Дистанция

— Первое, что вы должны для себя уяснить, — проговорила миссис Уоткинс, — это то, что от вас совершенно ничего не зависело. А значит, вы не могли на это повлиять. Адель не сдержалась и закатила глаза. Ничего другого она услышать и не ожидала. Но суть была в том, что она и так это знала. — Не стоит так реагировать, — вздохнула терапевт. — Вы продолжаете винить себя. Думать: «А что, если бы?..» Но нет никакого «если бы». Всё случилось так, как случилось. Однако вы можете взглянуть на ситуацию с другой стороны. — И с какой же, позвольте спросить? — хмыкнула Адель. — Вы считаете, что стали его последней каплей, что сподвигли его на это своим появлением в его жизни. Но так ли это на самом деле? — Похоже на то. — Но что вы вообще о нём знали, чтобы так утверждать? Адель пожала плечами, задумавшись. Она думала, что знала о нём всё. Эшкрафт был добрым и искренним человеком. У него было хорошее чувство юмора, и он тоже любил собак. Разве плохой человек может любить собак? Он был умным и интересным. Казалось, у него имелись ответы на абсолютно любые вопросы. Впрочем, возможно, это была лишь та часть, которую Эшкрафт сам позволял ей увидеть. Если не брать в расчёт того, что он был её профессором, который пил энергетики и курил «Мальборо Ред», Элиас был закрытой книгой. — Вы правы, — согласилась Адель. — Я ничего о нём не знала. Но кое-что всё же выяснила потом. Четырнадцать лет назад, когда он был примерно моего возраста, в университете уже происходило нечто похожее. Миссис Уоткинс кивнула, переваривая услышанное, но, как это бывало нередко, решила не развивать тему, а направила разговор в иное русло. — Представьте себе ситуацию: вы перевели ваше общение в интимную плоскость, — продолжила терапевт, — но исход всё равно был бы тем же, потому что он так решил. Стало бы вам от этого легче или больнее? — Мне было бы хуже, — признала Адель, смахивая очередную слезу. — Потому что тогда я бы потеряла не только друга. Я бы потеряла нечто большее. Гораздо большее. — Да, — кивнула миссис Уоткинс. — В том-то и дело.

Сентябрь 2020

Когда Адель наконец получила водительские права, жить стало легче. Ей больше не приходилось зависеть от расписаний автобусов и чужих графиков. Пикап Тома теперь всегда находился в её распоряжении. Вождение пришлось ей по душе. Она быстро освоилась за рулём. Прямая дорога между Траутдейлом и Портлендом, привычные светофоры, мосты через реку — всё это теперь открылось с новой стороны. Adelicious: «Теперь ты просто обязан хотя бы изредка давать мне свою крутую тачку. На ней у меня будет больше шансов подцепить роскошного и богатого парня». EliAsh: «Или альфонса. Но я подумаю над тем, чтобы вписать тебя в страховку». Adelicious: «Ты серьёзно?» Адель приподняла брови и невольно улыбнулась, уставившись в экран. Adelicious: «Я же просто пошутила». EliAsh: «Ты уже давно на неё заглядываешься. Мне не жалко». Adelicious: «Я польщена». Остатки кофе в бумажном стаканчике были уже холодными, но Адель всё равно допила. Металлическая пряжка ремня тихо щёлкнула, когда она отстегнулась. Вечером предстояла смена в баре — шумная, с бесконечными заказами и чужими лицами, но сейчас её куда больше раздражал странный озноб. Вроде бы самочувствие было нормальное, но ей никак не удавалось согреться. Натянув на себя чёрный вязаный свитер с длинными рукавами, Адель вышла из машины и захлопнула тяжёлую дверь пикапа, которая с глухим звуком ушла на замок. — Привет, Саймон, — кивнула она охраннику, массивному мужчине с вечно усталым взглядом. Тот поднял руку в ответ. По коридору доносились голоса, кто-то переговаривался на ходу, кто-то уже развозил ящики с напитками на склад. Адель коротко поприветствовала коллег, проходя мимо, и свернула к раздевалке. Прежде чем дёрнуть дверь на себя, она остановилась. Сквозь гул кондиционера до неё донёсся переливчатый женский смех — звонкий, показной, узнаваемый. Даже не нужно было гадать, кому он принадлежит. Увидев, как Питер зажимается с этой особой, Адель даже не удивилась. Всё выглядело предсказуемо до скуки. Николь — новенькая официантка, едва месяц как устроилась в бар, — и вот уже вовсю строит глазки Питеру. Казалось, Питер тоже не возражал против её внимания. Или делал вид, что не возражает. Адель не знала наверняка — за пределами работы они больше не пересекались. — Привет, Адель, — протянула Николь с нарочитой сладостью, накручивая на палец тугой локон. — Выглядишь неважно. Заболела? — Знобит, — подтвердила Адель, стараясь не задерживаться взглядом на Питере. Она подошла к зеркалу, где тусклая лампочка отражалась в стекле жёлтым пятном, и внимательно посмотрела на своё лицо. Бледная кожа, усталые глаза и ни намёка на здоровый румянец. Адель быстро оценила фронт работы. — Кажется, у меня в сумочке валялся аспирин, — добавила Николь, проходя мимо, и специально задела плечо Питера, закрепляя право на внимание. — Принесу сейчас. — Если совсем плохо, езжай домой, — предложил Питер. — Справлюсь и сам. — Не сомневаюсь, но мне нужны деньги, — отрезала Адель, вытаскивая из косметички тональник.

