Дистанция

Со стороны его юность казалась идиллической, выверенной до мелочей по линейке успеха. Элиас проживал образцово-показательную жизнь подростка — тихую, размеренную, правильную до стерильности. Он прилежно учился, не зависал с сомнительными компаниями, не употреблял наркотики. Идеальный сын для своих родителей, подающий перспективные надежды. Повод для гордости — не иначе. Едва ли он помнил себя прежнего теперь. Однако он всё же вспомнил, каким был прежде — до того, как всё обернулось крахом. Ему потребовались долгие годы, утопающие в зависимости, алкоголизме и беспорядочных связях — тёмная сторона его жизни была именно такой. Он перепробовал все известные наркотики, неоднократно уходил в завязку и неоднократно срывался. Поразительно, но факт оставался фактом: каким-то чудом он до сих пор не лишился работы. Возможно, в нём всё же сохранялась некая доля самоконтроля — та, что позволяла держать лицо перед другими. Но Элиас отлично понимал: это была иллюзия. Никакого настоящего контроля не существовало. Было лишь зыбкое плато, короткая передышка, за которой его с неизменным постоянством ждала пропасть. Когда в его жизни появилась Адель, казалось, саморазрушение взяло паузу. Наблюдая за ней, он вспоминал того себя, каким был когда-то. Адель становилась для него тихой гаванью, возможностью на мгновение забыться. Но каким бы сильным ни было притяжение к ней, позволить себе эту слабость он не мог. Этот несчастный ребёнок смотрел на него так, будто видел в нём свет в конце мрачного тоннеля. Но Элиас не был светом. Он давно погас, и всё, что манило Адель в нём, было лишь отголоском прошлого, призрачным отблеском некогда целой личности. Его сущность медленно разлагалась, гнила заживо, и прервать этот процесс было так же невозможно, как остановить товарный состав, мчащийся с пригорка. Даже если бы он всей душой захотел, инерция его жизни не позволила бы ему откатиться назад. От Адель следовало держаться подальше. Он понимал это слишком ясно. Любая попытка приблизиться к ней была ошибкой, проявлением слабости. А слабость в нём давно пустила корни. Он был сломлен, окончательно и бесповоротно. Элиас избегал отношений не из равнодушия, а из осознанного выбора, ведь ни одна хорошая женщина не заслуживала такого, как он. Его присутствие стало бы проклятием, а прикосновение — осквернением. И хотя его собственная жизнь уже давно разрушилась, он твёрдо решил не рушить чужие. Собрания он тоже оставил. Куратор ещё какое-то время пытался достучаться — звонил, писал короткие сообщения, предлагал встретиться. Но Элиас упрямо игнорировал каждую попытку. Он не хотел снова садиться в тесный круг и произносить перед всеми дежурные слова о том, что всё в порядке. Это было бы чистым лицемерием. Он никогда не был в порядке. И, похоже, с этой горькой истиной уже стоило наконец смириться. Встречи с Адель следовало свести к минимуму, а лучше совсем прекратить. Эта девчонка и без того пережила слишком много дерьма для своих лет. Её мать приводила в дом таких людей, которых и под дулом пистолета нельзя подпускать к ребёнку. Каждый раз, когда Адель заикалась о своём детстве, ему хотелось пристрелить всех этих мужчин. А заодно и её мать — за то, что лишила дочь права на нормальное детство. Ни один ребёнок, чёрт возьми, не заслуживал подобного. Страшнее всего было то, что сама Адель этого не осознавала. Или не хотела осознавать. Она безгранично любила свою мать, и Элиас видел это. Но последствия её травмированного детства были очевидны: Адель не могла построить здоровых отношений. И даже не зная его тёмной стороны, она интуитивно тянулась к нему. Все её сломанные клетки искали его — такого же сломанного. Подобное всегда тянется к подобному. Так или иначе, Элиас дал слабину. Нарушил собственные принципы. И пусть они никогда не были любовниками, он всё же впустил Адель в свою жизнь. Это было эгоистично с его стороны, жестоко и глупо. Он предлагал умирающему от жажды глоток яда, притворяясь, что это вода. Единственное, что пока оставалось в его силах, — держать дистанцию. Но он знал, что рано или поздно нарушит и этот протокол. Он должен был как можно скорее избавить Адель от своего присутствия, пока она не увидела его настоящего. Элиас не хотел становиться очередным разочарованием в её глазах и причинять ей боль. Так или иначе, всё было обречено. Но каким бы путём он ни шёл, конец всегда был один.

