть. — Я тебя умоляю, — отмахнулся Питер. — Мужчины — существа неприхотливые. Стоит тебе подарить им улыбку, и чаевые в кармане. — Он театрально вздохнул. — А вот мне приходится выкручиваться. Дамы любят зрелищность. Бутылка в его руке внезапно взлетела в воздух, сделала блестящий оборот и вернулась в его ладонь уже с другой стороны, словно по волшебству. Питер поймал её, добавив в движение лёгкий поворот корпуса — и это выглядело так, будто он репетировал трюк сотни раз. — Да, — протянула Адель, поражённая. — Пожалуй, улыбка — это мой край.