«Черный лотос». Возмездие

      Чон Чонгук источал запах озона. Чистый, резкий, пронзительный, словно воздух перед неизбежной грозой, когда само небо наэлектризовано предвкушением разрушения и очищения, когда каждая молекула трепещет от невысказанной силы.       Этот запах мог даровать абсолютное спокойствие, подобно летнему дождю, или нести разрушение, сметая всё на своём пути подобно урагану. Его внешность соответствовала этой мощной ауре.       Высокий, с идеальным, натренированным телом, он двигался с кошачьей грацией. Чонгук был исключительно красив. Угольно-чёрные волосы всегда уложены в безупречную причёску, обрамляющую лицо, которое могло быть как невинно-притягательным, так и ледяным, безучастным. Но по-настоящему завораживали его глаза — обсидиановые, глубокие, они смотрели прямо в душу, проникая сквозь любую защиту.       В его облике каждая деталь была безупречна: безукоризненно скроенные костюмы преимущественно классических фасонов сидели на нём так, словно были второй кожей, подчёркивая каждую линию мощного тела и придавая ему вид хищника, облачённого в обманчивую элегантность.       Он родился в клане Ким, который со временем превратился в клан Мин, а затем растворился в шёпоте теней, став легендой, незримым, но всепроникающим ужасом — «Чёрным Лотосом».       Чонгук никогда не знал своего отца. Тот не хотел жить в преступном мире и, оставив свёрток с новорождённым альфой в руках отца, сбежал. Больше о нём никто никогда не слышал, да и искать его желания не было.       Отец, клановый врач, покинул этот мир слишком рано, оставив после себя лишь призрачное эхо тёплых рук, горький запах лекарств и зияющую рану в сердце мальчика. Мир маленького Чонгука рухнул, разбившись на тысячи острых осколков, но клан не дал ему утонуть в бездне отчаяния.       Клан стал его железной семьёй, суровой школой, единственным миром. С пелёнок Чонгука лепили, обтачивали, закаляли. После пятилетия в его жизни не осталось места для невинных детских игр, для беззаботного смеха, который так легко слетал с губ других детей. Были лишь бесконечные, изнуряющие тренировки, которые не давали погрузиться в пучину отчаяния и жалости к себе.       Его учили убивать, вытравливали из него всё лишнее, каждую слабость, каждое сомнение. Хладнокровно, безупречно, без малейшего колебания или тени сожаления. Его руки, которые могли бы держать кисть или струны гитары, познали вес и отдачу каждого пистолета, винтовки, автомата, превращаясь в естественное продолжение смертоносного механизма.       Он дрался, падал, разбивая в кровь колени и локти, вставал, стиснув зубы, снова падал, чувствуя, как боль пронзает каждую кость, оттачивая каждое движение до абсолютного совершенства, превращая своё тело в живое лезвие, способное рассечь любую преграду. Безжалостность была не чертой характера, а выжженным клеймом, профессиональным навыком, который ему вбивали с каждым ударом, каждым кровоточащим синяком, каждым литром пролитого пота и молчаливой, непролитой слезы.       Из него выковали по-настоящему смертоносного оперативника клана.       ***       Тишину спортивного зала особняка нарушало лишь тяжелое дыхание альфы.       Чон стоял перед стойкой для приседаний, его взгляд был прикован к штанге, нагруженной дисками. Это был его мир, его храм, где он мог полностью сосредоточиться на себе, на своем теле.       Чонгук любил тренировки, любил взгляды, которыми облизывали его омеги. Понимание того, что столько труда было вложено не зря, льстило ему.       Но не смотря на огромное внимание, альфу нельзя было назвать гулящим. Мысли о чистой и искренней любви не смогли выбить из юноши ни пытки, ни убийства людей.       Да, сердце очерствело, но внутри… глубоко внутри сидит тот малыш, который верит в чувства, и Чонгук его трепетно бережет.       Тяжелый бас из наушников заглушал все посторонние звуки, оставляя лишь стук собственного сердца и свист воздуха в легких. Чонгук глубоко вдохнул, его легкие наполнились кислородом, а ноздри уловили электрический запах озона, который сгущался вокруг него по мере того, как он наращивал интенсивность тренировки.       Альфа никогда не принимал блокаторы, тем более что умел отлично его контролировать. Он наслаждался своим феромоном точно так же, как и рельефным телом. Свежий, чистый, всегда легкий и ненавязчивый, но при желании может начать душить. О да… ему действительно повезло с ним.       Его футболка, изначально сухая, теперь прилипла к широкой спине, вырисовывая контуры мощных трапеций и дельтовидных мышц. Пот уже не просто проступал — он стекал ручейками. Крупные капли собирались на висках, скользили по линии челюсти, щекоча кожу, и падали на пол, оставляя темные пятна на сером покрытии. Волосы, влажные и растрепанные, прилипли ко лбу, но Чонгук не обращал на это внимания.       Он подошел к штанге. Широкий хват, лопатки сведены, спина прямая. Взгляд сосредоточен, ни одной лишней мысли. Это был последний подход, самый тяжелый. Он чувствовал, как каждая мышца его тела напрягается, готовясь к работе.       Рывок.       Штанга оторвалась от стоек, ее вес моментально ощутился в руках и на плечах. Медленный, контролируемый спуск. Колени сгибались, бедра опускались, пока не достигли параллели с полом. Он чувствовал, как растягиваются подколенные сухожилия, как ягодичные мышцы наливаются сталью.       Пот струился по его лицу, попадая в уголки глаз и заставляя их слегка пощипывать. Он стиснул зубы, издавая тихий, гортанный рык.       Обратный подъем.       Мышцы живота напряглись, превратившись в твердый, выточенный рельеф. Спина выгнулась, словно стальной канат. Каждая мышца на его идеально тренированном теле — перекатывалась и напрягалась, демонстрируя невероятную силу и выносливость. Он чувствовал, как кровь пульсирует в венах, как каждая клеточка его тела горит от напряжения.       Он почти закончил последний подход, когда почувствовал вибрацию в кармане шорт. Чонгук на мгновение нахмурился, не прерывая движения. Он редко отвлекался во время тренировок. Вибрация повторилась, настойчивее. Сделав последнее, самое трудное повторение и осторожно вернув штангу на стойки, он тяжело выдохнул.       Дрожащими от напряжения руками Чонгук вытащил телефон. Экран светился, отображая имя: «Вредный Юнги-хён».        Чонгук провел ладонью по лицу, стирая пот, и попытался отдышаться, чтобы голос не выдал его крайнего утомления.              — Да, хён? — его голос был немного хриплым.              В трубке послышался спокойный, но требовательный тон Юнги.       — Чонгук-а, ты в спортзале? Мне нужно, чтобы ты подошел. Сейчас.              Чонгук моргнул, его взгляд скользнул по нетронутому оборудованию, которое он планировал использовать дальше, по мокрому пятну на полу, оставленному им.              — Сейчас? Прямо сейчас? Я только что закончил приседания.              — Да, сейчас. Это важно.              Юнги не стал вдаваться в подробности, он никогда этого не делал. Чонгук знал, что спорить бесполезно. Сказав все что хотел, Юнги сбросил вызов.       С тоской посмотрев на любимые гантели, альфа направился к выходу из зала, вытирая пот с лица мокрой насквозь футболкой.              — Думаю в душ я все-таки успею — бубнил Чон поднимаясь по лестнице в свою комнату.       ***       Полумрак кабинета Мина Юнги всегда казался Чонгуку убежищем от внешнего мира. Мягкий свет от настольной лампы скользил по отполированному дереву стола, освещая лицо главы клана.       Юнги сидел, откинувшись на спинку кресла, его пальцы были переплетены на столе, а взгляд, обычно спокойный, сейчас был тяжелым и сосредоточенным. В воздухе витал легкий запах старой бумаги и дорогого табака, смешанный с тяжелым пьянящим запахом виски — Юнги, видимо, только что закончил очередную бессонную ночь.       Чонгук вошел тихо, его привычно черная одежда почти сливалась с тенями. Он остановился в нескольких шагах от стола, ожидая.       Его осанка была безупречна — прямой, собранный, готовый к любому приказу, но взгляд его, привыкший к полумраку, уже успел заметить легкую усталость в глазах Юнги.              — Садись, Чонгук, — голос Юнги был низким, почти шепотом, но каждое слово несло вес. — И не стой там, как будто ждешь, что я тебя отчитаю за опоздание. Ты же знаешь, я ценю пунктуальность только потому, что иначе мне пришлось бы тебя искать. А бегать как ты помнишь, я не люблю.       Чонгук позволил себе легкую, почти незаметную ухмылку, прежде чем опуститься на стул напротив. Он не отрывал взгляда от Юнги, зная, что если его вызвали лично, дело было серьезным, но ирония Юнги всегда была частью их общения.              — У меня для тебя ответственное задание малой, — Юнги сделал паузу, его взгляд скользнул по Чонгуку, словно оценивая его готовность. — клан «Чанхада». Ты о них слышал? Мелочь пузатая, но, как оказалось, с очень большими амбициями… и очень маленьким мозгом.              — Так точно, хён, — ответил Чонгук, его голос был ровным, но в нем прозвучала легкая насмешка. — Те самые, что пытаются изображать из себя больших шишек, пока их «бизнес» едва дотягивает до уровня уличных карманников? Их влияние растет? Должно быть, они нашли новый способ воровать конфеты у детей.              — Не только, — Юнги покачал головой, в его глазах мелькнуло нечто похожее на отвращение, а затем на ледяную ярость. — Они перешли черту, которую «Черный Лотос» никогда не прощает. Они торгуют омегами. Рабство, проституция и органы. — Невольный рык передавал всю ярость Юнги к этим ничтожным крысам.              Челюсть Чонгука слегка напряглась, а взгляд стал жестче. Насмешка исчезла без следа. Он видел многое, но это всегда вызывало в нем бурлящую злость. Использование омег, самых уязвимых членов общества, как товара — это было самое низкое, по его мнению, преступление. Он почувствовал, как его пальцы слегка сжались, предвкушая расправу и уничтожение мерзости, недостойной жизни на этой планете.              — Это уже не просто мелкая группировка, Чонгук, — продолжил Юнги, его запах сгущался, немного кружа Чонгуку голову, что выдавало явную агрессию Мина — Это раковая опухоль, которую нужно вырезать до корней. Мне абсолютно претит, что эти мерзкие твари смеют посягать на жизни беззащитных. Какого хуя мы вообще должен тратить на них наше время.              — Понял, Юнги-хён, — прорычал Чон, справедливый альфа внутри еле сдерживал свой гнев. Его сердце начало биться чуть быстрее, предвкушая предстоящую работу. — Уверяю, они пожалеют о своем существовании.              — Я хочу, чтобы от «Чанхады» не осталось даже плохого воспоминания, — Юнги поднял взгляд, и теперь в его глазах горел тот самый огонь, который делал его главой клана «Черный Лотос». — Полная зачистка. Никто из их верхушки не должен уйти. Ни один. Каждая мразь, кто была причастна к этой торговле, должна заплатить. И, Чонгук, если кто-то из них попытается спрятаться под камнем, убедись, что камень недостаточно велик.       Чонгук кивнул. Полная зачистка. Это означало не просто разгром, а тотальное уничтожение. Он прекрасно понимал, что Юнги не шутит.              — Омеги, — Юнги продолжил, и его голос снова смягчился, но лишь самую малость, возвращаясь к своему обычному, более спокойному тону. — ты должен найти всех, кого они держат. Освободить их и обеспечить полную безопасность. Джин уже в курсе, он подготовит для них убежище и все необходимое. И если ты не найдешь всех, он тебе прочистку мозга устроит похлеще, чем я. — Юнги позволил себе усмехнуться. Кто бы мог подумать, что Джин, который на минуточку был всю жизнь во вражеском клане, после свадьбы с Намджуном, будет «мамочкой» большинства омег клана. Юнги рад, что рискнул, и позволил ему управлять «развлечениями».       — Это точно, с нашей «мамочкой» шутки плохи, — Чон позволил себе на мгновение расслабиться, но тут же вернул себе собранный вид. — Джину не придется поднимать на меня свой праведный гнев. Я лично прослежу, чтоб все омеги были спасены.              — Хорошо, — Юнги кивнул, его взгляд смягчился. На его губах появилась легкая, едва заметная полуулыбка, которая редко предназначалась кому-то, кроме по-настоящему близких людей. — Я доверяю тебе, Чонгук. Ты никогда нас не подводил, главное не лезь в самое пекло как всегда и береги себя. И, знаешь, хотя бы постарайся поспать потом. А то выглядишь как зомби, отдых необходим всем, и даже тебе.              — Некогда, Юнги-хён, — ответил Чонгук, поднимаясь. В его глазах горел ледяной огонь, предвещающий скорую расправу. — И поспать я успею, когда они все будут гореть в аду за содеянное. Спасибо за заботу. Чиме передавай привет.              Развернувшись, Чонгук покинул кабинет. За его спиной дверь бесшумно закрылась, оставляя Юнги в полумраке. Чон шагнул в коридор, и каждый его шаг теперь был направлен к одной цели: уничтожить «Чанхаду» и отомстить за тех, кого они посмели осквернить.       ***       На скорую руку изучив противника, и удостоверившись, что они действительно самонадеянные и недалекие, Чонгук собрав группу тренированных альф, направился к старой заброшенной фабрике, в которой, судя по разведывательным данным, находится основной «штаб» группировки.              — Двое у входа, четверо по периметру, по три человека у каждой двери, видимо там держат омег, тепловизор не проходит сквозь толщи бетона, не могу разглядеть. — Молодой альфа Минхо, находящийся на позиции разведки, торопливо диктует расположение врагов внутри фабрики. — Лидеров не видно, но охрана напряжена и вооружена. Судя по всему, все здесь. — Отрапортовал Минхо.              — Следи дальше, я должен знать, если крысы решат сбежать и спасти свои жалкие задницы, — приказал Чонгук и отправил своих людей зайти через черный ход чтобы начать тихую зачистку.       Сам же решил зайти с главного входа.       Чонгук подкрался к первому альфе-часовому сзади, его шаги были мягче шепота, скользя по пыльному бетону. Ладонь, твердая как камень, накрыла рот альфы, заглушая любой крик, едва тот почувствовал чье-то присутствие. В следующую секунду резкий, выверенный удар в основание черепа — и шея хрустнула с сухим, отвратительным звуком.       Тело обмякло, безвольно оседая в темноту, даже не успев осознать смерть. Чонгук аккуратно опустил его, чтобы избежать лишнего шума, и двинулся дальше. Он не использовал огнестрельное оружие, пока это было возможно.       Он углубился внутрь, его обоняние улавливало малейшие изменения в запахах: адреналин, дешевый алкоголь, возбуждение альф, кровь.              — Уроды похоже еще и насиловали бедняжек… — Пронеслось в голове у Чонгука.       Вскоре послышались крики.       Чонгук услышал голоса его бойцов, которые уже начали зачистку на других флангах. Теперь можно было действовать открыто. Чон выхватил из-за спины свой клинок — тонкий, острый, сделанный из специального сплава, который мог пробить даже легкую броню.       Как вдруг… Вспышка тусклого, мигающего света из-за угла, и на него, словно дикие звери, выскочили двое альф «Чанхады». Их лица были искажены яростью, в глазах горела безмозглая агрессия.              — Хах, вы даже вблизи такие же тупые и бесполезные. Слухи не врут, немощные крысы, у которых яиц хватает только на похищение омег. — Чонгук выпускал свою злость, одновременно душа придурков своим феромоном.       Первый, огромный, с татуировкой дракона на шее, замахнулся ржавым ломом. Чонгук ушел от удара, его клинок, словно продолжение руки, мелькнул в воздухе. Острое лезвие вошло в яремную вену альфы с влажным чпоком, перерезая ее. Кровь брызнула горячим фонтаном, а из горла вырвался лишь булькающий хрип, когда жизнь стремительно покидала его тело.              — Сказал же… бес-по-лез-ны-е… Одного удара хватило чтоб твой жалкий дружок попрощался с жизнью, да и еще и кровью своей тут все залил фу… — Заговаривая громилу, с обритой головой и шрамом через бровь, Чонгук успел развернуться и вогнал свой клинок глубоко в грудь мужчине.       Тот успел лишь в шоке выкатить глаза, как сразу начал с жадностью вдыхать. Но Чон профессионал, пробить легкое, для того, чтоб жертва умирала от удушения, для него не проблема. Перешагнув задыхающегося альфу, Чонгук пошел к дверям с охраной.       