Белый гибискус

Свет от монитора выхватывал из темноты лишь край стола, заваленный пустыми банками от энергетиков и крошками от печенья. Чонгук всматривался в пиксельное лицо на экране, вслушивался в знакомый голос, который то и дело прерывался из-за плохой связи. — …а этот профессор, представляешь, опять завалил всю группу на… Гук-и, ты меня слышишь? Чонгук кивнул, заставляя уголки губ поползти вверх в подобие улыбки. Горло саднило. Он сделал глоток остывшего чая, чтобы смягчить нарастающий ком. Он знал, что это не поможет. — Слышу, — выдавил хрипло, словно его гортань засыпали песком. Тэхён прищурился, прильнул к камере ближе. — Ты опять простыл? Выглядишь ужасно. По учёбе завал? Спишь хоть? «Сплю, кашляю, потом снова сплю, — подумал Чонгук. — По кругу». Вместо этого он буркнул: — Сессия. Ничего. Он хотел сказать что-то ещё, спросить, пахнет ли в Лондоне весной так же, как в Сеуле, но в горле начало саднить сильнее. Чонгук почувствовал на языке сладковато-металлический привкус. Не сейчас. Только не сейчас. — Ладно, мне надо завтра… — начал он, но слова растворились в спазме. Кашель вырвался наружу, грубый, рвущий. Чонгук отвернулся от камеры, отодвинул микрофон и схватился за грудь. В глазах помутнело. Он услышал приглушенный, испуганный голос из колонок: «Гук-и? Что случилось?» Чонгук не видел экрана. Мир сузился до жгучей боли в лёгких и необходимости дышать. Он зажал рот ладонью, чувствуя, как что-то влажное и упругое мучительно долго выскальзывает наружу. Когда приступ отпустил, он сидел, сгорбившись, тяжело дыша и глядя на свою ладонь. На ней лежал целый, чуть помятый цветок гибискуса. Девственно-белый, бархатистый, идеальной формы. Только у основания его лепестков проступали тонкие прожилки крови. Тэхён звал его по имени. Кажется, он списал всё на проблемы со связью. — Чонгук! Ответь! Чёрт, связь опять… Чонгук потянулся и захлопнул крышку. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием. Он сидел и смотрел на гибискус в своей ладони. Цветок был прекрасен. И от этого стало еще противнее. Он поднёс ладонь к лицу, вдохнул запах. Цветок пах сладковато-пряно, но со слабой горьковатой нотой, как дорогие духи. Ничего общего с больницей и туберкулёзом.

***

Нет, болезнь пришла позже. А до этого были годы, кирпичик за кирпичиком выстроенные из моментов с Тэхёном. Они встретились на первом году средней школы, два стеснительных щенка, и с тех пор не расставались. Их дружба не была громкой и показной; она была самой собой — прочной, как гранит, и привычной, как дыхание. Они списывали друг у друга домашку на переменах, прячась от бдительного взгляда учителя. После школы шли в парк, забрасывали рюкзаки под дерево и гоняли мяч до темноты, пока уличные фонари не зажигались над их головами бледными островками света. У них был свой ритуал: заходить в круглосуточный магазин за бутылкой колы и пачкой печенья, делить всё строго пополам, даже если печенье ломалось неровно. У них были общие интересы, вылепленные из тысяч мелких деталей: любимая группа, которую они заслушивали, делясь наушниками; компьютерная игра, в которую резались ночами, перешёптываясь в голосовой чат, стараясь не разбудить родителей; тропинка через пустырь, которая была короче официальной дороги на десять минут. Чонгук знал, как Тэхён морщит нос, когда не может решить задачу по математике, и как заливается счастливым смехом, когда шутка действительно удалась. Тэхён знал, что Чонгук ненавидит рано вставать и всегда завтракает