14 лет назад

Слух пронёсся по коридорам университета со скоростью лесного пожара, перескакивая из уст в уста и обрастая пикантными подробностями: на факультет философии взяли нового преподавателя по метафизике. Это была женщина. Чертовски привлекательная женщина. Конечно, отрицать, что это вызвало у него интерес, было глупо. Элиас тоже ждал её первого занятия, гадая, какой должна быть та, что за считанные дни перевернула с ног на голову весь чёртов кампус. И когда он увидел её впервые, всё стало очевидно. Аудитория забилась до отказа. Явка была стопроцентной даже у хронических прогульщиков. Сказать, что миссис Сент-Клер была эффектной, — не сказать ничего. Её чёрная юбка-карандаш плотно обтягивала бёдра и сужалась к точёной талии. Она шагала к кафедре, уверенно стуча каблуками по паркету, и этот стук отдавался в висках у каждого присутствующего. Длинные чёрные волосы мягко покачивались, подчёркивая плавность движений. Она работала в университете всего ничего, но уже держалась так, будто всё вокруг — её собственный двор, а студенты и коллеги — лишь гости, допущенные на её территорию. Максимальная уверенность в каждом движении, в каждом взгляде. Губы, покрытые глубоким бордо, выделялись на фоне аристократической белизны кожи. Она выглядела как демоница, поднявшаяся из Ада, чтобы поселить в душах семена порочности. Но при этом на неё хотелось молиться, как на богиню, чья святость не подлежит сомнению. Женщины такого рода могли заполучить всё, что пожелают, и любого, кого пожелают. Достаточно одного взгляда. Элиас смотрел на неё, как на икону — недосягаемую, но обладающую безусловной властью над каждым, кто осмеливался поднять на неё глаза. У него не было ни единого шанса отвернуться или сопротивляться. Сам факт того, что эта женщина обратила на него внимание, казался величайшей честью. И именно в этом заключалась её разрушительная сила. Это было самое пагубное влияние, какое только можно вообразить. Селеста Сент-Клер была замужем. Это казалось само собой разумеющимся. Такая женщина не могла быть одинока. Первое время он полагал, что неверно интерпретирует сигналы, которые она ему подавала. Задержанный чуть дольше положенного взгляд. Тембр её голоса, когда она говорила с ним, — тихий, интимный шёпот, разительно отличавшийся от твёрдой речи во время занятий. Улыбка, которой она одаривала только его, и которую не видел ни один из других студентов. Всё это проходило мимо сознания Элиаса, но оседало в его сердце. — Задержись, пожалуйста, — попросила она однажды, когда остальные студенты уже покидали аудиторию. — Я бы хотела обсудить твоё эссе. Но никакого эссе не было. Миссис Сент-Клер молчала, пока они не остались наедине. Элиас тоже молчал, стоя напротив неё и ожидая, что она скажет. — У тебя красивый цвет волос, знаешь? — произнесла она. Рука робко взметнулась вверх, стремясь коснуться его светлых прядей, но замерла в воздухе. Сент-Клер улыбнулась и опустила руку. — Как жидкое золото, — добавила она. — Я всегда хотела быть блондинкой. Элиас на мгновение представил её в другом образе. И не смог. Ни один из всех цветов и оттенков, которые можно вообразить, не подошёл бы этой женщине. Она была совершенной в своём естественном облике. — Моё эссе, — наконец выдавил он, нарушая напряжённую тишину. Сент-Клер кивнула, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Слабо улыбнулась. — Твоё эссе, — эхом повторила она. В этот момент телефон в её клатче разразился звонком. Её взгляд метнулся к экрану. Это был муж. Не то чтобы Элиас испытал разочарование: он не был слеп и прекрасно видел кольцо на её безымянном пальце. Но он был удивлён, когда она сбросила вызов. — Ты можешь идти, Элиас, — сказала она тихо, отворачиваясь к окну. — Извини, что задержала тебя. Было бы лучше, если бы после того странного разговора всё вернулось на круги своя. Если бы Селеста просто исчезла из его мыслей, оставшись лишь преподавателем — недосягаемым желанием. Но судьба распорядилась иначе. Целых четыре недели Сент-Клер делала вид, что его не существует. Она не смотрела в его сторону во время лекций и не задавала вопросов. Казалось, она