~

Во втором часу ночи Адель уже не различала, что сильнее выматывало её: поток заказов или собственное тело, которое будто взбесилось. Она едва успевала вытирать струящийся по спине пот. Кожа то и дело покрывалась липкой влагой. Несколько часов назад её знобило так, что зубы стучали, теперь же озноб сменился жгучим жаром. Казалось, это никогда не кончится. Щёки горели, словно их прижали к раскалённому металлу, а голова раскалывалась от тупой, пульсирующей боли. Телефон завибрировал в заднем кармане джинсов, и Адель выудила его одной рукой, пока другой придерживала стакан под гулким напором пивного крана. Экран светился в полутьме, раздражая глаза. EliAsh: «Как самочувствие?» Она, морщась от боли, набрала короткий ответ. Adelicious: «Плохо. Давно такого не было». Ответ прилетел почти сразу, с раздражающе-настойчивой заботой: EliAsh: «Оставь работу. Я заеду и заберу тебя». Адель сжала губы, убрала стакан, налитый доверху, и поставила его на стойку. Сердце неприятно дёрнулось — между благодарностью и злостью. Она быстро набрала в ответ: Adelicious: «Нет. Мне нужны деньги, чёрт возьми». Пальцы дрожали от жара, и сообщение вышло короче, чем хотелось бы, резче. На экране тут же загорелось новое уведомление: EliAsh: «Я заплачу тебе больше, если ты перестанешь быть такой вредной и выйдешь через 15 минут. Ты поняла меня?» Адель уставилась в экран, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлое смешанное чувство — злость, упрямство и в то же время странная слабая надежда на то, что кто-то всё же приедет и вытащит её из этого гулкого, душного ада. Перед глазами уже всё плыло. Силы стремительно таяли, и Адель едва держалась на ногах. Схватившись за край барной стойки, она сделала несколько шатких шагов к Питеру. Его силуэт двоился и расплывался, но голос она различался чётко. — Всё-таки мне плохо, — выдохнула она, с трудом удерживая равновесие. — Придётся уйти. Питер резко выпрямился и протянул руку, осторожно коснувшись её горячего лба. Его пальцы задержались дольше, чем требовалось. — Тебя лихорадит, Адель. — Голос звучал сердито, но в этой строгости слышалась и тревога. — Чем ты вообще думала, выходя на смену? — Раньше было терпимо, — устало ответила она, отводя взгляд в сторону. Питер не спорил. Просто молча поддержал её за локоть и проводил в раздевалку, усаживая на диван. — Вызвать такси? — спросил он. — Нет, не нужно. — Адель покачала головой и машинально натянула рукава свитера. — Спасибо. — Ты же не собираешься садиться за руль в таком состоянии? — Питер прищурился, явно не веря её отказу. В это время затянутые жалюзи на окне пропустили полосы света. Следом раздался тихий двойной сигнал — короткий, уверенный. Адель подняла голову, узнав звук, и торопливо наклонилась, чтобы взять рюкзак с пола. — Нет, я… — Она поправила волосы и, глубоко вдохнув, встала. — Это за мной. Питер нахмурился, шагнул к окну и двумя пальцами отодвинул жалюзи. Его взгляд задержался на припаркованной машине. — И кто это? — спросил он холодно. — Тот самый «тайный» друг? Должен признать, он обеспеченный. Зарабатывает явно больше меня, раз может позволить себе такую тачку. — Не стоит, — тихо, но твёрдо сказала Адель, не поднимая глаз. — Я не стану обсуждать его. Ни сейчас, ни когда-либо. Просто оставь это. — А в чём проблема? — Питер шагнул ближе. — Если ты его скрываешь, значит, есть повод. Дай угадаю… Он женат? Эти слова ударили сильнее, чем должны были. В груди вспыхнула злость, мгновенно перекрыв слабость и лихорадочный жар. — Такого ты обо мне мнения? — огрызнулась Адель, резко обернувшись. — Знаешь что? Иди к чёрту вместе со своей ревностью! Я тебе ничем не обязана. Она почувствовала, как голос сорвался, но остановиться было уже невозможно: — Если тебе проще думать, что я сплю с женатым мужчиной, который меня спонсирует… Проще говоря, если ты считаешь меня шлюхой, то пусть будет так. Я не возражаю! Слова, сказанные на одном дыхании, повисли в воздухе тяжёлым, обжигающим комом. Адель распахнула дверь так резко, что та с грохотом ударилась ручкой о стену, оставив на ней круглую вмятину. Звук эхом прокатился по коридору, и на секунду повисла тяжёлая пауза. — Прости, Адель, прости. — Голос Питера догнал её почти мгновенно. Он, словно очнувшись от собственных слов, рванул следом, найдя её у выхода. — Я никогда так не думал. Я не имел в виду ничего даже близко подобного! Она не обернулась. Сердце колотилось где-то в горле, а в груди клокотал жар — от болезни или от обиды, она уже не различала. У автомобиля её рука потянулась к ручке двери, но