Белый гибискус

Весенний воздух в парке был прохладным и влажным. Пахло мокрой землёй и набухшими почками. Чонгук сидел на скамейке, откинув голову назад и пытаясь сделать глубокий, очищающий вдох. Но тело не слушалось — где-то глубоко внутри что-то упругое и живое мешало, сковывая грудную клетку тугой, невидимой повязкой. Он поднёс к губам скомканный платок и тихо, почти беззвучно выкашлял в него несколько испачканных в крови маленьких бутонов. Бархатистые пятна расплылись по ткани. — Чонгук? Это ты? Чонгук вздрогнул, быстро сунул платок в карман и поднял голову. Перед ним стоял Сонмо, их с Тэхёном старый школьный приятель. Он почти не изменился, только стал чуть полнее, и был одет в модную куртку, которая кричала о благополучии. — Сонмо, — выдавил Чонгук, пытаясь придать своему голосу хоть каплю живости. — Привет. — Давно тебя не видел! Куда пропал? — Сонмо заулыбался, усаживаясь рядом. — Все как сквозь землю провалились. Тэхён в Лондоне, а ты… ты где? Чонгук пожал плечами, глядя куда-то в сторону голых кустов. — Никуда не пропал. Учусь. Работаю. — Где работаешь? — Сонмо был настроен на беседу. — В кофейне, — солгал Чонгук. Правда была в том, что он уже три недели как не работал. Его последняя смена в той самой кофейне закончилась позорно и быстро. У него начался приступ, когда он мыл чашки. Он отвернулся, пытаясь подавить кашель, но было поздно. Алые брызги крови и несколько целых лепестков упали на белоснежную фарфоровую чашку, которую он только что вытер насухо. Старший по смене, парень с жёстким, непроницаемым лицом, увидел это. Он не кричал. Он просто подошёл, брезгливо посмотрел на испачканную чашку, потом на Чонгука. «Выйди. И не возвращайся. Больные нам тут не нужны. Тем более больные такой мерзостью», — сказал он сухо. Чонгук не стал спорить. Он даже не обиделся. Лишь кивнул, снял фартук и ушёл. Он и сам понимал, что должен был уволиться ещё давно. Ханахаки не заразно, но… Это мерзко, стигматизировано. Да и никому не понравится видеть на посуде капли крови и испачканные в мокроте цветочные лепестки. Но ему отчаянно нужны были деньги. Деньги на таблетки и ингаляции, которые лишь чуть приглушали боль, но не останавливали цветение внутри. Просить у родителей он не мог. Во-первых, он не говорил им о болезни, во-вторых, они и так работали на износ. Неправильно взваливать на них ещё и это. — В кофейне, говоришь? — переспросил Сонмо, выдёргивая его из воспоминаний. — И как тебе там? Небось, девочек много крутится вокруг? Чонгук издал какой-то нечленораздельный звук, похожий на согласие. Сжал в кармане платок, чувствуя нарастающий спазм. На этот раз кашель накатил с такой силой, что всё тело согнулось пополам. Он достал платок, но не успел сжать зубы. Из его горла вырвался хриплый, мокрый звук, и на светлую ткань упал не просто лепесток, а целый, небольшой, но идеально сформированный цветок гибискуса. Белый, со следами кровавой слизи на лепестках. Чонгук, задыхаясь, с ужасом посмотрел на него, попытался скомкать платок, спрятать улику, но было поздно. Беззаботная улыбка сползла с лица Сонмо, сменившись шоком, а затем брезгливостью и страхом. — Что… что это? — его голос сорвался на фальцет. Он вскочил со скамейки, как будто его ударило током. — Ты чего, больной? И сидишь тут, на людях, в парке? Его глаза были круглыми от ужаса. Он отшатнулся на пару шагов, будто от прокажённого, инстинктивно подняв руку, чтобы прикрыть рот и нос. — Я… — попытался что-то выговорить Чонгук, но новый приступ кашля скрутил его