напрочь забыла о его нём. Но что-то неуловимо изменилось в её поведении. Та магнетическая харизма, которой она раньше покоряла аудиторию, исчезла без следа. Её лекции больше не искрились энергией и энтузиазмом. Голос звучал ровно, без присущих ему эмоциональных переливов. Движения сделались механическими, лишёнными былой грации. В один из дней, когда Элиас понял, что оставил тетрадь с конспектами в аудитории, он вернулся за ней. Приоткрыв дверь, он увидел Сент-Клер. Она стояла у окна, и её силуэт вырисовывался на фоне серого портлендского неба. Её плечи подрагивали, а пальцы нервно теребили край рукава. Когда она услышала чужие шаги и обернулась, Элиас замер. Её глаза были красными и влажными от слёз. Она быстро вытерла щёку тыльной стороной ладони, желая скрыть своё состояние. Элиас машинально собрал свои вещи, аккуратно уложив тетрадь в рюкзак. Но уйти, не сказав ни слова, было выше его сил. Она была его преподавателем, да, но сейчас она казалась обычной женщиной, которой тяжело. — Что-то случилось? — Его голос прозвучал тише обычного. Элиас остановился в паре шагов от неё, внимательно разглядывая натянутую дежурную улыбку преподавателя. Её плечи поникли, а в глазах читалась невыразимая печаль. Сент-Клер отрицательно качнула головой. — Тогда почему вы плачете? — спросил Элиас, не в силах скрыть беспокойство. Он понимал, что лезет не в своё дело, но вид её страданий не позволял ему просто отвернуться. Ему следовало уйти, забрать тетрадь и покинуть аудиторию. Но ноги приросли к полу. Элиас не мог оторвать взгляда от этой женщины, которая даже в своём горе оставалась прекрасной. Её осанка, манера держаться, каждое движение — всё выдавало в ней сильную личность, которая сейчас была сломлена. Селеста неожиданно протянула руку и коснулась его волос. Её длинный ноготь с аккуратным маникюром скользнул по его щеке, легко провёл по скуле. Время остановилось. В следующий момент произошло то, чего он не ожидал, и губы Селесты прижались к его губам. Аромат её духов, тепло её тела, близость — всё это мгновенно лишило самоконтроля. Когда она углубила поцелуй, его разум помутился. Тело отреагировало прежде, чем мозг успел обработать происходящее. Элиас ответил на поцелуй, поддавшись её очарованию. Секунды тянулись как часы, пока они стояли в аудитории, забыв обо всём на свете. Только её губы, её руки, её присутствие имели значение в этот момент. — Извини, — прошептала Сент-Клер, отстраняясь и оставляя его в ещё большем недоумении. Её голос дрожал, а взгляд был полон раскаяния. — Прости меня, мне не стоило этого делать. Это совершенно неприемлемо. — Селеста глубоко вздохнула и снова отвернулась к окну. Её тонкие длинные пальцы с силой сжали подоконник, ища опору. Элиас стоял неподвижно, пытаясь осмыслить произошедшее. — Всё в порядке, — отозвался он, стараясь скрыть своё смятение. — Я не возражал, как вы, наверное, заметили. — Я твой преподаватель, — напомнила Селеста. Её голос звучал твёрдо, но в нём слышалась боль. — И я замужем. Я не имела права так поступать. Сент-Клер повернулась к нему, и он увидел, как в её глазах отражается внутренняя борьба. — Тогда просто забудем об этом, — предложил Элиас, делая шаг назад. — Ничего не произошло. Селеста неуверенно кивнула, и по её щеке скатилась ещё одна слеза. Она быстро смахнула её рукой. — Я сообщу об этом руководству, — сказала она, обретая прежнюю твёрдость. — Я недостойна преподавать после того, что сделала. Недостойна находиться здесь. Элиас почувствовал, как внутри него закипает протест. — Не говорите так, — возразил он, подходя ближе. — Вы достойны этого места больше, чем кто-либо. Ваша посещаемость стопроцентная, успеваемость на высоте. — Он поднял на неё взгляд, полный искренности. — Это ничего не значит. — Для меня это значит многое, — парировала Селеста. — Пусть это останется между нами, — настоял он. Так оно и случилось. Их поцелуй остался в этой аудитории, запечатанный в стенах и скрытый от чужих глаз. Сент-Клер продолжала вести занятия, и со стороны казалось, что ничего не изменилось. Но Элиас замечал, как она иногда украдкой смотрела на то