В носу свербит от сплетения запахов разъярённых альф, пороха, сырости и крови.       В таком смешении выловить нежный омежий запах невероятно трудно и Чонгук уверен, что даже если запах и есть, он будет ничтожно слабым, так как омеги запуганы.       Однако, альфа не зря был лучшим.       Уловив тончайший молочный аромат явно беременной омеги, Чонгук вышиб неприметную на первый взгляд дверь.       Внутри, в полумраке, сидело больше десятка омег, прикованных цепями к трубам. Их глаза, полные ужаса, уставились на него. Некоторые плакали, другие просто смотрели в пустоту. Истощенные, изнеможденные…       Ненависть застилала Чону глаза, запах озона бесконтрольно вырвался вперед, укутывая все пространство.              — Спокойно, — голос Чонгука был низким, но твердым, непонятно кого он пытался успокоить, свое разъярённое гневом сердце или омег, — вы в безопасности. Никто вас больше и пальцем не тронет.       Он быстро подошел к ним, проверяя цепи, но тут же услышал шаги за спиной. Три альфы.              — Какого хуя тут происходит?! — рявкнул один, выхватывая нож.              Чонгук не повернулся сразу. Он продолжал успокаивать омег, — Не бойтесь. Скоро все закончится.       Затем, с молниеносной скоростью, едва закончив фразу, он развернулся.       Первый альфа, замахнувшийся ножом, даже не успел среагировать. Клинок Чонгука прошел через его горло, не оставляя шансов на крик — лишь прерывистый, клокочущий звук, когда воздух смешивался с кровью. Тело рухнуло, дергаясь в предсмертных конвульсиях.        Второй, ошеломленный увиденным, попытался ударить кулаком. Чонгук перехватил его запястье, свернул его руку в неестественный угол и с отвратительным, сухим хрустом сломал в локтевом суставе. Крик боли застрял в горле альфы, когда Чонгук, не теряя ни секунды, вонзил клинок в его грудь, точно в сердце.       Третий, догадавшись с кем имеет дело, попытался сбежать, бросившись к выходу. Но Чон был быстрее. Его клинок со свистом рассек воздух, вонзаясь точно между лопаток бегущего альфы, пробивая легкое и заставляя его захлебываться собственной кровью, прежде чем он рухнул лицом вниз.       Альфа Чонгука наслаждался, обостренное чувство справедливости торжествовало. Никто не смеет обижать слабый пол. НИКТО!       Омеги вздрогнули, но в их глазах уже появилось что-то похожее на надежду.              — Кто-нибудь из вас может идти? — спросил Чонгук, быстро осматривая их. — Закончим с остальными, и я лично приду за вами.       Несколько омег кивнули, другие были слишком слабы.       Дальше по коридору раздавались звуки ожесточенной схватки. Это была основная группа, столкнувшаяся с ядром «Чанхады». Чонгук ринулся туда, его клинок вновь был в руке.       Он ворвался в большой зал, где его бойцы уже вели ожесточенный бой. Воздух был плотным от запаха пота, крови, пороха и тяжелого душащего запаха альф. Чонгук бросился в самую гущу, его движения были смертоносным танцем. Он не тратил время на блоки или парирования, предпочитая уворачиваться и наносить точные, завершающие удары. Один альфа, замахнувшийся ржавой трубой, получил удар ногой в колено, и когда он согнулся от боли, клинок Чонгука перерезал ему сонную артерию. Другой, попытавшийся ударить его ножом в спину, был обезврежен мгновенным разворотом и ударом локтем в челюсть, который сломал ему несколько зубов и отправил в нокаут. Чонгук двигался сквозь врагов, словно тень, оставляя за собой лишь падающие тела и алые брызги на стенах.       Последний из главных альф «Чанхады», огромный, лысый мужчина с изуродованным шрамами лицом, яростно сопротивлялся, размахивая тяжелым, окровавленным топором.              — Суки, мерзкие ублюдки, кто вас послал сюда? — выплёвывал разъяренный и одновременно напуганный мужик, не переставая размахивать своим топором.       Каждый его удар был рассчитан на то, чтобы расколоть череп, но Чонгук был быстрее. Он кружил вокруг него, словно призрак, уходя от сокрушительных атак, которые сотрясали бетонный пол. Альфа был силен, но предсказуем. Чонгук выжидал, и когда тот замахнулся для финального, казалось бы, неотвратимого удара, Чонгук нырнул под топор. Его клинок вошел в незащищенную подмышку альфы, пробивая толстый слой мышц и перерезая главную артерию. Из раны хлынула кровь, но Чонгук не остановился. Он дернул клинок вверх, глубоко вонзая его прямо в сердце. Альфа замер, его глаза распахнулись в последнем шоке, топор с грохотом вывалился из ослабевших пальцев. Затем он рухнул, его огромное тело тяжело ударилось о пол, издавая глухой, окончательный звук.       — Твое место в аду мразь… — Чон в последний раз взглянул на мужчину, в глазах которого растаяла жизнь. — Сожгите фабрику, как только со всеми закончите, я к омегам. — раздал указания Чонгук и пошел в ту самую комнату.              Тишина. Неполная, но оглушающая после всей какофонии боя. Бойцы Чонгука начали зачистку, проверяя каждый угол, добивая раненых врагов.       Можно идти.       Усталость волной накатывала, но он не позволял ей взять верх.       — Все кончено, — произнес он, когда вернулся к омегам, и это было не обещание, а утверждение. — Вы свободны, и теперь под защитой «Черного Лотоса».       Потребовалось время, чтобы его слова дошли до их измученных сознаний. Один из омег, самый маленький и хрупкий, поднял на него взгляд, полный слез. Чонгук протянул руку, и, к его удивлению, омега вцепился в нее, как в спасательный круг. Омега показал на соседние двери. Обыскав всю фабрику, альфы нашли порядком пятидесяти омег. Там были и дети и беременные…        Альфа повел их прочь, как только все вышли, фабрику подожгли, но никто даже не обернулся.       ***       Когда Чонгук распахнул дверь общежития, на пороге тут же возник Сокджин, муж Намджуна и негласная душа «Черного Лотоса».       Джин, конечно, знал о спасательной операции Чонгука и ждал возвращения омег. Специально задержался, чтоб все подготовить и идеально устроить. Но даже Сокджин, со всей его готовностью к драме, не был готов к тому, что он увидел. Чашка травяного чая в его руках задрожала. Его глаза, обычно полные веселья, широко распахнулись не столько от присутствия омег, сколько от их вида и количества.        За Чонгуком, покрытым пылью и следами борьбы, стояла группа настолько истощенных, измученных, грязных и сломленных омег, что сердце Сокджина болезненно сжалось. Он ожидал напуганных, возможно, даже раненых, но не этих теней, едва державшихся на ногах.              — Боже мой! — театрально ахнул Сокджин, приложив свободную ладонь к груди. Чай чуть не выплеснулся из чашки. — Чонгук! Что это за несчастные души?! В каком они состоянии?!              — Это те самые омеги, которых держали на старой фабрике группировки «Чанхада», — спокойно ответил Чонгук, пропуская их вперед. — И теперь они часть «Черного Лотоса». Им нужен приют и работа, Джин-хён.       И буря не заставила себя ждать. Сокджин бросил чашку на ближайший столик, чудом не разбив ее и бросился к омегам.              — О, мои бедные, бедные дети! — воскликнул он, его голос дрожал от драматичной скорби. Он широко распахнул глаза, словно пытаясь впитать всю их боль. — Сердце мое разрывается! Чонгук, ты хоть представляешь, в каком они состоянии?!       Он повернулся к Чонгуку, при этом его взгляд метался между ним и омегами.              — Ты их спас? Конечно, ты спас! Мой герой! Но почему они выглядят так, словно их вытащили из-под земли?! — Он уже суетился вокруг омег, нежно поглаживая одного по голове, другого по плечу. — Нам нужны пледы! Горячий чай! Ванна! Немедленно! Вы, наверное, голодны до смерти, да? Я сейчас прикажу подать ужин, самое вкусное, самое успокаивающее! — Джин суетливо повернулся к Чонгуку, его глаза горели суетливым огнем, — Гуки, малыш, ты устал, тебе нужно развеяться и успокоить своего альфу, а то ты ужасно воняешь. Сходи в клуб, осмотрись, пропусти пару стаканчиков, ты ведь так ни разу не посетил его, а я так стараюсь, и для кого спрашивается? Все, иди, я разберусь дальше сам.              