снова. — Да ты вообще с ума сошёл! — выкрикнул Сонмо, и в его голосе уже не было ни дружелюбия, ни старой приязни — только чистая, неподдельная паника и отвращение. — Ты что, из этих… извращенцев? Хоть бы предупредил, что больной! Он развернулся и почти побежал по аллее, оглядываясь через плечо, как будто боялся, что болезнь сейчас настигнет и его. Чонгук остался сидеть, сгорбившись, один. В ушах звенело от стыда и унижения. В ладони он сжимал окровавленный платок с цветком. Он смотрел вслед удаляющейся спине бывшего приятеля и чувствовал, как последние связи с тем нормальным миром, в котором он когда-то существовал, оборвались. Он был теперь не просто больным. Он был изгоем. Чонгук шёл до аптеки как в тумане, не чувствуя под ногами земли и стараясь не думать об унизительной сцене с Сонмо. Он зашёл внутрь и молча протянул смятый рецепт через прилавок. Фармацевт, женщина в очках с усталым лицом, взяла листок, пробежалась по нему глазами и принялась монотонно перечислять, что у них есть в наличии и в каких дозировках. Её голос превратился в отдалённый гул. Чонгук кивал, стараясь запомнить, но слова путались в голове, натыкаясь на одну единственную, звенящую мысль: «Я не смогу». Он видел, как на ленте кассового аппарата растёт цифра. Она увеличивалась с каждым новым препаратом и явно была ему не по карману. — …и вот эти таблетки для защиты желудка, обязательно, иначе… — фармацевт уже собиралась упаковывать всё в пакет. — Стойте, — хрипло перебил её Чонгук. Он сглотнул, чувствуя, как горло сжимается. — Дайте мне, пожалуйста, только… Два самых первых из рецепта… Фармацевт посмотрела на него поверх очков, её брови поползли вверх. — Молодой человек, это комплексная терапия. Препараты нужно принимать в связке, иначе вы сожжёте желудок, получите тромбоз и кучу других неприятных последствий… — Я знаю, — перебил Чонгук, избегая её взгляда. — Я… я потом докуплю. Чуть позже. Когда получу зарплату. Он солгал. Он знал, что никакой зарплаты не будет. Он просто пытался купить себе ещё несколько дней относительного облегчения. Несколько дней без этой разрывающей боли в груди. Ему ведь всего двадцать два. Он не хотел умирать в мучениях. Фармацевт покачала головой, её лицо выражало профессиональное неодобрение, смешанное с лёгкой жалостью. Она явно нередко видела таких — тех, кто экономил на своём здоровье до последнего. — Как знаете, — вздохнула она, отложив часть препаратов. — Но без «Карвоксилина» это как мёртвому припарки. Вы это понимаете? Чонгук кивнул, глядя на то, как она пробивает два препарата. Он отсчитал почти все свои наличные, получил жалкий пластиковый пакетик и вышел на улицу, чувствуя себя ещё более разбитым и побеждённым, чем до этого. Дома Чонгук разорвал аптечный пакет, налил в стакан воды из-под крана и проглотил таблетку. Она на миг застряла в горле, оставив горькое послевкусие. Потом он взял небулайзер — старую, потрёпанную коробку, купленную ещё на первые сбережения. Открыл последний оставшийся у него флакон с препаратом для ингаляции. Вылил прозрачную жидкость в резервуар, включил. А затем сел на кровать, прислонился спиной к стене и прижал холодную пластиковую маску к лицу. Аппарат заурчал, выпуская облако горьковатого тумана. Нужно дышать глубоко и ровно, чтобы лекарство попало в лёгкие, в самые дальние заросли, которые душили его изнутри. Но глубоко вдохнуть не получалось. Пар рассеивался у него во рту, не доходя до цели, словно его лёгкие сами отвергали помощь. Он сидел так несколько минут, пока