рисовыми шариками с тунцом. Они взрослели рядом, их плечи становились шире, голоса ломались, но между ними ничего не менялось. Они были константами в уравнении под названием «жизнь», самой надёжной её частью. И возможно, именно поэтому Чонгук не заметил, как однажды тёплое, привычное чувство дружбы начало плавиться и переливаться в горниле его души во что-то новое, острое и пугающее. Оно подкрадывалось постепенно: учащённым сердцебиением, когда их плечи случайно соприкасались в переполненном школьном коридоре; желанием не просто посмотреть, а вглядеться в его лицо; странной, глупой ревностью, если Тэхён долго смеялся над шуткой кого-то другого. Но Чонгук отмахивался от этих мыслей, как от назойливых насекомых. Это же Тэхён. Его лучший друг. Его вторая половинка, не в романтическом смысле, а в самом что ни на есть практическом — они ведь постоянно вместе. Так было всегда. Так должно оставаться и дальше. Чонгук не позволял себе думать, что всё может сложиться иначе. Пока однажды не стало слишком поздно. Он сидел в ванной, не раздевшись, в джинсах и мокрой футболке. В одной руке сжимал окровавленный лепесток гибискуса. Чонгук прижал его к груди, будто пытаясь вдавить обратно. Лампочка над зеркалом мерцала и гудела, отбрасывая тени на его осунувшееся, серое лицо. Капли воды медленно стекали по стене, отсчитывая секунды его тихого, одинокого угасания. Приступ отступил, оставив после себя приглушённую боль в груди и горький привкус во рту. Лекарство немного смягчало симптомы, но оно не могло вылечить саму болезнь. Чонгук закрыл глаза, и память, коварная и точная, отбросила его в прошлое, в тот момент, когда всё и началось. Это случилось весной, в один из последних беззаботных дней выпускного класса. Они сидели на скамейке в школьном дворе, прислонившись спинами к тёплой от солнца кирпичной стене. Чонгук доедал свой пуноппан, а Тэхён что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками. Солнце золотило его волосы, он смеялся, и всё было идеально, привычно и правильно. И тогда к ним подошла Айюн. Одноклассница, милая, улыбчивая девочка, с которой они никогда толком не общались. Она явно нервничала, переминаясь с ноги на ногу. — Тэхён, — начала она, игнорируя Чонгука. — Ты смотрел тот новый фильм, что все обсуждают? Про космос? Тэхён взглянул на неё, слегка удивлённый, и покачал головой. — Нет, ещё не видел. — А хочешь посмотреть? — выпалила она, краснея. — Он как раз сегодня идёт в кинотеатре рядом со школой. Может, сходим сегодня в четыре? Чонгук прекратил жевать пуноппан, наблюдая, как лёгкое смущение пробегает по лицу Тэхёна, как он неуверенно улыбается и проводит рукой по затылку. — Э-э, ну… — Тэхён бросил быстрый, почти незаметный взгляд на Чонгука, будто ища подсказки или одобрения. Но Чонгук просто сидел, онемев. — Да, пожалуй… почему бы и нет. Девочка просияла, сказала «отлично, встретимся у кинотеатра» и ушла быстрым шагом, на ходу приглаживая волосы. Тэхён повернулся к Чонгуку, всё ещё с той же смущённой ухмылкой. — А она ничего… Эй, у нас же с тобой не было на сегодня никаких планов, да? Чонгук попытался ответить. Попытался сказать «да, конечно, иди». Но слова застряли в горле. И в этот момент в грудь, ровно под сердцем, внезапно и без предупреждения вонзилась острая, обжигающая игла. Это был не метафорический укол ревности или обиды. Это был самый что ни на есть физический спазм, такой сильный, что у Чонгука перехватило дыхание. Он вдруг согнулся, схватившись за грудь. — Эй, ты