Чонгук лишь молча наблюдал за этой бурной реакцией. Он знал, что Сокджин справится с заботой о них лучше, чем кто-либо другой.       Сокджин, как настоящая наседка, начал суетиться, указывая омегам, где можно снять обувь, куда пройти. Он уже планировал горячие ванны с пеной, уютные пижамы и огромные порции горячего супа, предвкушая, как быстро новые члены клана встанут на ноги. Чонгук, тем временем, тихо отошел в сторону, наблюдая, как омеги, еще не до конца веря в свое спасение, начали медленно оттаивать под потоком неуемной, но искренней заботы Сокджина. Его миссия была выполнена.        Может и правда стоит послушать Джин-хёна и посетить клуб…       ***       Чонгук прибыл в «Черный Лотос» поздно вечером, когда клуб уже гудел, как разворошенный улей. Снаружи здание представляло собой монолит из темного стекла и полированного металла, внушительное и современное, с неоновым светом, пульсирующим в такт невидимому басу. Внутри это был целый лабиринт роскоши и соблазна.              Едва переступив порог, Чонгук погрузился в мир приглушенного света и богатых текстур. Мягкий бархат диванов, холодный блеск мраморных полов, переливающиеся шелка драпировок — всё говорило о безупречном вкусе и щедрых вложениях. Воздух был пропитан смесью дорогих алкогольных напитков, изысканных парфюмов и едва уловимого сладковатого аромата омег, который здесь, всегда был тщательно контролируем, чтобы не стать подавляющим.       Альфам в клубе, также запрещалось выпускать подавляющий феромон, чтоб не отвлекать танцоров и не провоцировать неполадки. В центре всего этого великолепия возвышалась сцена, а вокруг нее, на специально оборудованных платформах, танцевали омеги. Их движения были плавными и выверенными, тела — идеальными, а лица — выразительными, несмотря на полумрак. Они были безупречны, ухожены, воплощение красоты и грации, призванные услаждать взор.       Чонгук прошел мимо, его взгляд скользнул по ним без особого интереса. Он видел многих таких омег, и, хотя их красота была неоспорима, ни один из них не мог по-настоящему зацепить его. Его альфа, обычно спящий на поверхности, оставался спокойным, не реагируя на обилие соблазнов. Он просто хотел отвлечься от повседневных забот, окунувшись в атмосферу контролируемого хаоса.       Но затем свет софитов на главной сцене внезапно собрался в один ослепительный луч, прорезавший темноту, и музыка, до того пульсирующая фоном, усилилась, обретя новую, более глубокую мелодию. И на сцену вышел Он.       Чонгук стоял неподвижно, пригвожденный к месту. Все звуки, все запахи, все ощущения отступили, оставив лишь его. Он был не просто красив — он был неземным. Кудрявые, иссиня-черные волосы обрамляли лицо, словно высеченное из мрамора древним скульптором. Они падали на высокий лоб, скользили по вискам, создавая ореол дикой, неприрученной красоты. Его глаза. Они были глубокими, темными, такими пронзительными, что казалось, будто омега видит самые потаенные уголки души Чонгука.              Тело омеги было безупречным — стройное, но с отчетливыми изгибами, гибкое и сильное. Оно словно было создано для движения, для танца, для того чтобы быть объектом поклонения. Он был облачен в нечто, что скорее подчеркивало, нежели скрывало, каждый мускул, каждую линию, но при этом оставляло место для фантазии. Каждая его поза, каждый едва заметный жест источали грацию, которая могла быть только врожденной.       Он не мог оторвать от него взгляда, не мог сделать ни единого движения, словно был под заклятием. Внутри него что-то вспыхнуло, что-то древнее и первобытное, что он так тщательно подавлял годами. Возбуждение, которого он не испытывал так сильно уже очень давно, нахлынуло волной, обжигая каждую клетку его тела.              Его тщательно контролируемый запах озона, вырвался наружу, резкий и мощный, заполняя собой пространство вокруг. Альфа Чонгука, до этого равнодушный, теперь полностью соглашался с хозяином, и даже больше — он словно преклонил голову перед этим неземным существом, признавая его абсолютное превосходство, его власть над собой.       Уловив своим четким зрением, что омега начал принюхиваться, Чонгук скрылся в тени, а потом и вовсе поспешил в кабинет Сокджина. Сегодня Джин должен быть на месте, так как разбирался с омегами и поставками клуба, оставив детей с няней и Намджуном.       Чонгук уже не помнил, как оказался у двери кабинета Сокджина. Всё вокруг казалось размытым, нереальным, словно он двигался сквозь толщу воды. Единственной ясной точкой был образ омеги, его движения, его глаза, его… всё. Альфа внутри него не просто проснулся — он ревел, требуя, настаивая, не давая ни секунды покоя.       Он распахнул дверь кабинета Сокджина без стука, и атмосфера внутри мгновенно изменилась. Кабинет Джина был убежищем от клубного шума, обставленный с той же роскошью, но с более личным, уютным оттенком. Мягкие кожаные кресла, заваленный бумагами и стаканами с недопитым кофе стол, приглушенный свет — всё это должно было успокаивать, но сейчас…              — Чонгук! Твою ж мать! — Сокджин, сидевший за столом, подскочил, прикрывая нос рукой. Его лицо исказилось в гримасе отвращения, а затем последовал громкий, резкий чих. — Будь ты проклят! Чего это от тебя так разит?! Я же тебя отдыхать отправил. Ты что, в бой собрался? Или решил пометить весь мой клуб?!       Чонгук, казалось, даже не слышал его. Его глаза, обычно внимательные и острые, были сейчас расширены и затуманены. Он сделал несколько шагов вперед, его взгляд был прикован к Сокджину, но, казалось, смотрел сквозь него.              — Кто он? — Голос Чонгука был хриплым, низким, едва узнаваемым, с рыками альфы, который рвался к юноше на сцене. В нем слышалась такая первобытная сила, что даже Джин, привыкший ко всему, на секунду вздрогнул.       Сокджин снова чихнул, энергично махнув рукой, пытаясь отогнать едкий запах.              — Кто он? Да кто угодно, отойди, ты воняешь так, словно только что набил морду пяти альфам и теперь хвастаешься! Сядь, успокойся, и, ради всего святого, закрой дверь! От тебя сейчас все мои цветы на подоконнике завянут!       Чонгук проигнорировал его приказ, не закрывая дверь. Он просто стоял, его мощная фигура казалась напряженной пружиной, готовой вот-вот разжаться.              — Омега. Тот, что танцевал. На главной сцене. Кто он?              — Да чтоб тебя… Заладил одно и то же, кто, кто… Тебе то что? — Сокджин прищурился, глядя на друга. Он видел Чонгука в разных состояниях: злого, усталого, веселого, но таким… таким одержимым? Никогда. В его взгляде читалось не просто любопытство, а что-то гораздо более глубокое, почти хищное.              — Я как видишь не в настроении для твоих игр, скажи мне имя хён.       Джин вздохнул, потирая переносицу. Он, конечно, догадывался, о ком идет речь. Такая реакция могла быть только на одного из его «малышей».              — А-а-а, ты про него, — протянул Джин, его тон стал более серьезным, но все еще с легкой примесью раздражения. — И почему ты так на него запал? Обычно ты смотришь на моих омег, как на мебель в Икее.              — Просто скажи мне его имя, Джин, — рыкнул Чонгук, и его запах стал еще острее.              — Ух ты! Какой напор! — Джин демонстративно помахал рукой перед собой. — Ты что, забыл, кто тут старший? И кто тут «хозяин» этих омег? Мой клуб, мои правила! И между прочим, твой запах сейчас настолько агрессивный, что тебя не то, что к омеге, а просто в приличное общество выпускать нельзя. Еще раз повторяю! Угомони! Своего! Альфу! Немедленно Чонгук!       Он нахмурился, его взгляд стал пронзительным.       — И вообще, с чего это вдруг такая навязчивая идея? Ты же знаешь, что парни в моем клубе… особенные.              — Его имя, — повторил Чонгук, сделав шаг вперед.              Джин вздохнул, понимая, что от Чонгука просто так не отвязаться. Этот альфа был как бульдозер, когда что-то ему вбивалось в голову.              — Хорошо, хорошо, не рычи. Меня сейчас удар хватит от твоей вони. Его зовут Тэхён. И он — звезда моего клуба. Моя гордость. Мой… — Джин театрально прижал руку к сердцу, —…малыш.              