резервуар не опустел. В комнате висел слабый медицинский запах. Таблетка и ингаляция всё же притупили острую боль, заменив её тяжёлой, свинцовой слабостью. Он повалился на кровать, уставившись в потолок. Тело было ватным, мысли — мутными и медленными. На тумбочке замигал экран ноутбука. Видеовызов от Тэхёна. Сердце Чонгука ёкнуло, сжимаясь в комок старой, привычной боли. Он смотрел на аватарку Тэхёна, на его имя на экране. Представил, как поднимет трубку, как Тэхён увидит его осунувшееся, серое лицо, как начнёт задавать вопросы… Нет. Он не сможет лгать. Не сможет притворяться. Чонгук через силу потянулся и нажал кнопку «Отклонить вызов», а затем закрыл ноутбук. Пусть Тэхён думает, что он спит. Или занят. Неважно. Мысли медленно поползли к завтрашнему дню. Учёба. Пары, которые он уже почти перестал посещать. Чонгук взял со стола справку, которую дал врач. Бумага была шершавой на ощупь. Он провёл пальцем по строчке с диагнозом. Это слово выглядело как приговор и как клеймо одновременно. Показать это в деканате? Подойти к каждому профессору и молча протянуть эту бумагу? Видеть, как их взгляд станет сначала вопросительным, а потом… брезгливым, как у Сонмо? Чтоб все шептались за его спиной или жалели? Чонгук медленно разорвал справку пополам, потом ещё и ещё, пока от неё не осталась лишь горсть белых клочков. Он сгрёб их в ладонь и подошёл к окну, распахнул его. Вечерний воздух ворвался в комнату. Он разжал пальцы, и ветер подхватил обрывки его тайны и вознёс их к темнеющему небу. Он не пойдёт завтра в университет. И послезавтра тоже. Смысла уже не было. Несмотря на боль в грудине, он уснул на удивление быстро — прошедший день вымотал его в ноль. Сон был настолько ярким, что казался реальнее самой реальности. Это было на самом деле. Прошлым летом. Чонгук видел экран ноутбука. Тэхён на том конце, за тысячи километров. Его лицо немного уставшее, но глаза, как всегда, сияют. Он говорил что-то о практике в компании отца, о том, что всё лето расписано по минутам, и поездка в Сеул снова отменяется. — Но… — голос Тэхёна становился тише, почти застенчивым. — Может, ты? Прилетай ко мне. Я куплю билет. Мы будем жить в моей квартире. Пожалуйста, Гук. И тут, во сне, всё пошло не по сценарию. Вместо привычного «нет», которое он говорил всегда, Чонгук почувствовал, как его губы сами складываются в слово: — Да. И мир перевернулся. Он не помнил дороги в аэропорт, посадки в самолёт, долгого перелёта. Он просто внезапно оказался там. На пороге будто бы знакомой квартиры. И перед ним стоял Тэхён. Не пиксельное изображение, а настоящий. От него пахло дождём и кофе. Он улыбался своей ослепительной улыбкой, и в его глазах было чистое счастье. — Ты приехал, — прошептал Тэхён, и это прозвучало как молитва. Его пальцы коснулись щеки Чонгука. Прикосновение было таким реальным — тёплым, живым. Потом нашли друг друга и их губы. Они целовались нежно и неторопливо, прямо в дверном проёме, и Чонгук чувствовал, как тает лёд внутри него, как корни гибискуса ослабевают, не в силах противостоять этому теплу. И вот они переместились в спальню, упали на кровать, сплетаясь руками, ногами и дыханием. Они занимались сексом медленно, трепетно, каждый вздох, каждое прикосновение казалось исцелением. Чонгук чувствовал обнажённое тело Тэхёна, слышал его стоны и тихий смех, видел, как тот смотрит на него — не с жалостью, а с бесграничным обожанием. Так, как Чонгук всегда мечтал. Потом они лежали в обнимку, грудь к груди. Тэхён водил пальцами по его спине. Чонгук