в порядке? — спросил Тэхён встревоженно. Боль отступила так же быстро, как и пришла, оставив после себя лишь странное, сладковато-гнилостное послевкусие на языке и лёгкое головокружение. — В… порядке, — выдавил Чонгук, выпрямляясь и делая вид, что поперхнулся крошками. — Просто кусок не в то горло попал. Иди, конечно. Развлекайся. Он не смотрел на Тэхёна, делая вид, что отряхивает крошки с колен. Сердце бешено колотилось, и он списывал всё на неловкость ситуации и на то, что действительно чуть не подавился. Он так и не признался себе тогда, что это был первый лепесток. Первый тихий, кровавый предвестник конца. Чонгук открыл глаза. Он всё так же сидел на холодном полу ванной, сжимая в руке влажный, истончённый лепесток. Он снова сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле. Тогда в школе Чонгук так и не понял. Списал на ерунду. А болезнь тем временем пускала корни, питаясь его молчаливым согласием страдать в одиночку. Ханахаки. Редкий, малоизученный недуг, о котором иногда писали в газетах и рассказывали на передачах, посвящённым всяким странным вещам. Стыдная, срамная, табуированная болезнь, как ВИЧ или сифилис: многие были уверены, что ханахаки возникает из-за одержимости сексуальным желанием. А значит, подхватить такую штуку априори может только чокнутый потенциальный маньяк-извращенец. Болезнь извращенцев — так её и называли. Западные специалисты отрицали связь ханахаки с расстройствами сексуального поведения. В последнее время там говорили об этой болезни всё более открыто. Но в корейской культуре, где ценилось самообладание и гармония, быть поражённым ханахаки — значило быть ущербным. Это скрывали до последнего, пока кровавый кашель не начинал выдавать с головой. А тем временем Тэхён и правда начал встречаться с той самой Айюн. Всё было как в тумане. Их дурацкие свидания в кино, их совместные фотографии в Инстаграме, где они улыбались в одинаковых свитшотах, их ссоры и примирения, о которых Тэхён мог рассказывать Чонгуку часами. Болезнь развивалась медленно. Иногда Чонгук, проснувшись ночью, вытирал с губ тягучую розоватую слюну. Втайне от родителей застирывал небольшие пятнышки на наволочках. Он кашлял тихо, а тем, кто это замечал, говорил про хроническую простуду и ослабленный иммунитет перед поступлением. Родители так и не заметили. Позже появились небольшие мягкие бутоны. Чонгук смывал их в канализацию, словно улики ужасного преступления, а затем тщательно мыл руки и полоскал горло. А однажды, за неделю до выпускного, когда Тэхён с восторгом писал ему, как они с Айюн планируют поехать на море вместе, жжение в груди стало невыносимым. Чонгук закрылся у себя в комнате, схватил ноутбук и вбил в поиск дрожащими пальцами: «кашель цветами причина», «болезнь неразделённой любви», «стадии ханахаки». Он пролистал десятки форумов, полных анонимных историй — отчаянных, панических, безнадежных. Он читал про увядание, про боль, про необходимость признания или забытья. Он смотрел на стадии прогрессирования, симптомы, и узнавал в них себя. Чонгук резко захлопнул ноутбук. Его трясло. Он зашёл в историю браузера и удалил каждую строчку, каждую ссылку. А потом долго умывался, пока вода не стала ледяной, пытаясь смыть с себя этот унизительный, липкий страх. А как избавиться от ханахаки? Три пути: получить взаимность, разлюбить или умереть. Всё просто. Он решил молчать. Терпеть. Он не будет таким, как эти слабаки с форумов. Он загонит болезнь так глубоко, что она сама задохнётся.