Тэхён. Имя казалось таким же прекрасным, как и сам омега.              — Тэхён… — прошептал он, пробуя имя на вкус, словно перекатывая каждую букву с наслаждением.              — Ага, ага, Тэхён, — кивнул Джин, внимательно изучая друга. — И, знаешь, Чонгук, я не знаю, что с тобой произошло, но ты должен понять одну вещь. Тэхён… он не такой, как другие.       Джин откинулся на спинку кресла, его лицо стало серьезным.       — Я не знаю всех деталей, и он сам никогда не говорит. Но я уверен, что его очень сильно обидели в свое время. Очень сильно, Чонгук. Настолько сильно, что он… он не пахнет Гуки, вообще, никогда. Ты понимаешь, что это значит?              Чонгук нахмурился. Отсутствие запаха? Это было почти неслыханно. Только в самых редких, самых травмирующих ситуациях, когда омега подвергался немыслимой жестокости или унижению, его тело могло выработать такой защитный механизм, чтобы стать невидимым для потенциального агрессора.              — Он… его омега прячет свой запах? — Голос Чонгука стал тише, в нем проскользнула нотка шока, смешанная с чем-то новым — пониманием и, возможно, даже болью.              — Именно, — подтвердил Джин, кивая. — И это не просто так. Я не знаю, что с ним произошло, но это было что-то ужасное. Поэтому… — Джин подался вперед, его глаза стали жесткими. — Поэтому я тебе вот что скажу, мой дорогой Чонгуки. Он очень травмирован. Очень. И пока он сам не захочет идти на контакт, пока он сам не сделает первый шаг… ты не смеешь к нему лезть. Слышишь меня? Не смей даже смотреть на него так, как ты сейчас на меня смотришь! Это мой малыш, и я его никому в обиду не дам. Даже тебе, если ты потеряешь голову. Ты понял меня, Гуки?              Запах озона вокруг Чонгука немного ослаб, уступая место более сложному букету чувств. Шок, осознание, что-то похожее на горечь, но под всем этим — по-прежнему неукротимое притяжение. Его альфа не успокоился, он лишь затаился, наблюдая, оценивая.              — Я понял, Джин, — тихо сказал Чонгук, его взгляд все еще был далек. Но теперь в нем читалась не только одержимость, но и глубокая задумчивость.       ***       Неделя.       С той встречи с врачом прошла ровно неделя, 7 дней, 168 часов.       Чонгук каждый день приходил в клуб, не мог не прийти. Его, словно невидимыми нитями тянуло, ноги сами несли туда.       Альфа каждый день наблюдал за своим мальчиком. Да, в мыслях он считал его уже своим. И Чонгука прожигала ревность, он не слепой, видит, как на Тэхёна смотрят голодными глазами, видит, как его мальчика раздевают взглядами, словно он кусок мяса.       Запах озона против воли вырывался словно в надежде пометить, окутать Тэхёна защитой и спокойствием. Но он никогда не дожидался, уходил, боясь напугать юношу. Ведь к концу выступления, Чон был весь красный от злости и ревности, с дикими глазами, да и альфа внутри него каждый раз сходил с ума.       Возвращаясь в особняк, Чонгук тренировался до потери сознания, стараясь успокоить возбуждение и нервы.       Вечером Чон решил посетить полигон, проследить за тренировками бойцов, и возможно поучаствовать в показательных спаррингах. Нужно отвлечься, пока он не начал кидаться на людей в доме.       Но не успел он переодеться, как его телефон завибрировал.       Чимми: «Малыш Гуки, Тэхён в особняке 😉»       Чимми: «Есть шанс познакомиться с твоей влажной мечтой и любовью всей твоей жизни😂»       Чимми: «Обидишь Тэ, скормлю твой зад доберманам 😉»       Подумав о своем мальчике его феромон опять неконтролируемо заклубился в пространстве.              — Да с чего все решили, что я собрался кого то обижать, то же мне защитнички, нашли монстра… — насупился Чон, и поблагодарив Чимина, начал быстро собираться в особняк.       Чонгук уже не помнил, как добрался до душевой. Всё, что ему было нужно, — это немного смыть с себя феромон, который, как он чувствовал, буквально кричал о его одержимости. Он ворвался в ванную, включил ледяную воду в душе и встал под обжигающие струи, пытаясь остудить не только кожу, но и пылающий внутри него огонь. Альфа ревел, требуя, настаивая, но Чонгук знал, что должен взять себя в руки. Слова Сокджина звенели в ушах: «Очень травмирован. Не смей к нему лезть». Он не мог напугать Тэхёна. Не мог позволить своему первобытному инстинкту взять верх и разрушить то хрупкое, что только начинало зарождаться.       Он тер кожу до красноты, словно пытаясь стереть не только свой запах, но и саму мысль о безумном желании. Ему нужно было быть спокойным. Почти безразличным. Чонгук усмехнулся своему отражению в запотевшем зеркале — задача была невыполнима. Его глаза горели, а в голове пульсировало одно имя: Тэхён.       Наконец, когда дрожь от холода и напряжения немного утихла, он выключил воду. Натянул чистую, свежую одежду, которая должна была скрыть остатки его естественного запаха. И захватив ключи от машины, рванул в клановый особняк.       Войдя в просторную гостиную, Чонгук сделал глубокий вдох, пытаясь обрести хоть какое-то подобие самообладания. Он увидел Чимина, который что-то оживленно рассказывал, а рядом… Рядом сидел Тэхён.       Чонгук невольно усмехнулся, бросив Чимину быстрый, почти автоматический подмигивающий взгляд, который мог означать что угодно: «Привет», «Я вернулся», «Как дела?». Но на самом деле этот жест был лишь отвлекающим маневром, потому что его глаза уже были прикованы к Тэхёну, и мир вокруг сузился до одной точки.       В клубном полумраке Тэхён казался видением, но здесь, в мягком свете особняка, он был… ангелом.       Чонгук никогда в жизни не видел ничего более прекрасного. Его кожа была словно фарфор, мягко светилась, а волосы падали на глаза, обрамляя нежные черты лица. Губы, слегка приоткрытые, казались такими манящими, что Чонгук почувствовал, как напрягается челюсть. Он был слишком совершенен, слишком нереален, чтобы быть настоящим. Дыхание перехватило. Альфа внутри него, который только что был подавлен, теперь вновь поднял голову, но на этот раз с благоговейным трепетом.              Тэхён, почувствовав на себе пристальный взгляд, медленно обернулся. Его глаза, большие и выразительные, встретились с глазами Чонгука. И в этот момент что-то изменилось. По щекам омеги мгновенно разлился румянец, яркий и совершенно очаровательный. Омега быстро отвернулся, опустив взгляд, и Чонгук почувствовал, как его собственное сердце бешено заколотилось. Он смущается? Боже, это так… мило!       Чимин продолжал что-то говорить, но ни Чонгук, ни Тэхён уже не слышали его. Весь мир вокруг них исчез, оставив только их двоих в этой неловкой, но такой электрической тишине. — Я к Юнги, не отвлекайтесь, — донеслось откуда-то издалека, словно из другого мира.              — Я… я… — начал Тэхён, его голос был тихим и слегка прерывистым. Он снова поднял взгляд на Чонгука, но тут же опустил его, словно не в силах выдержать такую интенсивность. Он заикался, теребя край своей рубашки.              Альфа ликовал. Это был не страх, нет. Это была симпатия. Явное смущение. Возможно, даже такое же сильное притяжение, как у него самого. Надежда вспыхнула ярким пламенем, и феромон вырвался наружу, нежно окутывая пространство.       Никакой агрессии, лишь уверенное обещание защиты.       И тут это случилось. Словно мощный взрыв, лавина, которая чуть не снесла Чонгука с ног, обрушилась на него. Воздух в гостиной изменился. Насыщенный, волшебный, невероятно притягательный запах окутал его словно кокон, разгоняя кровь по жилам и поднимая член до болезненного состояния.       Фрезия. Свежая, сладкая, но с едва уловимой терпкостью, которая делала её ещё более манящей. Она обволакивала, проникала в каждую клеточку его тела, взывая к его самой глубинной сущности. Альфа внутри Чонгука, которого он так усердно пытался удержать в узде, теперь рвался наружу с неистовой силой. Все его усилия смыть с себя свой собственный феромон оказались тщетными. В ответ на этот божественный аромат, его едва контролируемый запах прорвался сквозь все барьеры, мощной волной вырываясь из его пор. Едкий, чистый, агрессивный озон казался идеальным дополнением к сладости фрезии. Он смешивался с ней, танцевал вокруг неё, обволакивая, провозглашая свои права.       