чувствовал себя умиротворённым и абсолютно цельным. Он прижался крепче к плечу Тэхёна и впервые за последние годы вздохнул полной грудью, не чувствуя больше ни боли, ни страха, ни грёбаных цветов внутри себя. — Я так по тебе скучал, — зашептал он. — Я так тебя люблю. — Я знаю, — ответил Тэхён. — Я всегда знал. Чонгук проснулся от собственного кашля. Он лежал один в своей пустой, тёмной комнате. Щёки были мокрыми от слёз. Губы до сих пор хранили призрачный вкус тех поцелуев, а кожа — память о прикосновениях. Он повернулся и уставился в потолок, пытаясь ухватиться за обрывки сна, продлить эту прекрасную иллюзию ещё хоть на миг. Но реальность накрыла его ледяной волной. Он никуда не летал. Тогда, прошлым летом, он снова сказал «нет». Снова солгал, что слишком занят. Снова слышал, как в голосе Тэхёна гаснет надежда. А потом смотрел, как в его инстаграме появляются фото с Айюн, которая таки смогла приехать. Чонгук провёл ладонью по холодной простыне с другой стороны кровати. Она была пуста. Всегда была пуста. Сон оказался просто жестокой насмешкой его собственного сознания. Последней подачкой перед неминуемым концом. Он свернулся в позу эмбриона, пытаясь удержать внутри то тепло, которого никогда не было. И зачем только он проснулся?

***

Следующий день начался с кристально ясной мысли: продать ноутбук. Он посмотрел на экран, с которого когда-то улыбался Тэхён, и зашел на сайт объявлений. Сфотографировал ноут со всех сторон. В графе «Состояние» написал «Хорошее». В графе «Цена» поставил сумму, которая была почти вдвое ниже рыночной. Ему нужно было продать его быстро. Очень быстро. В описании он сухо указал: «Срочно нужны деньги». Первое сообщение пришло уже через полчаса. Какой-то студент торговался, сбивая цену ещё на двадцать тысяч вон. Чонгук, не раздумывая, согласился. Они договорились встретиться у станции метро. Он ждал покупателя, сидя на скамейке, не в силах стоять на ватных ногах. Звонок отца застал его врасплох. Чонгук посмотрел на экран и сглотнул. Сделал глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание, и принял вызов. — Отец. — Чонгук, — голос на том конце был твёрдым, без лишних эмоций, как всегда. — Как дела? Как успехи в учёбе? — Всё в порядке, — голос Чонгука прозвучал хрипло, он прокашлялся, стараясь это скрыть. — Готовлюсь. — Смотри, сессия близко. Ты должен показать лучшие результаты. Не подведи нас. А как там на этой твоей… подработке? Всё ещё подаёшь кофе? — в голосе отца явственно послышалась лёгкая насмешка. — Пора бы уже думать о чём-то серьёзном. О стажировке в нормальной компании. Ты не должен тратить время на ерунду. А я, кстати, получил премию. Руководство оценило мою работу на проекте. Вот видишь, чего можно добиться, если прилагать усилия. Чонгук молча слушал, сжимая телефон во вспотевшей ладони. Каждое слово отца било точно в цель, усиливая чувство собственной несостоятельности. — Я… я подумываю уже о другой работе, — соврал он, глядя в стену. — Ищу варианты. — Вот и правильно. Нельзя останавливаться. Кстати, — тон отца немного смягчился, — с этой премии мы с матерью решили съездить отдохнуть. На море. Летом. Ты должен поехать с нами. Это будет хорошая возможность отдохнуть перед новым семестром. И… мы давно не виделись. В этих последних словах прозвучала непривычная, скупая нота чего-то, похожего на тоску. — Летом… — протянул Чонгук медленно, давая себе время найти отговорку. — У меня как раз может быть… эта самая стажировка. Не уверен, что смогу сорваться. — Стажировка