***

Свет в больничной палате был безжалостно ярким, белым и стерильным. Он резал глаза, отбрасывая чёткие тени и делая каждую деталь — морщинки на лице врача, потёртости на подоконнике, собственную бледную кожу — странно неестественной. Чонгук сидел на кушетке, сгорбившись, чувствуя, как холодный стетоскоп скользит по его спине. — Дышите, — сказал доктор нарочито спокойно, почти бесстрастно. — Глубже. Ещё. Чонгук дышал. Внутри, в глубине грудной клетки, что-то шелестело и царапалось, будто там уже вырос целый куст, и его ветви кололи лёгкие изнутри при каждом движении. Доктор слушал долго, перемещая диск стетоскопа. Его лицо было невозмутимым, но он то и дело едва заметно хмурил брови. Он выпрямился, снял стетоскоп. — Лягте на спину. Чонгук повиновался. Тонкая простыня на кушетке оказалась очень холодной, касаться было неприятно. Доктор снова приложил стетоскоп, теперь к его груди, прямо над сердцем. Чонгук зажмурился, ожидая очередного приступа, но кашель не пришёл. Было только это мерзкое, сдавленное чувство, будто его грудная клетка медленно заполняется влажной, тяжёлой, могильной землёй. Доктор отстранился. Он не смотрел на Чонгука, разглядывая свои записи, давая ему — и себе — секунду передышки. — Скажите… как давно это началось? — спросил он мягко. Это была та мягкость, которая бывает у врачей, когда они говорят с безнадёжно больными. Чонгук не открывал глаз. Голос его прозвучал хрипло, глухо, будто из-под той самой земли. — Три года, или около того. В палате повисла тишина. Слышно было, как за окном проехала машина, и как кто-то громко разговаривал в коридоре. — Три года… — задумчиво проговорил доктор. — Болезнь, особенно на первых стадиях, может развиваться медленно. Почти незаметно. Организм пытается бороться, сдерживать… Но потом… — Он сделал паузу, подбирая слова, которые не прозвучат как приговор. Не найдя их, продолжил прямо. — Потом процесс ускоряется. Экспоненциально. Растение… оно ведь не просто растёт. Оно пускает корни, прорастает сквозь ткани, оплетает органы… Оно как паразит, живёт за счёт вас и ваших эмоций. Чонгук открыл глаза и уставился в белый потолок. Он представил это. Не просто лепестки. А корни. Тонкие, жилистые, неумолимые, пронизывающие его изнутри, как сорняк, пробивающийся сквозь асфальт. Раньше он убеждал себя, что это психосоматика, что-то эфемерное, почти нереальное. А оказалось — самая что ни на есть биологическая, физическая реальность, ведущая к обыкновенному физическому концу. Он сглотнул, ощущая знакомый горький привкус. — Я понимаю, — прошептал он. — Я чувствую. Доктор снова медленно покачал головой, его взгляд стал ещё более сочувствующим, почти болезненным. Он отложил стетоскоп. — Мы можем облегчить симптомы, — заговорил он, тщательно подбирая слова, будто выкладывая их на весы. — Обезболивающие. Противовоспалительные. Специальные ингаляции, чтобы снизить раздражение дыхательных путей… Это поддерживающая терапия. Она не остановит процесс, но… поможет дышать. Уменьшит боль. Он замолчал, изучая лицо Чонгука, будто ища в его глазах хоть какую-то надежду. — Скажите… — проговорил врач тихо, почти шёпотом. — Вы пытались… получить взаимность? Просто… сказать этому человеку? Чонгук резко качнул головой, отвернувшись к стене. Его взгляд утонул в мелких трещинах на белой краске. — Это не вариант, — выдохнул он. В его голосе не было обиды или жалости к себе, только бесконечная, вымотавшая его до дна усталость. Это не вариант. Тэхён на другом конце земного шара и возвращаться не собирается. В последний раз они виделись два с половиной года назад, после выпускного. И чем дальше, тем реже становилось их общение. Вчерашний разговор по видеосвязи стал первым за последние три месяца. Доктор не настаивал. Он лишь кивнул, приняв этот ответ как данность. — Понимаю. Тогда… может, вы обращались к психотерапевту? Пытались… я не знаю… проработать эти чувства? Ослабить их хватку? Иногда, если не можешь добиться взаимности, единственный путь — это попытаться отпустить. Горькая, кривая усмешка исказила губы Чонгука. Он снова