Питер опередил её. Он сам распахнул дверь и сдержанно, почти смиренно, придержал её, позволяя сесть. — Напиши, как доберёшься, — попросил он тихо, глядя прямо в глаза. — Я предупрежу босса, что ты возьмёшь отгул. Адель кивнула, не желая задерживаться. Когда дверь закрылась, тонированное стекло скрыло его, и перед глазами остался только искажённый силуэт. Он выглядел растерянным, почти чужим. — Это он? — спросил Элиас из-за руля, не отрываясь от дороги. — Да, — подтвердила Адель. — Ко мне или домой? — К тебе, — пробормотала она, опуская голову на подголовник. Автомобиль мягко тронулся, фары выхватили из темноты мокрый асфальт, и город остался позади. Адель несколько раз проваливалась в тревожный полусон, просыпалась и бормотала что-то невнятное, словно ребёнок в бреду. Открыв глаза и увидев размытый профиль Элиаса, она прошептала: — Я так рада, что ты заботишься обо мне… На его лице мелькнула тень улыбки, но голос остался ровным, даже немного усталым: — Мне приходится. Потому что никому другому заботиться о себе ты не позволяешь. И я не должен это поощрять… Но я всего лишь человек. Со своими слабостями. Эшкрафт чуть сильнее сжал руль, и Адель уже не услышала последнего оттенка. В его словах звучало не только признание, но и предостережение. Машина скользила по ночной дороге, и уличные огни, выхватывая его лицо, то освещали резкие линии носа и подбородка, то снова прятали их в полумраке. Тени ложились на его волосы так, что они казались почти прозрачными, словно серебро, растворяющееся во тьме. Эти очертания действовали на Адель почти гипнотически. Каждый штрих, каждая деталь — губы, линия челюсти, даже движение ресниц — влияли на неё особенно сильно сейчас, когда разум был затуманен жаром и усталостью. Она чувствовала, что теряет контроль над собой, но сейчас это уже не имело значения. Элиас был рядом — физически близко, но внутренне по-прежнему недосягаем. Однако именно его присутствие здесь и сейчас оказалось единственным, что было важно. — Может, лучше в больницу? — спросил он, не меняя тона. — Нет… — Адель слабо качнула головой, морщась от ноющей боли в висках. — Я буду в порядке. И я хочу быть с тобой. Элиас бросил на неё короткий взгляд, но ничего не ответил. Лишь тихо предупредил: — Если жар не собьём, отправишься к врачу. Автомобиль замер у обочины. Он заглушил мотор, поднялся с кресла и обошёл машину. Когда открыл дверь, его рука уверенно легла Адель на талию. Она попыталась встать, но ноги едва держали, и Адель, обессилев, повисла на нём. Элиас секунду постоял, раздумывая, а потом просто поднял её на руки. Легко, будто она весила совсем немного. — Ты сильный, — прошептала Адель, уткнувшись носом в его шею. Его кожа пахла сигаретами, свежим воздухом и чем-то ещё, сугубо его личным запахом. — Тебя любой бы поднял, — отмахнулся он, прижимая её к себе. Когда они вошли внутрь, Адель охватила странная лёгкость — будто это не чужой дом, а место, где она всегда должна была быть. Всё здесь было ей знакомо: мягкий полумрак прихожей, запах кофе, въевшийся в стены, и лёгкий беспорядок, который делал дом живым. Ей нравилось это пространство. Нравилось здесь завтракать и засыпать. Нравилось приезжать вместе с Лаки — щенок в первый же визит успел обглодать ножки стульев и оставить глубокие царапины на диванной обивке. Но Элиас не возражал. «Так даже лучше, — сказал он тогда. — Теперь в этом есть смысл». И Адель поняла: эти мелкие несовершенства заполнили пустоту этого дома. — Пей, — сказал Элиас, протягивая ей ладонь с парой таблеток. В другой руке поблёскивал стакан воды. Адель без колебаний подчинилась, проглотила таблетки и запила их большими глотками, утоляя жажду, которая копилась весь вечер. Сердце сжалось от чувства благодарности, такого острого, что едва не подступили слёзы. Она слишком редко позволяла кому-то заботиться о себе. Обычно болезнь значила одиночество, пустую квартиру и необходимость справляться одной. Но не сейчас. Сейчас всё было иначе. Элиас провёл её в спальню. Стоило коснуться кровати, как тело обмякло, и силы окончательно покинули её. Простыни были смяты, одеяло небрежно отброшено в сторону — значит, он действительно спал, когда она позвонила. От этого стало ещё тяжелее дышать. Вина смешалась с нежностью. Адель уткнулась лицом в его подушку. Запах, такой узнаваемый, с примесью табака, обволакивал и успокаивал. На мгновение показалось, что жар отступил, и Адель даже смогла улыбнуться. Внезапно что-то коснулось её ног. Она дёрнулась и пискнула, прижимаясь к подушке: — Щекотно, — прошипела