важнее, — немедленно заключил отец. — Отдых подождёт. Сосредоточься на учёбе и карьере. — Хорошо, отец. Они попрощались, и Чонгук убрал телефон в карман. Давление в груди усилилось. Он не просто лгал им. Он подводил их. Чонгук скорее предпочёл бы исчезнуть, чем увидеть разочарование в их глазах. Они ведь так много работали всю жизнь, и только в последнее время отцу начали лучше платить. К нему наконец подошёл покупатель. Обмен прошёл быстро и без слов. Чонгук сунул смятые купюры в карман и пошёл прочь, не оглядываясь на ноутбук, с которым были связаны воспоминания о Тэхёне. Теперь у него были деньги. Он зашёл в ту же аптеку. Та же усталая фармацевт молча выдала ему упаковки с лекарствами. Он купил ещё пачку сильных обезболивающих. Дома он расставил все флаконы и упаковки на столе, как солдат на построении. Принял всё, что было прописано, запивая тёплой водой из-под крана. Потом, когда тупая, давящая боль в груди не утихла, а лишь притаилась, он раскрыл пачку обезболивающих и высыпал на ладонь три таблетки. Проглотил. Подождал. Боль не ушла, она просто стала отдалённой, как шум моря из ракушки, приложенной к уху. Он высыпал и проглотил ещё две. Затем Чонгук лёг на кровать, ожидая, когда химия сделает своё дело — заберёт боль, затуманит сознание, подарит несколько часов забытья. Но тело стало лишь тяжелее, словно он барахтался в киселе. Лёгкие по-прежнему ныли с каждым вдохом, напоминая, что ни за какие деньги нельзя купить то, что ему было нужно по-настоящему. Дни тянулись медленно и мучительно. Препараты помогали, но слабо. Боль стала другой: не острой, а тугой, давящей, постоянной. И где-то в глубине сознания Чонгук уже понимал. Понимал, что умирает. Но это понимание было таким чудовищным, таким неестественным, что мозг отказывался его принимать. Вместо этого он цеплялся за мельчайшие бытовые ритуалы, как за соломинки. Чонгук составил расписание приема таблеток, поставил напоминания на телефоне. Он не ждал улучшения. Он просто делал это, потому что так надо. Потому что если перестать — это будет окончательной капитуляцией. Чонгук вёл мысленный список дел. Эта квартира принадлежала дяде, он жил тут, оплачивая лишь коммуналку. Нужно не забыть сделать это, иначе дядя получит уведомление и позвонит родителям. И тогда всё всплывёт. Мысль о том, что отец узнает о его немощи, о его позорной болезни, была страшнее самой болезни. Он отложил последние купюры из тех, что выручил за ноутбук, засунул их в конверт и подписал: «за электричество и воду». Он мыл за собой кружку. Вытирал пыль с полок. Смотрел в окно и считал, сколько этажей в доме напротив. Всё это — чтобы не думать. Чтобы не оставаться наедине с тишиной, в которой звучало только его хриплое, свистящее дыхание и навязчивый, предательский вопрос: «Что будет дальше?» Телефон лежал экраном вниз. Он не заходил в соцсети, но уведомления пробивались сквозь забвение. Всплывало имя Тэхён. Сообщения Чонгук не читал. Звонки игнорировал. Каждое такое уведомление было крошечной иглой в его и без того израненное сердце. Он представлял, что там: вопросы, беспокойство, может, даже злость. Но он не мог ответить. Он не мог позволить Тэхёну увидеть его таким. Увидеть правду. Он не видел себя в зеркале, но чувствовал, как становится всё более тощим, как заостряются скулы, как темнеют круги под глазами. Он был живым трупом, исполняющим последний, бессмысленный танец — танец оплаты счетов и приёма таблеток, пока за окном продолжалась жизнь, в которой у него больше нет места.