посмотрел на врача, и в его глазах стояла вся та боль, которую он так тщательно скрывал все эти годы. Честно говоря, этот пожилой доктор был единственным, чьё сочувствие выглядело искренним. — Пытался, — голос Чонгука сорвался на хрип. — Читал книги. Слушал всяких… экспертов. Заставлял себя думать о другом. Встречался с кем-то ещё, чтобы забыть. — Он замолк, сглотнув ком, который снова подкатил к горлу. — Не помогло. Ничего не помогло. Это… это просто есть. Как часть меня. И она… она меня съедает. Он закончил и закрыл глаза, словно признание отняло у него последние силы. Он был раковиной, из которой выскребли всё дочиста, оставив лишь тонкие, хрупкие стенки и оголённый нерв. Чонгук молча взял у врача рецепт, сложил его вчетверо и сунул в карман джинсов, не глядя. Он не пошёл домой сразу. Решил немного пройтись по парку, чтобы понять, есть ли у него ещё на это силы. Тот день тоже был ясным и слишком ярким. Они сидели в их кафе, и Тэхён болтал без умолку, не в силах усидеть на месте. — Представляешь, отец получил этот контракт! В Лондоне! — он почти выкрикивал, и глаза его сияли. — И я смогу учиться в Кембридже. Это же… это же круто, да? Чонгук сидел с кружкой горячего шоколада в руках, но не пил. Их планы рушились, как карточный домик. Они же всё обсудили. Один университет в Сеуле. Одно общежитие. — Но… мы же договаривались… — негромко начал он. Энтузиазм на лице Тэхёна немного схлынул, сменившись лёгкой виной. — Я знаю, знаю, Гук… — он потянулся через стол, хлопнул его по руке. — Но это же Лондон. Это шанс. Такой может больше не выпасть. Он помолчал, выбирая слова. — Мне правда жаль, что так вышло. Правда. Но мы же не потеряемся! — его голос снова зазвенел искренним оптимизмом. — Видеозвонки каждый день! Ну, или через день. И я буду приезжать на каникулы! И ты ко мне! Мы всю Британию исколесим! Он говорил, говорил, расписывая фантастические планы их будущего на расстоянии, а Чонгук сидел и молча кивал. Он видел, что Тэхён и правда сожалеет, но это сожаление было таким… лёгким. Мимолётной грустью на фоне огромной, ослепительно яркой возможности. А для Чонгука этой возможности не существовало. Для него возможность была здесь. Сидеть вот так, через стол, в их кафе, и слушать, как Тэхён смеётся. И этого у него теперь отнимали. Он заставил себя улыбнуться. Сказал: «Да, конечно, это же офигенно». Сказал: «Я за тебя рад». И постарался не думать о том, что в грудь, ровно в тот момент, когда Тэхён сказал «Лондон», снова вонзилась та самая острая игла, и на язык просочился сладковато-гнилостный привкус. Тэхён и правда верил в те свои слова. Он не врал. Он искренне думал, что видеозвонки раз в неделю и поездки раз в год смогут заменить годы дружбы бок о бок. Он не понимал, что для Чонгука их дружба была не приятным бонусом к жизни, а самой её основой. Аэропорт был ярким, шумным и полным чужих эмоций. Воздух гудел от объявлений на разных языках, визга колёс чемоданов и приглушённых разговоров. И посреди этого хаоса стояли они. Айюн тихонько плакала, но это была светлая грусть. Она обнимала Тэхёна, что-то шептала ему на ухо, и он кивал, гладил её по волосам, улыбался той же немного печальной, но тёплой улыбкой. Они были картинкой идеального, трогательного прощания влюблённых. Чонгук стоял поодаль, засунув руки в карманы куртки. Он чувствовал себя чужаком на этом их интимном ритуале, живой декорацией. Он видел, как Айюн вытирает слёзы и отходит, давая им поговорить. И тогда Тэхён обернулся к нему. Его лицо всё ещё светилось той же смесью грусти и предвкушения. — Ну что, Гук… — он развёл руки и шагнул вперёд. И обнял его. Обнял так крепко, так по-дружески, так по-братски, что у Чонгука на мгновение перехватило дыхание. Он уткнулся носом в шею Тэхёна, вдохнул знакомый запах его одеколона. Этот момент был одновременно самым болезненным и самым сладким за последние месяцы. — Скучай по мне, ладно? — прошептал Тэхён ему в ухо, и его голос дрогнул. — Я буду звонить. Каждый день. Чонгук лишь кивнул, ничего не говоря. Он боялся, что если откроет рот, то выдохнет