самое место у окна, где всё произошло. Чувства, которые они пытались похоронить, не исчезли. Они тлели внутри, как угли в костре, готовые вспыхнуть при первом же дуновении ветра. Каждый раз, встречаясь взглядами, они ощущали, как между ними пробегает электрический разряд. Их сердца бились чаще, а ладони становились влажными от волнения. Дни превращались в недели, недели — в месяцы. Селеста старалась держаться отстранённо, но её выдавали случайные прикосновения, долгие паузы в разговоре, едва заметные улыбки. Элиас боролся с собой, но его чувства становились только сильнее. И вот, спустя два месяца, судьба снова свела их вместе. Всё произошло так же неожиданно, как и в первый раз. Они оказались одни в той же аудитории, у того же окна. Их взгляды встретились, и всё остальное перестало иметь значение. Сумерки окутали университетский корпус мягким полумраком. В коридорах царила тишина, лишь изредка нарушаемая далёкими шагами уборщиков. Они снова остались наедине, и от этого кровь по венам бежала быстрее. Её руки скользили по его груди, уверенно исследуя каждый сантиметр тела через ткань рубашки. Пальцы оставляли огненные следы на коже, спускаясь всё ниже, к поясу брюк. Элиас чувствовал, как тает его сопротивление. Разум уступал место первобытным инстинктам. Её инициатива возбуждала сильнее всего, что он когда-либо испытывал. Напряжение нарастало в его животе и опускалось к паху невыносимой тяжестью. Каждое прикосновение отзывалось в нём острой дрожью, каждое движение приближало к краю. Когда её пальцы коснулись пряжки ремня, он едва сдержал стон. Тело предавало его, реагируя на её близость с животной непосредственностью. — Ты никогда не был с женщиной? — Селеста звучала хрипло, прерывисто, пока продолжала свои исследования. — Нет. — Элиас закрыл глаза и сжал челюсти, сдерживая стон, когда она коснулась его напрямую. Сент-Клер бросила быстрый взгляд на дверь, убеждаясь, что они в безопасности, а затем опустилась перед ним на колени. Здравый смысл подсказывал, что следует остановиться. Но когда его член оказался зажатым её влажными губами, всё остальное растворилось в небытии. Его дыхание сбивалось, сердце готово было проломить рёбра. Это было лучшее, что случалось с ним за все девятнадцать лет. Когда Селеста приняла его глубже, вселенная для него схлопнулась. Он понимал, что близок, и отчаянно пытался оттянуть свой оргазм, продлить его хотя бы на мгновение. — Я больше не могу, — простонал Элиас, мягко пытаясь отстранить её. Но Селеста лишь сильнее сжала его бёдра, и он сдался. Разрядка пронзила его тело мощным ударом. Бёдра сами дёрнулись ей навстречу, и он проник глубже, изливаясь в её горло. Элиас чувствовал, как она сглатывает, видел её припухшие губы, когда она наконец отстранилась. Селеста проглотила всё до последней капли, и это зрелище было самым прекрасным, какое он мог представить. — Спасибо, — только и смог вымолвить он, натягивая брюки. — Я не могу держаться от тебя подальше, — призналась она. — Пыталась. Но не могу. — Это абсолютно взаимно. Элиас поднял с пола рюкзак и поправил рубашку. В воздухе повисла тягостная пауза. — Об этом никто не должен узнать. Никогда. — Селеста говорила тихо, и голос её дрожал. Так и началась их двойная жизнь. Мир сузился до промежутков между лекциями и пыльными мотелями, где они с жадностью поглощали друг друга. Они приезжали и уезжали порознь, тщательно соблюдая дистанцию, но каждый раз эта осторожность только подчёркивала порочность их связи, делая её ещё невыносимее. Селеста всегда уходила первой. И каждый раз это было саднящим напоминанием, ведь дома её ждал муж. Мысли о разводе для неё не существовало. Возможно, за десять лет брака от былой влюблённости не осталось и следа, но что-то другое — глубже и прочнее — Сент-Клер в себе хранила. Пусть она изменяла, но оставалась бесконечно привязанной к супругу. Элиас видел: этот человек был ей по-настоящему дорог. — Знаешь, — сказала она однажды, затушив окурок в пепельнице, — пока это был просто секс, всё было проще. Но теперь, когда появились чувства, я понимаю, что предаю вас обоих. — Что ты хочешь от меня