***

Боль к вечеру стала невыносимой. Она уже не просто мучила — она прожигала его изнутри, каждый вдох был похож на глоток раскаленного стекла. Чонгук катался по кровати, сжимая подушку так, что пальцы немели, пытался закричать, но получалось лишь беззвучно всхлипывать. Мысли путались, распадаясь на обрывки. Больница или хоспис? Нет. Там сообщат родственникам. Отец… он увидит его таким. Слабым. Неудачником, умирающим от постыдной, дурацкой болезни. Это было невозможно. И тогда, сквозь пелену боли, всплыло воспоминание. Слухи. Парнишка с экономического, который на первой паре шёпотом предлагал одногруппникам «развлечься». Чонгук тогда с презрением отвернулся. А сейчас он лихорадочно искал в телефоне номер, переданный кем-то когда-то «на всякий случай». Он написал. Коротко, сбивчиво: «Нужен морфин. Есть?» Ответ пришел почти мгновенно: «Деньги есть?» Чонгук сфотографировал пачку купюр, отложенных на коммуналку, и сбросил фото. Через минуту зазвонил телефон. Голос на том конце был холодным, безразличным. — И что это? На мороженое? — послышались насмешливые нотки. — Ищи деньги или не трать мое время, болезненный. Парень положил трубку. В ушах звенело. Отчаяние накрыло с новой силой. Чонгук посмотрел на свой телефон. Последняя связь с миром. Последняя ниточка к Тэхёну, к родителям. Он оценивал, искал недостатки, потёртости и маленькие царапинки на экране. Может, хватит? Если отдать всё… Он пытался рассчитать: на сколько дней? На неделю хватит? Чонгук понадеялся, что умрёт раньше, чем закончится морфин. Потом его пронзила ещё более чудовищная мысль. Попросить в долг. Сказать, что отдаст позже. Но потом он представил, как после его смерти к родителям придут эти люди. Спросят о долге. И тогда они, и без того раздавленные смертью сына от ханахаки, решат, что он был ещё и наркоманом. Да, тогда всё встаёт на свои места, скажет отец, вот почему он заболел этой гадостью. Позор ляжет на них тяжёлым, грязным пятном. Отец не переживёт такого. Чонгук сжал телефон в руке. Слёзы катились по щекам и впитывались в подушку. Он оказался в ловушке. Любой выход вёл к боли, позору или тому и другому сразу. Он был приговорён к тихому, одинокому угасанию, и единственное, что у него оставалось — это пытаться дышать сквозь боль, которая разрывала его на части. Чонгук снова набрал номер. Зашептал торопливо, хрипло: — Бери… бери и телефон. Он почти новый… — Он с трудом назвал марку и модель, чувствуя, как предает последнее, что у него есть. На том конце коротко задумались. — Ладно, посмотрим завтра. — Голос дилера был спокойным, деловым. — Днём, после обеда. — Мне… нужно сейчас, — простонал Чонгук. — Сейчас не могу. Занят. Завтра. Связь оборвалась. Чонгук дополз до ванной, и его вырвало крупными, липкими от крови цветами гибискуса. Они плавали в раковине, жуткие и прекрасные. Чонгук на ощупь дрожащими руками, не считая, зачерпнул горсть обезболивающих, запил их водой из-под крана. Таблетки не успели дойти до желудка — новый спазм вывернул его наизнанку. Чонгук увидел, как уже начавшие растворяться лекарства смешиваются в раковине с цветами и кровью. Он сполз на холодный кафель, задыхаясь, прислонившись лбом к стене. В глазах всё расплывалось, границы реальности размылись. Боль стала таким всепоглощающим белым шумом, что мозг, чтобы не сойти с ума, начал отчаянный побег от реальности. Чонгук закрыл глаза. И в следующий миг… Ночь пролетела за секунду. Вот он уже встречается с дилером в грязном подъезде. Тот