она, почувствовав, как чьи-то руки стягивают с неё носки. Элиас хмыкнул едва слышно. — Расслабься, я не нападаю, — сказал он спокойно. — Просто тебе станет легче без них. Его прикосновения были слишком осторожными, и от этого внутри разливалось тёплое, болезненное чувство. Адель поняла, что наконец позволила кому-то проникнуть в то пространство, куда никого не пускала. Она сглотнула, когда Элиас, оставив её ноги в покое, аккуратно стал возиться с пуговицей на джинсах. Она без слов приподняла бёдра, помогая ему стянуть тяжёлую, прилипшую к коже ткань. Когда одежда оказалась на полу, Адель вдруг осознала, что под ней — старое хлопковое бельё с нелепым рисунком зверюшек. — Если бы мне не было так плохо, я бы точно умерла со стыда, — пробормотала она, пряча лицо в подушке. — Никто не должен был увидеть эти трусы. Надо было выбросить их ещё в прошлом году. — Не худшее, что я видел, — отозвался Элиас. Его руки на мгновение задержались на её бёдрах, прежде чем двинуться выше, к краю майки. Он осторожно потянул ткань вверх, обнажая её тело. На ней не оказалось бюстгальтера. Воздух в комнате был прохладным, и соски моментально отреагировали — или же это было реакцией на его близость. Всколыхнувшись, Адель поднялась и обняла его, прижимаясь всем телом, всей кожей, словно пыталась слиться с ним. Эшкрафт замер, ощутимо напрягшись. — Ложись в кровать. — Его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Ты не в себе. Следующее движение было нарочито резким: он вытащил из шкафа серую футболку и натянул её на Адель — так, будто укутывал что-то хрупкое и неустойчивое, что может развалиться от любого прикосновения. — Ляг со мной, — прошептала Адель, вцепившись в его руку. — Может, только в таком состоянии я могу себе позволить быть честной. Он опустил взгляд, и на мгновение в его глазах мелькнуло то, чего она жаждала увидеть. Но в следующую секунду Элиас отвернулся. — Спи, — сказал он жёстко. Укрыл её одеялом, как коконом, и сел рядом. — И не думай о том, чему никогда не бывать. Адель хотела возразить, но сил уже не осталось. Горячее тело под одеялом наконец отпустило её в сон, и она провалилась в него, сжимая в ладонях край серой ткани, которая ещё хранила его тепло.

~

Утро, несомненно, порадовало. Словно кто-то щёлкнул выключателем, и ночная лихорадка, с ознобом и бредом, осталась позади. Адель чувствовала себя так, будто и не болела вовсе: тело было лёгким, голова ясной, а дыхание ровным. Она села на кровати и вытянулась, выгибая спину и сладко потягиваясь, пока позвонки не хрустнули один за другим. Ощущение свободы после слабости казалось опьяняющим. Серую футболку, которую любезно предоставил Эшкрафт, она всё ещё не сняла. Ткань приятно грела и пахла им — чем-то свежим и одновременно тёплым, как утренний воздух, вперемешку с запахом кофе и древесных нот. Желудок недвусмысленно напомнил о себе урчанием, и Адель, слегка улыбнувшись, встала с кровати. Босые ступни коснулись коснулись прохладного пола, усиливая контраст с жаркой ночью. Адель направилась в гостиную — неторопливо, всё ещё наслаждаясь редким чувством отдыха и тишины. Обычно, когда она оставалась у Эшкрафта, его диван всегда был застелен: чёткий намёк на то, что хозяин дома предпочитал оставлять ей спальню, а сам отступал в гостиную. Но сейчас диван был голым и неразобранным. Подушки лежали на своих местах, плед висел на подлокотнике, будто к нему даже не прикасались. — Ты не спал? — спросила Адель, ловя его взгляд. Элиас поднял глаза от сигареты, и в ту же секунду Адель замерла. Что-то смутило её, но не сразу удалось понять, что именно. Его взгляд был иным, каким-то непривычным. Светлые голубые глаза, к которым она привыкла, изменились: потемнели, приобрели глубину, в которой легко было утонуть. Адель проморгала остатки сна, лениво потянулась и наконец уселась за стол напротив. Стул холодно скрипнул по полу, и она снова встретилась с его глазами. Теперь сомнений не оставалось — они действительно казались другими. — Что с твоими глазами? — спросила она, наклоняя голову набок, выискивая лучший угол, чтобы рассмотреть. Эшкрафт курил, не спеша отвечать. Тонкая струйка дыма поднималась вверх, извиваясь в свете утреннего солнца. С таким бэкграундом, как у её матери, Адель не была наивной. Она узнала бы этот взгляд с первых секунд, если бы он принадлежал кому-то другому. Расширенные зрачки, чёрные пятна, расползшиеся по радужке, выдавали слишком многое. Но в голове Адель не возникло ни малейшего подозрения. Перед ней сидел Элиас — её Элиас, весь из себя правильный