услышать? — спросил Элиас. В последние месяцы их встречи всегда заканчивались такими разговорами. Это вводило в тупик. Оба понимали, что общего будущего у них нет, но никто не находил в себе сил разорвать этот порочный круг. — Я не знаю, Элиас, не знаю. — Она вздохнула и поднялась с кровати, принимаясь натягивать колготки. — Тогда зачем ты говоришь это? — Не знаю, — повторила Селеста. — Может, потому, что сказать об этом могу только тебе? Или потому, что ты — непосредственный участник? Потому что мне больно от страданий, которые я тебе причиняю, но я слишком слаба и эгоистична, чтобы отказаться от тебя. — Ты хочешь, чтобы я тебя бросил? Это ты мне предлагаешь? — Нет, не хочу, — призналась она. — Но это было бы правильным решением. Тебе девятнадцать, ты не должен забивать голову отношениями с замужней женщиной. Честно? Я не думала, что всё так затянется. Роман, интрижка… Но чувства не входили в мои планы. — Тогда тебе следовало подумать об этом до первого шага, — холодно заключил Элиас. — Я не думала, что ты так ко мне привяжешься. И уж точно не рассчитывала, что сама на тебя повешусь. Селеста отошла к подоконнику, повернувшись к нему спиной. Элиас не видел её лица, но в этом не было нужды. Он безошибочно знал, что её щёки сейчас мокрые от слёз. — Я люблю тебя, — прошептала она. — И не знаю, как жить дальше. — Но ты любишь и его, — напомнил Элиас. — Да, чёрт возьми! Мы вместе со старшей школы. Конечно, я люблю его. — И ты продолжаешь с ним спать. Селеста покачала головой и громко вздохнула. Пальцы её рук сомкнулись на предплечьях в попытке беспомощно себя обнять. — Мы не занимались сексом уже несколько месяцев. Может, больше, — прошептала она. — Мне пора. — Элиас резко поднялся и схватил рюкзак. — Завтра экзамен, нужно готовиться. — Ты меня ненавидишь? — бросила она ему вслед. Элиас замер у двери как вкопанный. — Я бы хотел. Но единственный, кого я по-настоящему ненавижу, — это я сам. — Я желаю тебе лучшей жизни, Элли. Было бы правильно, если бы ты нашёл себе девушку и жил как все, — всхлипнула Сент-Клер. — «Все» не трахают своих преподавателей в задрипанных мотелях, Селеста. Так что твой грандиозный план обречён с самого начала. Езжай домой. По крайней мере, там тебя кто-то ждёт.

~

После их последней встречи Селеста замкнулась в себе. Её поведение изменилось до неузнаваемости, и даже внешне она, казалось, иссякла. Нет, Селеста не изменила своим привычкам. Она всё так же безупречно одевалась, укладывала волосы, её сопровождал тот же парфюм, чей шлейф приятно рассеивался в воздухе. Но она резко похудела, осунулась, а от королевской осанки не осталось и следа. Они больше не виделись наедине. Тот вечер в мотеле стал последним. И хотя Элиас не мог смириться с мыслью, что их пути окончательно разошлись, он понимал, что рано или поздно это должно было случиться. Сегодняшнюю лекцию Сент-Клер провела, мягко говоря, из рук вон плохо. Она путалась в словах, что было совершенно несвойственно, её речь стала сбивчивой. Мысли явно витали где-то далеко за пределами аудитории. Элиас дождался, когда студенты разойдутся, и задержался у выхода. Селеста бессмысленно перекладывала папки на кафедре, уставившись в одну точку. Она даже не подняла головы. — Что происходит? — спросил он. Глухое беспокойство, сидевшее где-то глубоко в груди, терзало его. Сент-Клер вздрогнула, услышав его голос. Когда она наконец оторвала взгляд от папок, её глаза были полны слёз. Она лихорадочно оглянулась на дверь, как загнанный зверь, и сглотнула. — Я сделала аборт, — выдохнула она почти беззвучно. Смысл этих слов доходил медленно. Элиас с минуту вглядывался в болезненную бледность её кожи и тёмные круги под глазами, которые она тщетно пыталась скрыть тональным кремом. Он почувствовал, как у него немеют кончики пальцев. — И кто был отцом? — выдавил он. — Ты… — Селеста задыхалась, пытаясь сдержать накатывающие рыдания. Она прижала ладонь ко рту. — Мой муж не может иметь детей. Он бесплоден. И я не была с ним уже приличное время. — Я… — только и смог повторить Элиас. — Я ненавижу себя за это. — Селеста упёрлась руками о кафедру, опустив голову. Её