Озон и фрезия. Два совершенно разных, но теперь неразрывно связанных аромата. Воздух вокруг них загустел, наэлектризовался, вибрируя от этой невидимой, но осязаемой связи. Чонгук почувствовал, как его зрачки расширяются, а каждый волосок на теле встаёт дыбом. Его тело горело, сердце колотилось в груди, отбивая бешеный ритм. Он чувствовал, как его инстинкты берут верх, как он буквально пахнет своим желанием, своей принадлежностью. Он хотел поглотить этот запах, впитать его в себя, пометить Тэхёна своим, чтобы каждый вдох омеги был пропитан его озоном.              Истинный…       Слово пронеслось в его голове, оглушая, заставляя мир вокруг померкнуть. Он истинный Чонгука.              Чонгук смотрел на Тэхёна, который, кажется, сам был ошеломлен произошедшим, его глаза расширились, а румянец стал ещё ярче, покрывая точеную шею и острые ключицы. Неземное создание, этот ангел с запахом фрезии, который только что раскрыл перед ним свою самую сокровенную тайну, был предназначен ему. Ему, Чон Чонгуку. Он не мог поверить.       ***       Чонгук смотрел на Тэхёна, и в его груди разливался странный, почти болезненный трепет. Целый год он ухаживал за ним, словно за самым хрупким произведением искусства, боясь даже случайно задеть. Цветы, свидания, долгие разговоры до глубокой ночи, подарки, которые Тэхён принимал с застенчивой улыбкой — всё это было обволакивающей вуалью, сотканной из благоговения и страха. Страха сломать, отпугнуть, разрушить то нежное доверие, которое Тэхён медленно, но верно к нему испытывал. Он относился к омеге как к хрустальной вазе, которую нужно беречь от малейшего сквозняка, от любого неосторожного прикосновения.       Омега постепенно открывался ему, рассказывая о своей тяжелой жизни в детском доме, о своих скитаниях и поиске пропитания, признался, что убивал…       Но в последние месяцы их отношения приобрели совершенно новый, неожиданный оборот. Юнги, благодаря разболтавшему все Чимину, знал о непростом прошлом Тэхёна, о его способности выживать и его скрытой силе. Поэтому он не возражал против необычного предложения Чонгука: обучить омегу боевой подготовке и владению оружием.       И вот они на полигоне. Запах пороха щекотал ноздри, звук выстрелов отдавался эхом в ушах. Чонгук наблюдал, как Тэхён, поначалу немного неуклюжий, но невероятно сосредоточенный, держал в руках снайперскую винтовку. Его тонкие пальцы обхватывали приклад, щека прижималась к прикладу, а взгляд, обычно такой мягкий и немного потерянный, становился острым и пронзительным.       — Дыши ровно, цветочек — голос Чонгука был тихим, но твердым, проникающим сквозь шум. — Целься не в яблочко, а сквозь него. Представь, что ты видишь цель за мишенью.       Тэхён кивнул, его брови были сведены в сосредоточенной гримасе. Он сделал глубокий вдох, задержал его, и…        БАХ!       Мишень взорвалась в центре.       Чонгук замер. Его сердце, которое и так колотилось как сумасшедшее от одного присутствия Тэхёна, теперь, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Он видел, как на губах Тэхёна появляется легкая, почти детская улыбка, а глаза загораются незнакомым, хищным блеском. Чувствовал, как его феромон словно оседает на языке сладостью от радости.       — Ого! — выдохнул Тэхён, опуская винтовку и поворачиваясь к Чонгуку. Его щеки раскраснелись от волнения и отдачи. — Я попал! Почти в центр!              — Не почти, малыш, — Чонгук подошел ближе, его взгляд был прикован к Тэхёну. Он хотел прикоснуться, поправить выбившуюся прядь волос, но его руки оставались прижатыми к бокам. — Ты попал точно в центр ТэТэ. Это было… невероятно              Тэхён смутился, но его глаза продолжали сиять. — Мне… мне нравится это. Чувство контроля. Мощи. Знаешь, я так и не рассказал тебе, что со мной случилось тогда…       Сердце Чонгука сжалось от предчувствия. Он видел, как Тэхён нервно сглотнул, прежде чем продолжить, его тонкие плечи чуть заметно дрогнули.       — Когда мне было пятнадцать… — Тэхён глубоко вдохнул, словно собираясь с силами. — Трое альф. Они… они избили и изнасиловали меня. И оставили умирать… в какой-то подворотне, словно я никчемный таракан.       Слова падали в тишину полигона, каждое из них — как удар молота по наковальне в груди Чонгука. Его тело мгновенно напряглось, все мышцы свело судорогой. Он почувствовал, как внутри него начинает разгораться пожар, яростный, обжигающий. Чон предполагал подобное, но думать одно, а услышать тому подтверждение, совсем другое.       — Я… я помню их лица, Чонгук, — тихо всхлипнув, продолжил Тэхён, и в его голосе появилась странная, стальная нотка. — Я не давал себе отключиться, когда они… когда они делали это. Держался из последних сил, не смотря на боль. Я смотрел на них. Я запоминал каждую черту. Каждую родинку. Каждый шрам. Я верил… я верил, что однажды придет время, и я отомщу.       Последние слова Тэхёна были произнесены с такой холодной, недетской решимостью, что у Чонгука перехватило дыхание. Он смотрел на своего омегу, на его побледневшее лицо, на глаза, в которых теперь горел не хищный, а мстительный огонь, и чувствовал, как его собственная ярость вздымается, словно приливная волна.       Чонгук сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. Его челюсти свело, а глаза, обычно полные нежности к Тэхёну, почернели от невыносимой, всепоглощающей злобы.       Трое альф.       Пятнадцатилетний омега.       Изнасилование.       Смерть.        Слова крутились в его голове, как сломанная пластинка, вызывая в сознании самые ужасные образы. Чонгук чувствовал себя хуже разъяренного быка, загнанного в угол. Он хотел найти их. Прямо сейчас. Он хотел схватить их, одного за другим, и медленно, мучительно потрошить. Не один раз, а снова и снова, заставляя их переживать агонию, пока их тела не превратятся в изорванные куски мяса. Он хотел, чтобы они познали самые отвратительные муки, какие только можно представить, чтобы каждый их нерв горел в огне, прежде чем милосердная смерть наконец придет за ними. Он хотел стереть их существование с лица земли, чтобы даже память о них была осквернена.       Озон становился невыносимым, обжигая лёгкие, но сквозь него, словно спасительный маяк, пробивался нежный, успокаивающий аромат фрезии Тэхёна. Только благодаря этому сладкому, знакомому запаху Чонгук мог хоть немного дышать, не теряя окончательно контроль над собой. Фрезия, обычно такая лёгкая, сейчас была якорем, удерживающим его от полного погружения в бездну безумия.       Он осторожно, почти боясь прикоснуться, взял руку Тэхёна, сжимая её в своей.       — О, они заплатят, за каждую твою слезинку, за каждый удар, за всю ту боль… — Чонгук рычал, не в силах контролировать свой гнев, — Ты лично покончишь с ними, и со своими страхами. Мой малыш никогда не будет кого-то бояться.       ***       Его мир сузился до одной цели. Тэхён. Его боль стала болью Чонгука, его жажда мести — его собственной жаждой.       Он практически перестал спать. Ел механически. Каждый его вздох, каждое движение — было посвящено поиску тех мразей, что осквернили его малыша.       Его связи были обширны, его ресурсы безграничны, а его репутация внушала страх. Чонгук задействовал всех, кого знал, и тех, кого не знал, но мог заставить работать на себя. Каждый информатор, каждый уличный бродяга, каждый хакер, способный взломать систему — все они стали его глазами и ушами. Он не спал ночами, просматривая записи камер наблюдения, допрашивая мелких бандитов, выбивая информацию из каждого, кто мог хоть что-то знать о трёх альфах, пятнадцать лет назад напавших на омегу в том проклятом лесу. Его голос был хриплым от постоянного напряжения, глаза горели лихорадочным огнём. Он не мог позволить себе расслабиться ни на секунду, пока эти ублюдки дышали тем же воздухом, что и Тэхён.       