профессор, рациональный, собранный человек, для которого дисциплина всегда стояла на первом месте. В нём не могло быть и тени чего-то запретного. — Это? — Он повёл плечом, сбрасывая лишний вес её вопроса. — Капли. Для зрения. Его голос звучал спокойно, буднично, словно объяснять больше было и не нужно. И Адель устроил такой ответ. Она поверила ему без колебаний, ведь никак иначе и быть не могло. — Ты голоден? — поинтересовалась она и, вставая из-за стола, потянулась к холодильнику. — Я могу что-нибудь нам приготовить. — Нет, спасибо, — отозвался Элиас. — Готовь на себя, если хочешь. Или просто что-нибудь закажи. Кошелёк знаешь где. Адель открыла дверцу холодильника, оглядывая содержимое полок, но мысли всё равно возвращались к Эшкрафту. Странно он выглядел. Бледнее обычного? Или ей только казалось? Адель нахмурилась и снова посмотрела на него через плечо. — Ты в порядке? — уточнила она, задерживая взгляд на его лице чуть дольше, чем следовало. — В порядке, — подтвердил Эшкрафт. Кивок вышел коротким, деловым. Он встал из-за стола и подошёл ближе. Его рука мягко, но настойчиво отстранила её в сторону, и в этом движении было что-то одновременно бережное и властное. Он потянулся в холодильник и взял оттуда полуторалитровую бутылку минералки. — Занимайся, чем хочешь, — сказал он и закрыл дверцу. — Я просплю до вечера, скорее всего. — Хорошо. — Адель неуверенно кивнула, поправляя сползшую на плечо футболку. Она наблюдала, как он уходит в сторону спальни, и не могла избавиться от лёгкого чувства тревоги. Внешне всё выглядело обычным, но внутри росло странное ощущение. Казалось, в спокойствии Эшкрафта таилось что-то, что он предпочёл скрыть. Адель закинула рис в мультиварку и пошла в ванную, чтобы принять душ. Дверь в спальню Эшкрафта была закрыта, и она не спешила его тревожить. В груди же копошилось непривычное чувство. Необъяснимая смесь обиды и тревоги одолевала её. Она не знала, чем занят Элиас в своей комнате, почему не спал ночью и отчего вёл себя так отстранённо с утра. Стена непонимания заставляла Адель чувствовать себя чужой и неуместной в этот момент. И это толкнуло к неуместным действиям. Не понимая зачем, но ведомая этим чувством, Адель механически открыла один ящик за другим, заглядывая внутрь. Она не могла объяснить своего неадекватного порыва. Сердце учащённо стучало, предупреждая об опасности, но руки жили своей собственной жизнью. Разум твердил, что это ужасно и неэтично, но любопытство, сросшееся с тревогой, было сильнее. В одном из ящиков Адель обнаружила фоторамку. Стекло в ней было треснуто, по краям виднелись сколы. На фотографии запечатлён молодой Эшкрафт — возможно, в ту пору он был даже её ровесником. Рядом с ним в интимной близости пристроилась утончённая брюнетка, от которой исходила странная, притягательная энергетика. Её взгляд манил и завораживал, даже сквозь годы, прожитые снимком. Адель сглотнула и покачала головой. С этой дамой у неё не было ничего общего. Они казались полными противоположностями. Почти сразу же ей стало не по себе от мысли, что она вторглась в чужое личное пространство. Впрочем, ситуация была странной. Кто вообще хранит фотографии в ящике ванной? Адель уже собралась вернуть снимок на место, как вдруг её взгляд упал на несколько баночек «Диазепама». Металлические крышки холодно блеснули под светом лампы. Сердце сжалось, а тяжесть, подступившая к груди, медленно поползла по всему телу. На полке рядом стояли и другие препараты: пустые и новые упаковки снотворного, яркие блистеры с таблетками, несколько маленьких флаконов с неизвестными названиями. Не заботясь о последствиях, Адель сгребла в охапку несколько банок и рванула к спальне Эшкрафта. — Я вхожу, чёрт возьми, я вхожу! — закричала она, предупреждая, и распахнула дверь. Элиас даже не повернул головы. Он был в наушниках. Лежал, раскинувшийся на кровати, и понятия не имел, что его потревожили. Тогда Адель подошла ближе и села на край кровати. Опустила банки с таблетками рядом и включила светильник. — Адель? — отреагировал он, заметив чужое присутствие. Его взгляд лениво опустился к лекарствам, и былое спокойствие сменилось недоумением. — Что происходит? — спросила она, пытаясь взять себя в руки. — Зачем тебе всё это? — Поговорим завтра, не сейчас, — среагировал он. — Но ты ничем не занят, — воскликнула Адель. — Ты даже не спишь! — Езжай домой, пожалуйста, — попросил Эшкрафт. — Я думала… — сбивчиво начала она. — Я не знаю, кто мы друг другу, но мне казалось, что мы сблизились. Ты стал самым важным человеком в моей жизни, и я думала, что