пальцы бесцельно теребили папку. — Он бы никогда не простил меня. Он бы всё понял и ушёл. А я… Я не могла оставить этого ребёнка. — Её дыхание сбилось, затем выровнялось. — Но теперь я понимаю, что совершила самую большую ошибку. Я всегда мечтала о детях. А родить от человека, которого любишь… Это же счастье. Но я убила его. Убила нашего ребёнка. — Селеста… — Нет, не говори ничего! — воскликнула она. — Я убила его. И вместе с ним — себя. Каждую ночь я думаю, каким бы он был. Мальчик? Девочка? Чьи бы унаследовал глаза? Я схожу с ума. Я совершила чудовищную ошибку. — Успокойся, прошу. — Элиас осторожно взял её за локоть и подвёл к стулу. — Успокоиться? — Её голос сорвался. — Я не могу успокоиться. Я не смогу с этим жить. О чём я думала?! — Ты просто хотела сохранить брак, — тихо напомнил он. Несмотря на тяжёлую горечь, сдавившую горло, Элиас искренне пытался её утешить. — Ты имел право знать. Если бы я сказала тебе тогда, всё могло сложиться иначе. — Селеста содрогалась от рыданий, уже не заботясь о том, кто может услышать. Она была на грани. — Скажи честно… Как бы ты отреагировал? — Сложно сказать, — признался Элиас. — Сначала, наверное, испугался бы. Я живу с родителями и зависим от них финансово… — Он замолчал, подбирая слова. Сент-Клер ждала откровенности, но выдержала бы она правду? Если бы она сказала, что хочет оставить ребёнка; если бы она хоть раз обмолвилась о своём желании стать матерью — Элиас принял бы это. Перевёлся бы на заочное, нашёл работу. Он полюбил её и не бросил бы. Но теперь, когда его ответ ничего не менял, имело ли смысл говорить начистоту? — Ты поступила правильно, — тихо сказал Элиас. — Ты знаешь меня меньше года, а с ним провела половину жизни. Если захочешь стать матерью, ты ею станешь. Есть доноры, есть усыновление. — Я спросила, как бы ты отреагировал?! — Голос Селесты стал твёрже. — Предложил бы тебе то, что ты и так уже сделала, — солгал Элиас. — Довольна? В её глазах плеснулась такая боль, что он с трудом выдержал этот взгляд. — Значит, никакой любви и не было? — вздохнула Селеста. В этот момент перед ним была не утончённая женщина, а потерянная, сломленная девчонка. — Это была ошибка, — отрезал он, и слова прозвучали как приговор. — Возвращайся к мужу, Селеста. Всё кончено. Она кивнула — один раз, коротко и чопорно. Показалось, что вот-вот она рухнет без чувств. Но вместо этого Селеста медленно поднялась и выпрямила плечи, пытаясь собрать остатки достоинства. — Я никогда не смогу считать тебя ошибкой, Элли, — тихо сказала она и вышла, не обернувшись. На следующий день её не было на занятиях. Ещё через сутки по университету разнеслась новость, что Селеста Сент-Клер свела счёты с жизнью. Эта ситуация повергла всех в шок. За свой недолгий срок преподавания Сент-Клер успела стать иконой стиля. В знак скорби большинство студенток на следующий день пришли в юбках-карандашах и бордовых блузках, с тёмно-красной помадой на губах. Парни сменили привычные худи на строгие рубашки, отдавая ей последнюю дань уважения. Самоубийство всегда было темой щепетильной. Теперь, помимо кабинета психолога, раз в неделю специалист сам обходил аудитории, проводя беседы. По сути, он лишь тратил время на бесполезные тесты, создавая видимость заботы. Но к Элиасу — человеку, который был к Селесте ближе всех, — не возникло ни единого вопроса. Всё, что касалось университетской жизни, за исключением самой Селесты, оставалось в его биографии безупречным. Последствия её смерти настигли не сразу. Элиас отчаянно отрицал случившееся, стараясь не думать о ней. Он погрузился в учёбу с удвоенной силой, не оставляя себе ни минуты покоя. Пока окончательно не сломался. Покончила ли она с собой из-за его жестокости? Или его роль в этой истории была ничтожна? Может, исход был предрешён. Элиас руководствовался лучшими побуждениями, но вышло так, что, умирая, Селеста наверняка считала его предателем. Отпустить и предать — вещи совершенно полярные. Элиас не отказался бы от Селесты и под страхом смерти. Он лишь попытался отпустить для её же блага. Но в итоге она осталась наедине со своим демоном. И не выстояла.