молча берёт деньги и телефон, суёт ему в руку маленький пластиковый пакетик. Чонгук не помнил дороги домой. Он сделал жгут на руке, нашёл вену дрожащими пальцами. Шприц легко и неумолимо впился в кожу. …и вот оно. Холодная волна, идущая от места укола и накрывающая всё тело. И — тишина. Боли не стало. Её просто не было. Впервые за долгие месяцы он не чувствовал абсолютно ничего. И это казалось спасением. Он открыл глаза и увидел Тэхёна. Не пиксельного, не призрачного. Его глаза были полны слёз, а руки дрожали. Он стоял на коленях перед лежащим на кафеле в ванной Чонгуком и обнимал его так крепко, как будто хотел защитить от всего мира. — Гук-и, прости меня, — шептал он. — Я здесь. Всё будет хорошо. Я никуда не уйду. Чонгук уткнулся лицом в его шею, вдыхая знакомый запах, чувствуя настоящее, живое тепло. Заплакал беззвучно, цепляясь за него, как утопающий. Тэхён потянулся за лежащим рядом на полу телефоном Чонгука. Его пальцы дрожали, набирая номер скорой. — Нет, — прошептал Чонгук, слабо сжимая его запястье. Его голос был тихим, но абсолютно чётким. — Не надо. Просто… побудь тут. Со мной. Рука Тэхёна с телефоном медленно опустилась. Он смотрел на Чонгука, на его лицо, испачканное слезами и кровью, глаза, в которых не осталось ничего, кроме покорности и усталости. И тогда он понял наконец. — Это… — голос Тэхёна стал тихим и неузнаваемым. — Это из-за меня? Чонгук отвернулся и едва заметно кивнул. — Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор для них обоих. Тэхён какое-то время молчал. Наверное, в этой тишине рушился его старый мир. А потом на его лице появилось новое выражение — не шок, не ужас, а решимость. Он просто наклонился и прижался губами к губам Чонгука. Поцелуй был солёным от слёз, горьким от крови и отчаяния, но безгранично нежным. — Всё хорошо, — прошептал он, отрываясь на секунду, его дыхание смешалось с прерывистым хрипом Чонгука. — Всё будет хорошо. Я здесь. Его пальцы вцепились в ткань испачканной в рвоте футболки Чонгука, грубо задрали её вверх, обнажив исхудавшую, влажную от пота грудь. Чонгук слабо замотал головой, пытаясь оттолкнуть его. — Не надо… я грязный… — его полный стыда голос был едва слышен. Но Тэхён был неумолим. Он игнорировал его попытки вырваться, вдавливая его в холодный кафель. Он снова наклонился и прижался губами к его грудине, прямо над сердцем. Затем он целовал шею, соски, живот — везде, где мог оставить прикосновение, как будто мог исцелить его своей настойчивостью, своей яростью против самой смерти. Он гладил его по голове, спутанным волосам, убирал пальцами кровь и слизь без капли брезгливости. Его движения были неистовыми, почти грубыми, лишенными всякой эстетики, но в них была такая оголенная, животная нежность и отчаянная потребность доказать, что он здесь, что он принимает всё это — боль, грязь, болезнь. Что он не отпустит. — Ты не умрёшь. Ты не умрёшь. Я не позволю. Тэхён повторял это, как мантру, как заклинание, выдыхая слова в его кожу. Его руки дрожали, но движения были твёрдыми. Он сдёрнул с Чонгука испачканные кровью штаны и нижнее бельё, отбросил их в сторону. Чонгук слабо ахнул, пытаясь прикрыться, его тело напряглось в последнем жалком порыве стыда. Но Тэхён крепко прижал его бёдра к полу, не давая пошевелиться. — Перестань, — его голос звучал хрипло, властно. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Таким. И он склонился между его ног, взял его вялый, мягкий член в рот. Это было актом не страсти, а чистейшего, отчаянного отрицания. Отрицания болезни, отрицания конца, отрицания самой реальности. Он работал ртом и языком быстро, сосредоточенно, яростно, пытаясь вернуть к жизни, вернуть ощущение, доказать, что это тело ещё может чувствовать что-то, кроме страданий. Чонгук застонал, но на этот раз не от боли. Его пальцы вцепились в мокрые волосы Тэхёна, не отталкивая, а притягивая его ближе. По его щекам текли слёзы, смешиваясь с грязью на лице. Это было мучительно, стыдно и невыносимо прекрасно — быть нужным здесь и сейчас, в самом низу, в грязи и в собственной блевоте. Тэхён отсасывал ему с фанатичным рвением, как будто сам мог вытянуть из него болезнь, заменить боль на удовольствие. Его язык скользил по нежной коже, ласкал, заставлял тело, привыкшее лишь сжиматься от спазмов, снова пробуждаться. Одним пальцем он водил по сжавшейся дырке, проникал в неё, но не больше, чем на фалангу. Чонгук закинул голову назад, ударившись затылком о кафель. Но он уже не чувствовал этого удара. По его телу пробежала долгая, забытая дрожь. Из горла вырвался сиплый, надломленный стон. Он чувствовал, как тепло разливается из низа живота по всему телу, смывая привычный холод. Его пальцы всё крепче впивались в волосы Тэхёна, не руководствуясь больше разумом, лишь животным инстинктом быть ближе, не отпускать этот якорь в бушующем море. Тэхён отсасывал ему быстрее, глубже, отчаяннее. Ласкал его пальцем, уже полностью погрузив его, и одновременно насаживался ртом. Чонгук кончил, прерывисто всхлипнув, всем своим измождённым телом выгибаясь на ледяном полу. Это было не короткое взрывное удовольствие, а глубокая, всепоглощающая разрядка, смывающая на несколько драгоценных секунд всё — боль, страх, саму реальность. Он обмяк, безвольно раскинув руки, тяжело дыша. Тэхён медленно отстранился, его губы были испачканы в крови и сперме. Он прилёг рядом на пол, обнял его, прижал щекой к своей груди. — Видишь? — прошептал он хрипло. — Ты жив. Ты останешься жив. — Откуда ты взялся? Почему ты прилетел? — пробормотал Чонгук ему в грудь. — Сонмо рассказал о твоей болезни. Я звонил, писал, но ты не отвечал. Я испугался. Бросил всё, и вот… — Тебя не было почти три года. Я не верю, что ты действительно здесь. Почему ты не прилетел раньше? — Да потому что ты сам от меня отдалялся! — почти выкрикнул Тэхён, отстранив его. — Я звал тебя в Лондон, но у тебя постоянно были отговорки. Как я должен был узнать… — А Айюн? — перебил его Чонгук. — Где она? — Мы расстались с ней ещё три месяца назад. Решили закончить эти… отношения на расстоянии. Я не говорил тебе, потому что ты выглядел плохо, и я не хотел грузить тебя своими проблемами. Чонгук покачал головой. Он не верил. Но он всё равно снова прижался к груди Тэхёна, снова потянулся к его губам. — Гук-и, я… раньше не смотрел на тебя в этом плане, но… — пробормотал Тэхён в поцелуй. — Тебе противно? — Нет! В том и дело. Мне не противно. Я хочу… Он замолчал. А слова и не требовались. Они целовались на неудобном, мокром, грязном полу. Тэхён — в дорожной одежде после аэропорта, Чонгук — абсолютно голый. Тэхён водил руками по спине Чонгука, очерчивая каждое ребро, каждую впадинку, изучая его тело, принимая его новую, хрупкую форму. Чонгук отвечал ему с той же жадностью, цепляясь за него, как за единственную опору в ломающемся мире, впитывая его тепло, его жизнь. И тогда Чонгук наконец осознал: он не задыхается. Нет, больше он не совершит ошибку. Он не станет просыпаться.