я для тебя тоже не пустое место. — Всё так, — подтвердил Элиас. — Ты молодец, знаешь? — осеклась Адель. — Ты очень хорошо это скрывал. Если бы не сегодняшнее утро, я бы и понятия не имела, что ты чёртов торчок! — Я не… — попытался он. — Ты под кайфом! — настояла Адель. — Я не знаю, что это, но ты не в себе. — Да, — сдался он, даже не пытаясь сопротивляться. — Да, я под кайфом. — И как часто? — спросила Адель. — А как часто ты меня таким видела? — ускользнул он. Адель покачала головой. Взглянула на его бледное лицо и вытянула руку, касаясь его пальцев. — Только сегодня, — ответила она. — У тебя что-то случилось? Я ведь не просто так это спрашиваю. Я переживаю за тебя. Я испугалась, когда увидела всю эту «аптеку» в твоём шкафчике. Я любл… Элиас не дал ей договорить. Он притянул её к себе и уложил на грудь, обнимая. Его свободная рука коснулась плеера и вырвала наушник, позволяя музыке вторгнуться в их пространство. — Просто побудь со мной, — попросил он, касаясь носом её шеи и вдыхая запах. Его рука поглаживала её поясницу. — И прости, что тебе пришлось увидеть меня таким. — Ты ведь в порядке? — спросила Адель. Каждая клетка её тела реагировала на его прикосновения, кожа покрывалась мурашками, всё её естество жаждало его и наслаждалось близостью. — Я буду в порядке, — парировал Элиас. И это была самая глупая ложь в его жизни. Его близость обрушилась на неё шквалом, сметающим все барьеры и запреты. Трезвость мысли уступила место головокружению. Адель, движимая неведомой силой, уткнулась лицом в его ключицу, врезаясь в твёрдый выступ кости. Глубокий, жаждущий вдох принёс с собой запах его кожи. Обыкновенные прикосновения — на грани дозволенного и в то же время на грани недопустимого — пьянили сильнее того, под чем находился Эшкрафт. Руководствуясь внезапным, дерзким порывом, Адель прижалась к нему всем телом. Затем, проверяя на прочность хрупкие условности, закинула ногу на его торс, оказываясь сверху, властная и уязвимая одновременно. Часть её ждала, что Эшкрафт оттолкнёт её, что в его глазах вспыхнет молчаливое осуждение — отрезвляющее и беспощадное. Но он не оттолкнул. Вместо этого его большие, тёплые ладони медленно, почти нерешительно, обрели её талию. Пальцы провели по обнажившемуся участку кожи, где футболка задралась от движений, — короткое, обжигающее поглаживание, которое было и вопросом, и ответом. Сердце Адель заколотилось в груди, как пойманная птица. Не в силах вынести пристальный взгляд сумерек за окном, она потянулась и щёлкнула выключатель маленького светильника. Комната погрузилась в густой и бархатный мрак. Теперь не было ничего, кроме них — двух силуэтов, слившихся воедино. Не было ничего, кроме языка прикосновений, красноречивее любых слов, и приглушённой, меланхоличной музыки, лившейся из его плеера. И в этой новой, интимной вселенной Адель с болезненной остротой осознавала неправедность своего поступка. Она пользовалась его слабостью, его затуманенным сознанием, как вор пользуется отвлечённостью сторожа. Разум шептал ей о стопе, о границах, что она переступала, но воля была парализована всепоглощающим «хочу». «Он взрослый, — твердил ей внутренний голос, оправдывая и обвиняя одновременно. Он старше. И он… отвечает. Да, он отвечал. Его руки на её бёдрах были тому молчаливым, но неоспоримым доказательством. Словно подчиняясь этому оправданию, Адель наклонилась ниже, и её губы, влажные и горячие, прикоснулись к чувствительной коже его шеи. Она ощутила пульсацию его жизни — ярёмную вену, тот тайный ритм, что управлял им. Кончиком языка она провела по этому хрупкому пути, и это стало последней чертой, последним испытанием. Эшкрафт вздрогнул. Его пальцы, лежавшие на её бёдрах, сжались с такой силой, что наутро, она знала, останутся синяки. Его дыхание, до этого ровное и глубокое, сбилось, превратившись в прерывистые, шумные вздохи. И тогда, сквозь шум в ушах и музыку, прозвучал его голос. Не громкий, не властный, а сдавленный, полный внутренней борьбы и муки, похожий на стон. — Адель… — прошептал Элиас, и в этом шёпоте была вся бездна его отчаяния. — Оставь меня одного, пожалуйста. Их странная прелюдия сбивала с толку. Просьба оставить его ввела в ступор. Адель чувствовала, каким твёрдым и напряжённым он стал. Впервые в жизни она ощутила желание. Не влечение, не естественный физический ответ, а то, чего жаждало и её тело, и её душа одновременно. Все желания сосредоточились на этом человеке. Его рука, вцепившаяся в её волосы на затылке, была живым воплощением противоречия. Эшкрафт не отталкивал её, но и