~

Стейк выглядел аппетитно, но Элиас лишь водил вилкой по тарелке, не в силах проглотить его. — Что ты думаешь о наркотиках, сын? Его мать никогда не церемонилась. Элиас нехотя поднял на неё взгляд. — Ты выглядишь так, будто подсел на что-то. Я, знаешь ли, не вчера родилась. — Она хмыкнула и отпила вина. — Я не употребляю. — Тогда в чём дело? — не отступала она. — Проблемы? — Всё в порядке. — Тогда возьми себя в руки. Приведи в порядок внешность и не позорь имя отца. Элиас нахмурился и провёл рукой по щетине на подбородке. — Да, и это тоже, — тут же подхватила мать. — Наш статус обязывает выглядеть соответствующим образом. Быть ребёнком обеспеченных родителей — всегда особое положение. Приходится оправдывать чужие ожидания, которые возложены на твои плечи. С самого детства чувствуешь, что каждый шаг оценивается, подвергается негласной критике. Не просто так, а с особой придирчивостью. Когда Элиас действительно подсел на наркоту, мать нашла этому единственное объяснение: они с отцом слишком многое ему позволяли. Но ему было уже наплевать. Впрочем, Элиас быстро научился употреблять так, чтобы оставаться незамеченным. Зависимость не помешала ему с отличием окончить бакалавриат по философии. Одного диплома, однако, было мало для академической карьеры. Желая наказать себя за прошлое и окончательно зарыться в работу, он поступил в аспирантуру. Годы ушли на написание и защиту диссертации по моральной философии, где он с болезненным педантизмом исследовал концепции вины, ответственности и искупления. Его академическая траектория была стремительной. Сначала — должность преподавателя в том же университете, где когда-то работала Селеста. Он читал вводные лекции первокурсникам, оставаясь для них безликим и холодным лектором. Затем, после публикации ряда резких, но блестящих статей, его перевели на позицию ассистент-профессора. Всё это привело к тому, что в его жизни появилась Адель, и история повторилась снова. Только теперь всё было в его руках. И он не собирался пренебрегать дистанцией, как это сделала Селеста.

Сентябрь 2020

«Что бы между нами ни было, всё кончено. Если у тебя есть хоть капля самоуважения, ты развернёшься и уйдёшь. А если нет, то я сам тебя выставлю за дверь».

Эти слова гулом отдавались висках. Каждый удар сердца вбивал их глубже, как гвозди. Элиас ненавидел себя. Оттолкнуть Адель было больнее, чем ломка; тяжелее, чем все годы борьбы с самим собой вместе взятые. Но иного выхода не существовало. Он не мог позволить ей опуститься в его ад, стать его сиделкой и соучастницей медленного самоубийства. Он не дал бы ей питаться ложными надеждами на то, чего не могло быть. Он был проклятым наркоманом уже больше десяти лет и отлично знал, каким будет финал. Рано или поздно — передоз, цирроз, суицид или что-то ещё, но конец один. Из этой трясины выползали единицы, и даже они никогда не были по-настоящему чисты. Поговорка «бывших наркоманов не бывает» — чистейшая правда. Даже если ты годами держишься, прежнего доверия к себе не вернёшь. Один пропущенный звонок, одна задержка — и в глазах близких уже вспыхнет старый, знакомый ужас. Доверия не существует, потому что зависимость — пожизненный приговор. Ты всегда в группе риска, всегда на краю, и никто не даст гарантии, что завтра ты не станешь тем, кого все уже похоронили. Элиас мог быть кем угодно — слабым, сломленным, — но никогда не был эгоистом. Он видел, как срывались его товарищи по несчастью из реабилитационного центра. У многих были жёны, дети, которые смотрели на них с мольбой и страхом. Один из них, ставший ему почти братом, в итоге нашёл свой конец в грязном подъезде. На его похоронах жена не проронила ни слезинки. Лишь ледяное облегчение на лице. Потому что жить с тенью человека, вкладывать в него душу, каждый раз надеяться и каждый раз проигрывать — это пытка хуже, чем смерть. Элиас не позволил бы никому пройти через это из-за него. Поэтому он оттолкнул всех, кто пытался приблизиться. В этом и заключалась вся его суть. Адель стала его самой большой и непростительной ошибкой. Он понимал: чем дольше они вместе, тем сокрушительнее будет её падение. Самым тяжёлым стало понимание, что Адель, с её израненной душой и ужасным детством, готова была принять его яд как норму. Она готова