не слова, а лепестки. Он похлопал Тэхёна по спине, делая вид, что всё под контролем. Что он просто друг, который провожает друга. Что внутри у него не разрывается на части целый мир. Потом Тэхён отпустил его, улыбнулся своей ослепительной улыбкой, подхватил рюкзак и пошёл к зоне паспортного контроля. Он обернулся ещё раз, помахал им обоим — и Айюн, и Чонгуку — и скрылся за поворотом. Айюн вытерла последнюю слезу и повернулась к Чонгуку. — Гук, поехали? — голос её звучал устало, но спокойно. Чонгук качнул головой, делая шаг назад. — Ты езжай. Мне… мне надо в туалет. Он не стал ждать её ответа, развернулся и почти побежал, пробираясь сквозь толпу. Нашёл туалет, влетел в первую свободную кабинку, щёлкнул замком и рухнул на колени перед унитазом. Его вырвало. Но это была не просто рвота. На белом фаянсе распустилось несколько идеально белых, будто фарфоровых, гибискусов. Они были чистыми, хрупкими и прекрасными. Он смотрел на них, тяжело дыша, слёзы текли по его лицу сами собой, смешиваясь с потом. Это была не боль. Это было отчаяние. Белое, чистое, безмолвное отчаяние, которое вышло из него целыми, непорочными цветами. Он смыл воду и прислонился лбом к холодной перегородке, слушая, как сток канализации забирает с собой последнее, что осталось от его мужества. Снаружи доносились шаги, голоса, звуки жизни, которая двигалась дальше. А он застрял здесь, на грязном полу аэропорта, с белыми цветами внутри. Прошло два с половиной года. Две зимы, два лета, которые должны были быть наполнены их смехом, а вместо этого растянулись в бесконечную монотонную ленту одиноких дней. Обещания «приехать на каникулы» так и остались обещаниями, мыльными пузырями, лопнувшими под давлением реальности. Тэхён окончил первый курс и в разгар лета, когда Лондон утопал в зелени, а Сеул задыхался от влажной жары, позвонил Чонгуку. Голос его звенел от возбуждения, как тогда в кафе. — Гук, слушай! У меня идея! Лети ко мне! Прямо сейчас! Я куплю тебе билет! — он выпалил это залпом, не дав Чонгуку опомниться. — Мы исколесим Британию, как и собирались! Я тебе всё покажу! Будет как раньше, только ещё круче! Сперва Чонгук даже обрадовался. Да. Да! Увидеть его. Не на мерцающем экране, а настоящего. Дышать с ним одним воздухом. Услышать его смех не через динамик. Но почти сразу же, как прилив, накатила холодная, тяжёлая волна реальности. Деньги. Билеты, которые Тэхён называл «недорогими», для семьи Чонгука были неподъёмной суммой. Просить у родителей, которые и так работали на износ… Нет. Он не мог. А потом — его собственная, въевшаяся в кости гордость. Принять такой подарок? Сидеть у Тэхёна на шее, пока тот оплачивает его билет, еду, развлечения? Чувствовать себя обязанным, жалким, вечным должником в этой блестящей новой жизни Тэхёна? Нет. Он не мог позволить себе ещё и это унижение. И самый главный, животный страх, заставлявший сердце сжиматься в ледяной комок: он боялся быть раскрытым. Боялся, что один взгляд, одно случайное прикосновение — и всё рухнет. Он выдаст себя. Расплачется. Прижмётся к нему и признается во всём. И увидит в его глазах не ответное чувство, а жалость, недоумение и ужас. Он предпочёл бы сгнить в одиночестве в своей комнате, чем увидеть этот ужас на лице Тэхёна. Он выдохнул, заставил свой голос звучать ровно и спокойно. — Нет, Тэ, спасибо… не надо. У меня тут… работа. Не могу бросить. На той стороне повисло разочарованное молчание. — О… — Тэхён с трудом скрывал досаду. — Ну… может, передумаешь? Возьми отпуск. Но Чонгук уже не передумал. В итоге в Лондон полетела одна Айюн. Чонгук видел их фотографии в соцсетях: они сияли на фоне Биг-Бена, смеялись в красных автобусах, ели рыбу с чипсами в каком-то пабе. Они выглядели идеальной парой. Мирной, счастливой, настоящей. А Чонгук остался в Сеуле. Он вышел на балкон в тот вечер, когда они, по его прикидкам, должны были гулять по набережной Темзы, и выкашлял в ладонь огромный окровавленный бутон гибискуса. Он смотрел на цветок при свете уличных фонарей, чувствуя, как корни внутри становятся толще, прочнее, неумолимее.