не позволял приблизиться к его губам, удерживая в паре сантиметров, которые ощущались как непреодолимая пропасть. Адель горела. Ей нужно было стереть эту грань. Опустив руку, она провела ладонью по его животу, ощутила под тканью футболки напряжённые мышцы и медленно опустилась ниже, к резинке его пижамных штанов. Сердце колотилось так, что заглушало ритм музыки. Она накрыла ладонью его пах, и мир сузился до этого единственного ощущения. Адель затаила дыхание, боясь упустить малейшую реакцию. И он отозвался — пульсирующей, живой волной под её пальцами. С его губ сорвался тихий сдавленный вздох, больше похожий на стон. Осмелев, Адель обхватила его эрекцию через ткань и сжала в руке, утверждая своё право на эту близость. Его тело откликнулось мгновенно и правдиво — бёдра инстинктивно подались навстречу её руке, ища большего трения, большего давления. Но в тот же миг его ладонь легла на её запястье, сжав его с такой силой, что кости затрещали. Это была не страсть, а попытка обуздать вышедший из-под контроля хаос. — Уходи, Адель, уходи, — прошипел он, и в его голосе сквозило не влечение, а агония. — Я не хочу. — Какого чёрта?! Словно ошпаренная, Адель резко оторвалась от него, села на кровати и с размаху щёлкнула выключателем. Безжалостный и обнажающий свет ворвался в комнату. Элиас зажмурился, заслонив глаза согнутой в локте рукой, но продолжал неподвижно лежать на спине, как пригвождённый. И в этом резком электрическом свете его возбуждение, тщетно скрываемое пижамой, стало зримо и неоспоримо. Адель замерла, глядя на него. В горле у неё встал тяжёлый, горячий ком обидного недоумения. Она видела одно, а слышала — совершенно другое. Между его телом и его волей пролегла бездна, и она не понимала: не понимала его, не понимала эту мучительную борьбу, это самоистязание. Впервые в жизни столкнувшись с настоящим желанием, она наткнулась на стену, которую не могла ни обойти, ни разрушить. — К чему всё это? — вырвалось у неё, голос сорвался на хриплый, почти животный крик. Она больше не могла сдерживать удушающую смесь обиды, злости и желания. — Если мы оба этого хотим? Почему ты говоришь, что не хочешь? Ты сам попросил остаться. У тебя, мать твою, стоит на меня. И ты мне говоришь, что не хочешь? Когда всё, что я вижу и чувствую, кричит об обратном? Слова повисли в воздухе, острые и ранящие, как осколки стекла. В ответ наступила тяжёлая, давящая тишина, которую разорвал лишь его голос — низкий, выкованный из стали и льда, каким она его никогда не слышала. — Уходи. Сейчас же. — В чём, блять, твоя проблема? — закричала Адель, вскакивая с кровати так резко, что в глазах потемнело. Горький комок подкатил к горлу, слёзы застилали взгляд. В отчаянии она схватила первую попавшуюся подушку, ещё хранившую тепло его головы, и с силой швырнула ему в лицо. — Да иди ты к чёрту, Эшкрафт! Подушка мягко ударилась о его плечо и упала на пол. Он даже не вздрогнул. Только смотрел куда-то мимо неё, в пустоту. — Прости, — прошептал он, и в этом шёпоте была такая бездна усталости и саморазрушения, что у Адель перехватило дыхание. — За что? — Голос её сломался, превратившись в детский, беспомощный всхлип. — За что ты извиняешься? Элиас медленно перевёл на неё взгляд, и в его глазах она увидела не отчуждение, а что-то худшее — прощание. — За то, что позволил тебе привязаться ко мне. Эти слова прозвучали как приговор. Холодный, безжалостный. — Но это уже случилось! — воскликнула она, отчаянно пытаясь разрушить возведённую им стену. — Твои извинения ничего не изменят! Потому что я уже люблю тебя! Она выпалила это, бросая свои чувства к его ногам, как вызов. И в ответ прозвучал тихий и разрушительный взрыв. — Я наркоман, Адель! Словно тяжёлый свинцовый шар ударил её в солнечное сплетение. Сначала — леденящий озноб, пробежавший по коже мурашками, затем — прилив жгучего стыда и жара к лицу. Адель несколько раз моргнула, пытаясь ощутить реальность, и наконец смогла сфокусироваться на его глазах. На его широких, тёмных, почти бездонных зрачках, в которых тонул свет. — Ты же сказал… — она попыталась возразить, цепляясь за соломинку. По правде говоря, в тот момент Адель готова была поверить в любую его ложь. Любую, только не в эту уродливую, неприкрытую правду. Эшкрафт лишь бессильно пожал плечами, закусив до боли нижнюю губу. Слова застревали в горле. Боль и разочарование, которые он видел в её карих глазах, разрывали его изнутри. Он чувствовал себя грязным, ничтожным, недостойным даже её взгляда. Так оно и было. Адель отвернулась, тяжело выдохнув. Воздух в комнате