Параллельно с этим он оттачивал боевые навыки Тэхёна. Каждый день они проводили на полигоне. Тэхён стрелял, метал ножи, оттачивал удары. Чонгук видел, как Тэхён менялся, как хищник пробуждался в его глазах. Чонгук учил его не просто драться, а убивать. Без колебаний, без сожалений. Он хотел, чтобы Тэхён был сильным, чтобы он никогда больше не чувствовал себя жертвой. Руки Чонгука направляли его, его слова были жёсткими, но каждый взгляд, которым он на него бросал, был полон бесконечной любви и гордости. Он видел, как тело Тэхёна обретает стальную упругость, как его движения становятся смертоносными и точными. Тэхён был готов. Они были готовы.       ***       Прошло два месяца. Два долгих, изнуряющих месяца, полных бессонных ночей, яростного поиска и бесконечных тренировок. Но Чонгук их нашёл. Всех троих. Его люди притащили их, как мешки с мусором, прямо в подвал тренировочного полигона, где у него были специальные камеры. Стальные прутья, бетонные стены, тусклая лампочка под потолком — идеальное место для возмездия.       Чонгук оставил их там на два дня. Без еды, без воды. Он хотел, чтобы они почувствовали себя загнанными, беспомощными, чтобы их тела стали слабыми, а дух сломленным. Хотел, чтобы они познали предвкушение боли, прежде чем она настигнет их. Запах их отчаяния, смешанный с запахом их собственной грязи, просачивался сквозь вентиляцию, и Чонгук вдыхал его, чувствуя, как его ярость разгорается ещё сильнее.       На третий день он пришёл туда с Тэхёном.       Подвал был холодным и сырым. Запах страха и нечистот был невыносим, но для Чонгука сейчас он был слаще любого парфюма. Ублюдки сидели на полу, скорчившись, их лица были бледными, глаза запавшими. Но даже в таком состоянии их мерзкие рожи вызывали у него приступ тошноты.       Один из них, толстый, с заросшей щетиной рожей, поднял голову, когда они вошли. Его взгляд скользнул по Чонгуку, потом остановился на Тэхёне. И в его глазах мелькнуло узнавание, а затем — уродливая, гнусная усмешка.              — А, это ты, мелкая шлюха стала мафиозной подстилкой, — прохрипел он, его голос был сухим и скрипучим. — Я думал, ты сдохла в подворотне, когда мы тебя там оставили. А нет, оказалась жива, да ещё и под альфу легла. Ну что, пришла посмотреть, как мы тут дохнем, сучка?       Мир Чонгука взорвался. Он почувствовал, как воздух вокруг него завибрировал от чистой, неконтролируемой ярости. Озон стал настолько густым, что запершило в горле. Но Тэхён… Тэхён не дрогнул.       Молниеносный удар ногой. Точно по печени. Тэхён был быстрее, чем Чонгук ожидал. Толстый ублюдок согнулся пополам, захлёбываясь воздухом, из его рта вырвался хриплый, булькающий стон. Он рухнул на колени, пытаясь вдохнуть, его глаза вылезли из орбит от боли.       — Заткнись, мразь, — голос Тэхёна был низким, холодным, абсолютно чужим. — Ты и твои мерзкие дружки сегодня ответите за все. И поверь, я буду наслаждаться, когда ты, ублюдок, будешь подыхать тут, в луже своей крови. Ах и еще кое-что, ты даже не представляешь как член моего альфы идеально мне подходит, и можешь перед смертью представить мои стоны и подрочить… хотя тебе будет нечем, ведь и твои мерзкие пальцы, и твой отвратительный член я лично отрежу.       Чонгук шагнул к клетке, вытащил ключи и распахнул дверь.       — Ну что, малышки? — прорычал Чонгук, его голос был таким низким, что казалось, он исходит из самой земли. — Помните, что вы сделали? Помните, как вы смеялись? Помните, как мой омега молил вас остановиться? Сегодня вы будете молить меня о смерти. И я вам её не дам. Пока не заплатите сполна. Пока каждая его слезинка не будет отомщена.              Они не спешили. Каждый их крик был музыкой для ушей Чонгука. Он ломал кости, выбивал зубы, рвал плоть. Он хотел, чтобы они чувствовали каждую секунду, каждое мгновение боли, которую они причинили Тэхёну. Он заставлял их смотреть друг на друга, когда их товарища медленно превращали в окровавленную массу. Чонгук смотрел в их глаза, когда они умоляли, плакали, выли, и не чувствовал ни грамма сожаления.       Тэхён был рядом. Он не просто наблюдал. Он участвовал. Его прикосновения были более тонкими, более изощрёнными, чем у Чонгука. Он использовал щипцы, ножи, заставляя их чувствовать боль там, где она была самой острой. Он шептал им на ухо, напоминая о каждой детали того дня, о каждой их мерзкой шутке, о каждом своём стоне. И Чонгук видел, как в его глазах, полных слёз, загорается странный, жуткий свет.       Слезы текли по щекам Тэхёна, смешиваясь с грязью и потом, но это были слезы не горя, а освобождения. Он плакал, но его хватка не ослабевала, его взгляд не отводился. Он выпускал из себя всю ту боль, весь тот ужас, что копился в нём годами. Чонгук крепко обнимал его одной рукой, прижимая к себе, чувствуя, как дрожит его тело. Его малыш. Его сильный, невероятный малыш.       Когда они были уже едва живы, превратившись в бесформенные, окровавленные куски мяса, Тэхён отстранился от Чонгука. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони, его лицо было бледным, но решительным. В его руке появился пистолет Чона — тяжёлый, чёрный, смертоносный.       Тот толстый ублюдок, что оскорбил его, еле дышал. Тэхён наклонился, его глаза встретились с тусклым взглядом умирающего.       — Смотри, смотри сука в глаза — прошептал он, приподнимая подбородок альфы курком пистолета, — я, последнее что ты увидишь в своей жалкой никчемной жизни.       Раздался выстрел. Глухой хлопок в замкнутом пространстве подвала. Голова ублюдка откинулась назад, кровь брызнула на стену.       Тэхён перешёл ко второму. И выстрелил.       Затем к третьему. Ещё один выстрел.       Три выстрела. Три идеальных попадания.       Тэ не оборачиваясь вышел из подвала, его шаги были твёрдыми и уверенными. Чонгук последовал за ним, закрывая за собой дверь.       Его малыш наконец-то был свободен. ***       Мелкая дрожь проходила по его телу, хотя взгляд был ясным, а осанка — гордой. Чонгук обнял его крепче, прижимая к себе, вдыхая его фрезию, которая теперь пахла не только порохом, но и какой-то странной, освобождающей свежестью. Он чувствовал, как Тэхён опирается на него, как его собственное тело, наконец, расслабляется после месяцев напряжения.       Они отправились в особняк клана. Чонгук вёл машину, одной рукой крепко сжимая ладонь Тэхёна. Молчание было наполнено чем-то глубоким, невысказанным, но понятным им обоим. Это был конец одной главы и начало новой.       В особняке их встретили Чимин и Сокджин. Они ждали, знали через что должен пройти их друг, и готовы были помочь. Чимин мгновенно бросился к другу, обнимая его, а Сокджин с понимающей улыбкой посмотрел на Чонгука.              — Мы заберем его сейчас, Чонгук, — сказал Сокджин, его голос был мягким, но непреклонным. Он уже брал Тэхёна за руку, увлекая его за собой. — Ему сейчас нужна дружеская омежья поддержка. Мы позаботимся о нём.              Чимин кивнул. — Мы с ним побудем. Успокоим, накормим, уложим спать. Он много пережил. — Глаза Чимина слезились, а голос слегка дрожал.              Чонгук лишь кивнул. Он знал, что они правы. Тэхёну требовалось время, чтобы переварить всё, что произошло, и рядом с другими омегами ему будет комфортнее. Он отпустил его, наблюдая, как Чимин и Сокджин уводят его по коридору. В его груди разливалось тепло — его малыш был окружен заботой.       Сам же Чонгук отправился к Юнги. Он нашёл его в его кабинете, погруженного в бумаги, как всегда. Юнги поднял глаза, когда Чонгук вошёл, и его взгляд сразу же остановился на альфе. Он, как никто другой, умел читать по лицам.              — Сделано? — спросил Юнги, его голос был ровным, без тени эмоций.       Чонгук кивнул, опускаясь в кресло напротив. Он не мог сдержать лёгкой улыбки, которая растянула его губы. Это была не просто улыбка облегчения, а нечто более тёмное, полное гордости.       — Сделано. Все трое. И знаешь что, хён? Мой Тэхён… он был великолепен!       Юнги отложил ручку, скрестив руки на груди. Его взгляд стал более внимательным. — Расскажи.       Чонгук начал говорить, его голос был низким, почти мурлыкающим. Он рассказывал о тренировках, о том, как Тэхён преображался на полигоне.       — Он учился так быстро, хён. Его тело — оно будто создано для этого. Каждый удар, каждый бросок ножа… он был точен. А потом… когда мы пришли в подвал… — Чонгук замолчал на мгновение, наслаждаясь воспоминаниями. — Один из них, самый мерзкий, попытался его оскорбить. Сказал, что он шлюха. И Тэхён… он не дрогнул. Он просто ударил ногой. Прямо по печени. Тот ублюдок захлебнулся собственным воздухом.       Глаза Юнги были прикованы к Чонгуку. Он слушал, не перебивая, его лицо оставалось невозмутимым, но Чонгук видел, как в глубине его зрачков мелькает интерес.              — Мы не спешили, хён. Мы заставили их почувствовать всё то, что они причинили Тэхёну. Каждую секунду их боли, каждый их крик… это была музыка. И Тэхён… он не просто смотрел. Он участвовал. Он использовал щипцы, ножи. Он шептал им на ухо, напоминая о каждой детали того дня. Он плакал, хён, но это были слёзы освобождения, не горя. Его хватка не ослабевала. А то, как он отрезал мудаку член. Черт… даже я так никогда не делал, это надо было видеть. Он убил их всех, сам, смотря прямо в глаза выстрелил им в лбы, и не дрогнул.       — Юнги наконец нарушил молчание. — Значит, омега, которого ты притащил в клан, оказался не просто милым цветочком, а настоящим хищником, Джин говорил, что он «другой», да и мой Чимми не дружит с кем попало. — В его голосе прозвучало одобрение, скрытое под обычной иронией.              Чонгук выпрямился, его предложение было обдуманным и твёрдым. — Я хочу, чтобы Тэхён стал нашим семейным снайпером.       Юнги поднял бровь. — Снайпером? Он все-таки омега, Гуки, месть местью, но убивать на постоянной основе… Ты уверен, что он справится с этим? Что это не сломает его?       — Я уверен, что это сделает его сильнее, хён, — ответил Чонгук, его голос был твёрд. Он уже сломлен, хён. И он сам нашёл способ склеить себя заново. И я буду рядом, чтобы он никогда не сломался снова. Он будет стрелять только по тем, кто этого заслуживает. По тем, кто угрожает нам, хён. По тем, кто посмеет посягнуть на нашу семью.              — Хорошо. Если ты так уверен. Но он пройдёт полный курс подготовки под моим личным контролем. Я хочу быть уверен, что он справится.              — Согласен, — Чонгук улыбнулся, — Он будет лучшим, хён. Я тебе это обещаю.       ***       Прошёл год. Целый год с того дня, когда Тэхён, его малыш, стал сталью, перековал свою боль в острое лезвие. Теперь он был известен как снайпер клана «Черный лотос». Его имя шепталось среди врагов с ужасом, а среди своих — с гордостью. Тэхён не дрогнул ни разу, выполняя свою работу. Он стал лучшим в своём деле, превзойдя все ожидания, даже Юнги, который поначалу относился к этому со скепсисом.       Они поженились спустя одиннадцать месяцев после той ночи. Спешить было некуда, им обоим нужно было время, чтобы адаптироваться к новой реальности, чтобы Тэхён полностью принял свою новую сущность. Свадьба была тихой, только самые близкие…       Чонгук помнил, как Тэхён улыбался тогда, его глаза сияли, а запах фрезии был чистым и невероятно сладким.       И вот теперь они были здесь, на крошечном, уединённом острове, затерянном в бескрайней синеве океана. Пальмы лениво покачивали своими листьями под тёплым ветром, а солнце ласково гладило их кожу. Это было их свадебное путешествие, заслуженный отдых после очередного, сложного дела. Чонгук чувствовал себя так, будто вся тяжесть мира слетела с его плеч.       Они лежали на мягком песке, слушая шум прибоя. Тэхён повернулся к нему, его глаза цвета карамели блестели. Он больше не прятал взгляд, не отводил его в сторону. Теперь в них была уверенность, глубина и, что самое главное, инициатива. Он поднялся на локте, наклонился и нежно поцеловал Чонгука в губы, затем в скулу, спускаясь к шее. Его прикосновения были лёгкими, но полными желания. Чонгук чувствовал, как его сердце сжимается от нежности. Это был его Тэхён, полностью исцелённый, полностью свободный.              — Гукиии, — прошептал Тэхён, его голос был хриплым от желания, и Чонгук почувствовал, как его феромон, смешавшись с запахом океана, стала гуще, слаще. Он перевернул Тэхёна на спину, нависая над ним, целуя его в ответ, чувствуя, как тело омеги податливо прогибается под ним.       Их близость теперь была совсем другой. Больше не было страха, не было зажатости. Тэхён отвечал на каждый поцелуй, на каждое прикосновение с такой же страстью, а иногда и превосходя её. Его руки обхватывали Чонгука за шею, царапали спину, его ноги переплетались с его. Стеснение ушло на второй план, уступая желанию. Тэхён больше не боялся отдавать власть омеге, находясь рядом с Чонгуком.       Нежные стенки податливо раскрывались, пропуская в себя член. Глаза омеги закатывались от удовольствия, стоны перемешивались с шумом прибоя.       В этот раз, когда Чонгук уже был на грани, Тэхён вдруг приподнял голову. — Чонгук, — выдохнул он, и его голос был на грани мольбы и приказа. — Пожалуйста… хочу узел, аххх, узел… дай мне.       Чонгук замер. Это было впервые. Он смотрел на Тэхёна, пытаясь понять, что стоит за этой просьбой. В его глазах не было ни страха, ни боли, только чистое, неистовое желание, жажда отдаться полностью, без остатка, довериться ему так, как никогда раньше. Это был не акт подчинения из-за страха, а акт полного, осознанного доверия и высшего проявления желания. Тэхён хотел, чтобы Чонгук взял над ним полную власть, не потому что боялся, а потому что любил и доверял.       — Мой, — прорычал Чонгук, и этот звук был полон первобытной страсти и глубокой нежности. Он снова накрыл его губы поцелуем, чувствуя, как Тэхён отдаётся ему полностью, без остатка, его стоны заглушаются поцелуем.       Чонгук чувствовал, что основание узла уже набухает и это был последний шанс, чтоб Тэ передумал.       — Ты точно уверен? — спросил альфа, продолжая активно двигать бедрами доводя Тэхёна до исступления.       — Даааа… давай, я хочу… — пальцы Тэхёна зарылись в песок в надежде найти хоть какое-то заземление, он словно парил от блаженства.       И Чонгук отпустил контроль, движения бедрами ускорились, пошлые шлепки и нежные стоны были усладой для альфы. Последнее движение и оргазм накрыл его с головой, узел закрепился внутри омеги и Чон сквозь размытое сознание почувствовал оргазм Тэ. Стенки его ануса запульсировали, словно хотели выдоить альфу без остатка.       Аккуратно перевернув Тэхёна на себя, Гук поглаживал любимого по голове и нежно целовал.       Когда дрожь оргазма и сцепки стихла, они лежали, обнявшись, на песке, слушая шум волн. Течки Тэхёна возобновились несколько месяцев назад, и его тело, полностью восстановившееся, теперь было готово к новой жизни. Он повернул голову, прижимаясь к шее Чонгука.       — Гуки, любимый, — прошептал Тэхён, нежно смотря альфе в глаза. — Я хочу. Я хочу подарить тебе семью. Подарить ребёнка.       Он крепче обнял Тэхёна, целуя его в макушку, одинокая слезинка скатилась по его щеке. Он смог! Своей любовью и заботой он помог Тэхёну избавиться он гнета прошлого. Чонгук знал, что их жизнь трудна, полна опасностей. Они оба были убийцами, их руки запятнаны кровью. Но разве это повод отказывать себе в счастье? Разве это повод не дать жизнь новой душе?       Мы справимся, и ты сделаешь меня самым счастливым на свете цветочек, я, итак, безмерно счастлив, но наш наследник… — прошептал Чонгук, его голос был полон уверенности. Он вспомнил Чимина, который всегда был рядом, готовый помочь, и Сокджина, который прекрасно справлялся и с клановыми делами, и с воспитанием детей. У них будет поддержка, любовь и защита.              Тэхён поднял голову, его глаза сияли. — Я знаю, что справимся. Я готов, мой альфа. Я хочу этого.              И Чонгук знал, что это правда. Его Тэхён, его смелый, сильный, возрождённый омега, был готов. Готов к новой главе, к новому смыслу, к жизни, которая была бы не только о выживании, но и о созидании. Он был готов к ребёнку, к семье, к будущему, которое они построят вместе, несмотря ни на что. И Чонгук, глядя в его сияющие глаза, знал, что он тоже готов. Готов к этой новой, прекрасной и немного безумной главе их жизни.