была разрушить себя, свою личность, свои принципы, даже не понимая масштабов катастрофы. У неё перед глазами стоял ярчайший пример — её мать, — но Адель с лёгкостью готова была плюнуть на этот горький опыт, слепо веря, что их история окажется другой. Расплата за годы слабости настигла его, тяжёлая и неумолимая, как осенний дождь. Элиас понимал, что слишком слаб для того, чтобы выбраться. Цепляться за призрачную надежду было бы самообманом. Однако он не хотел доживать свои дни таким образом — гнить заживо в собственной яме становилось уже невыносимо. Одновременно с этим в нём зрело другое, куда более опасное знание: хрупкая решимость таяла с каждым днём. Если Адель не отступит, если её настойчивость не ослабнет, он не выдержит. Он сломается, впустит её в свой ад и обречёт на страдания. Игнорировать её звонки и сообщения, которые то стихали, то накатывали с новой силой, становилось всё мучительнее. Каждая вибрация телефона отзывалась в нём глухой болью. А потом начались визиты. Адель приходила и часами сидела на холодных ступенях его крыльца, словно тень, которую он не в силах отогнать. Её молчаливое ожидание разрывало его изнутри. В конце концов, спасая её от самого себя, Элиас просто перестал возвращаться домой. Он забросил и работу — единственное, что все эти годы хоть как-то держало его на плаву. Впервые за всю жизнь он пренебрёг тем, что считал своим последним оплотом нормальности. Но теперь это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме одного: удержаться. Не поддаться. Не втянуть её в своё падение.

~

Селеста снова пришла к нему ночью. Её образ, проступающий сквозь дымку сновидений, был единственным светом в его существовании. Элиас никогда не гнал эти видения — пусть хоть во сне, но часть его всё равно оставалась с ней. Иногда, в редкие моменты болезненной ясности, он позволял себе играть в опасную игру «что если». Что если бы она не сделала тот аборт? Что если бы не ушла, забрав с собой их несостоявшееся будущее? Их ребёнку сейчас исполнилось бы тринадцать. Они, наверное, были бы такими родителями, которые сходят с ума от первых подростковых бунтов и запаха сигарет в школьной куртке. Хотя, если бы сын унаследовал его характер, проблем бы не было — Элиас и сам в свои годы был тихим, замкнутым ребёнком. А вот Селеста… Селеста всегда была ураганом. Непредсказуемой, безумной и прекрасной. Таким он её и полюбил — без оглядки, без шансов на спасение. В каком-то смысле Селеста Сент-Клер тоже была его наркотиком — самой сильной и разрушительной зависимостью. И он до сих пор по ней скучал — до физической боли, до спазма в сведённых мышцах. Дыхание перехватило, и Элиас резко открыл глаза. Вдохнуть полной грудью мешала тяжесть — вдоль его тела раскинулась незнакомая женщина. Её обнажённая кожа липла к его телу, а в голове не было ни единой зацепки: ни имени, ни воспоминаний о том, как он здесь оказался. Да и само место было чужим — зеркальный потолок, дорогая мебель, пахнущая парфюмом и табаком. Усталость накатила новой волной, давящей и всепоглощающей. Даже когда Элиас сбросил с себя её онемевшую руку, легче не стало. Чувство тяжести, будто свинцовый саван, обволакивало его, не оставляя просвета. Так больше продолжаться не могло. Он поднялся с кровати. Движения его были медленными, механическими. Натянул штаны, застегнул пуговицы мятой рубашки — ритуал возвращения к подобию человеческого облика. Шевеление разбудило его случайную спутницу. — Уже уходишь? — лениво прошептала она, переворачиваясь на бок и утопая в подушках. — Где я? — глухо спросил Элиас, игнорируя её вопрос. — У Джонни. — Она улыбнулась, указывая взглядом на панорамные окна. — Зацени вид. Не имея ни малейшего представления о том, кто такой Джонни, Элиас подошёл к окну. За стеклом простирался ночной Портленд, усеянный миллионами огней. Он вышел на балкон. Воздух показался резким и чистым после спёртой атмосферы комнаты. Он закурил, делая глубокую затяжку, и глянул вниз, на эту бездну, манящую своим безмолвием. Сбросил окурок, следя за тем, как тот, кружась, исчезает в темноте. Сделал шаг вперёд, почувствовав под ладонями холод металлического ограждения. А потом перелез через него и шагнул в пустоту, навстречу падению, которое началось для него много лет назад.