стал густым и ядовитым. Она медленно опустилась на край кровати, спиной к нему, чувствуя, как дрожь пробегает по её телу. — И это единственная причина, по которой ты меня отталкиваешь? — спросила она тихо, почти беззвучно. — Потому что думаешь, будто я не смогу это принять? — В первую очередь, это неприемлемо для меня самого, — категорично отрезал он. — Может, я сама в праве принимать решения? — возразила Адель. Её голос дрогнул, но не от неуверенности, а от яростного, почти болезненного упрямства. Она судорожно сглотнула ком в горле, пытаясь перевести дыхание. Разум кричал, что нужно бежать, что услышанное — красный флаг, предостерегающий сигнал, игнорировать который опасно. Но её тело, прикованное к этому месту невидимыми нитями, отказывалось повиноваться. Даже горький опыт матери, годами служивший ей уроком и упрёком, вдруг потускнел, отступил на второй план, будто его и не было вовсе. Охватила странная, тревожная ясность. Адель с ужасом наблюдала, как её собственные принципы — те самые, что казались незыблемыми, — с треском рушатся, уступая место чему-то тёмному, иррациональному и невероятно сильному. Всю жизнь она осуждала мать за слабость, а теперь сама стояла на краю той же пропасти. И дно её манило. — Ты просто идиотка, Адель, — безжалостно констатировал Элиас, точно подслушав хаос в её голове. — Убирайся отсюда, если не хочешь повторить путь своей матери. — Ты мог бы завязать со всем этим дерьмом, — попыталась Адель, не желая терять належду. — Приведи свою жизнь в порядок, почему нет? Ты ведь всегда можешь попробовать! Эшкрафт молча поднялся с кровати. Его движения были тяжёлыми, механическими. Он направился на кухню, и Адель, словно заворожённая, поплелась за ним, как щенок, боящийся потерять хозяина. Его силуэт, удаляющийся в полумраке коридора, казалось, растягивался и искажался, символизируя ту непроходимую дистанцию, что он пытался установить. — Это не так просто, — наконец произнёс он, закуривая. Пламя зажигалки на мгновение осветило его осунувшееся лицо. — Я пытался. Сотню раз. И сотню раз срывался. Это длится уже много лет. Слишком много, чтобы я ещё мог обманывать себя. — И тебя всё устраивает? — Голос Адель сорвался на шёпот, а по щеке скатилась предательская слеза. — Жить так? В полном одиночестве? И отталкивать всех, кто пытается быть рядом? Эшкрафт ничего не ответил. Его взгляд начал тонуть в трещинах на кафельном полу, а из воздуха медленно выползали призрачные кольца дыма, образуя эфемерные ореолы вокруг его склонённой головы. — Если бы ты не дистанцировался от людей, возможно, было бы проще. Возможно, если бы у тебя была поддержка… — робко попыталась Адель. — Не говори о том, чего не знаешь. Даже не пытайся. — Но я могу быть рядом! Я могу помочь тебе! — взмолилась она, вкладывая в слова всю свою боль и отчаянную веру. — Если бы ты только захотел бросить, я бы сделала всё, чтобы поддержать тебя! — Давай начистоту. — Его голос стал низким и опасным. — Я открылся тебе не для того, чтобы ты искала способы меня спасти. Я сказал это для того, чтобы ты наконец поняла причину и перестала искать её в себе. А теперь ты собираешь свои вещи и едешь домой. Мне не нужно, чтобы ты играла в грёбаного спасателя и наивно верила, что твоя любовь способна изменить то, что не смогли побороть годы моей жизни. — Элиас, но… — Не перебивай меня. — Эшкрафт встал, делая резкий шаг вперёд, и Адель инстинктивно отпрянула. — Ты очередная ошибка, которую я совершил. И я эту ошибку исправляю. Прямо сейчас. Он сделал последнюю глубокую затяжку, а затем с силой раздавил окурок в пепельнице. — Что бы между нами ни было, всё кончено. Если у тебя есть хоть капля самоуважения, ты развернёшься и уйдёшь. А если нет, то я сам тебя выставлю за дверь. Адель почувствовала, как пол уходит из-под ног. В глазах темнело, и лишь усилием воли она удерживалась на грани обморока. Едва сознание ухватилось за чудовищную реальность — его зависимость, — как Эшкрафт нанёс новый удар. Этот был точнее и больнее первого. Неужели он может вот так, одним безжалостным рывком, вычеркнуть её из своей жизни? Должна же существовать какая-то спасительная лазейка компромисса, возможность обойти эту стену? Но где-то в глубине, под слоями паники и отрицания, зрела холодная, неумолимая уверенность — другого варианта не было. Если он наркоман, а в его глазах не было и тени лжи, то всё действительно кончено. Не просто сложно, не временно, а окончательно и бесповоротно. И это знание прожигало Адель насквозь, потому что она слишком хорошо понимала, что это значит.