Горько-сладкие лилии

Левин добрался до дома первым, заранее купив шикарный букет белых лилий, которые так любила его колдовка. Каждый километр пути до их квартиры был пыткой. Ярость Максима медленно, но, верно, уступала место горькому осознанию и мучительному беспокойству. Впервые за долгое время он почувствовал себя не хозяином ситуации, а загнанным зверем. Когда он заехал в цветочный магазин, выбирая самые свежие цветы, его рука сама потянулась к лилиям. Он помнил, как ее глаза загорались при виде этих цветов. Это был не жест триумфа, не откуп, а искренняя попытка донести: «Я ошибся. Ты нужна мне». Дома он прошел на кухню, налил воды в вазу и бережно поставил букет на видное место – на кухонный стол, где они не только часто завтракали, но ещё и мирились. Затем он начал нервно расхаживать по гостиной, его взгляд то и дело падал на часы. Каждый шорох за окном заставлял его вздрагивать. Сердце колотилось в груди, как набат. Он, Максим Левин, который никогда не показывал слабости, который всегда был на шаг впереди, теперь ждал, как обычный влюбленный дурак. Наконец, в тишине ночи послышался знакомый рокот машины Влада. Максим замер, прислушиваясь. Вот стих мотор, хлопнула дверца, потом еще одна. Он слышал смех Ангелины – звонкий, легкий, слишком легкий для его истерзанных нервов. Его челюсть сжалась. Последний акт ее мести. Он вышел в прихожую, останавливаясь у арки, чтобы она сразу увидела его. Его лицо было напряженным, но взгляд – прямым и полным решимости. Дверь открылась, и на пороге появились Ангелина и Влад. Ангелина выглядела расслабленной, даже счастливой, ее зеленые глаза блестели. Но, заметив Максима, ее улыбка чуть потухла, а взгляд стал холоднее. Влад, увидев Левина, неловко замер, но потом собрался, чувствуя себя неуютно в этой напряженной атмосфере. — Ну вот, Геля, приехали. Максим Николаевич, а ты чего не спишь? — попытался разрядить обстановку Череватый, но его голос прозвучал слишком громко в тишине. — Я ждал свою женщину, — ровным, почти безэмоциональным тоном ответил Максим, не отрывая взгляда от Ангелины. Его слова были как удар. Ангелина невольно вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. — Мы тут решили, что мне нужна мужская помощь с тяжелыми сумками, – сказала она, нарочито легкомысленно, делая шаг вглубь прихожей. — Правда, Владик? — Ага, конечно, Геля, — подхватил Череватый, стараясь не смотреть на Максима. — Ну, я тогда поехал. Вам, это, спокойной ночи. И поменьше шалите, — он быстро вышел, оставляя их вдвоем. Дверь захлопнулась, оставляя Максима и Ангелину в звенящей тишине. Ангелина бросила свою сумочку на консоль и демонстративно сняла туфли. — Что, Максим Николаевич, ждал? Или хотел проконтролировать? — в ее голосе звенел металл. Он не двинулся с места, лишь молча указал взглядом в сторону кухни, где на столе белели лилии. Это был его единственный ответ. Ангелина проследила за его взглядом. Белые лилии. Ее любимые. Сердце ёкнуло, но она лишь сжала губы. — Лилии? Очень мило. Это что, жест примирения после того, как ты пытался играть на моих нервах? — она подошла к букету, провела кончиками пальцев по лепесткам, но не взяла его в руки. Он подошел ближе, расстояние между ними сокращалось с каждым его шагом, наполняя прихожую его запахом – дыма, леса и чего-то еще, глубоко интимного, что было только у них двоих. — Прости, — прошептал он, его голос был низким и хриплым. — Я очень сожалею. Я повел себя как последний идиот. Я боялся, что ты от меня отдаляешься. Что ты действительно можешь от меня уйти. Прости меня, Гель. Его слова были сказаны искренне. Ангелина чувствовала это. В ее сердце боролись обида и нежность, желание держать дистанцию и потребность в его объятиях. Она повернулась к нему, ее зеленые глаза были полны слез, но и силы. — Ты ранил меня, Максим, — ее голос дрогнул. — Ты заставил меня чувствовать себя неважной, — он протянул руки и нежно, осторожно обхватил ее лицо ладонями. Его большие пальцы гладили ее скулы. — Никогда. Ты важнее всего. Всего, что есть в этом мире. И я больше никогда не дам тебе повода так думать. Пожалуйста, прости меня, — в его глазах читалась мольба, которую Ангелина видела нечасто. Это был не тот надменный колдун, который пытался «устроить ей ревность». Это был мужчина, который боялся ее потерять. И эта искренность, наконец, пробила броню ее мести. Слезы полились по ее щекам. Она уткнулась ему в грудь, обнимая его крепко-крепко. — Ненавижу тебя, — прошептала она сквозь слезы и смех. — А я люблю тебя, — пробормотал он в ее волосы, прижимая ее к себе так сильно, как будто боялся, что она растворится. — Больше жизни. — Если такое повторится ещё раз, то порчу наведу, да такую, что всё ниже пояса отсохнет. Ты меня понял? Максим Николаевич вздрогнул, его тело напряглось. Он знал, что Ангелина не шутит. Её голос, несмотря на недавние слезы, звучал твёрдо, без тени сомнения. Она была способна на это, и он прекрасно это понимал. И хотя угроза была весьма… конкретной, в ней звучала не только ярость, но и глубокая, собственническая любовь, которая всегда была частью их отношений. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, его взгляд был серьезным. — Понял, Геля. Как никогда, — произнес он, кивнув. В его голосе проскользнула едва заметная усмешка, но он тут же ее подавил. С такой угрозой шутить было опасно. — Ты моя. И только моя. И никакой Владислав Череватый не заставит меня сомневаться в этом. А если и заставит, я найду способ доказать тебе это так, что у тебя не останется сомнений, — его губы накрыли ее, требовательно и жадно. В этом поцелуе была вся его ярость, его страх, его любовь и обещание. Ангелина ответила ему с такой же силой, выплескивая всю боль и обиду, всю страсть и прощение. Поцелуй углубился, становясь все более отчаянным, будто они пытались впитать друг друга, забыть обо всем, что было до этого момента. Его руки скользнули от ее лица на шею, зарываясь в волосы, притягивая еще ближе, а ее ладони легли на его широкие плечи, сжимая плоть сквозь ткань рубашки. Он отстранился лишь на мгновение, чтобы посмотреть в её изумрудные глаза. Его же глаза горели темным, необузданным огнем, отражая его собственное бушующее пламя. Затем, не говоря ни слова, он подхватил ее на руки, и Ангелина обвила ногами его бедра, прижимаясь к нему всем телом. Он понес ее в спальню, не прерывая поцелуя, который стал влажным, глубоким, голодным. В каждом движении чувствовалась смесь облегчения, жара и осознания того, как сильно они нужны друг другу. Они рухнули на кровать, не разрывая объятий. Одежда падала на пол, небрежно отброшенная, каждый предмет – еще одна граница, исчезающая между ними. Её футболка, плотная ткань его брюк – все это мешало, казалось лишним. Его горячие ладони скользили по ее коже, исследуя каждый изгиб, вызывая стоны, которые она не пыталась сдерживать. Ее пальцы впивались в его спину, оставляя красные следы, в то время как она целовала его шею, плечи, ключицы, чувствуя его запах, его вкус, такой родной и давно желанный. Максим застонал — низко, почти животно, — когда её губы коснулись его ключицы, и руки её внезапно остановились на его груди, будто пытаясь удержать его, как последний остров в бушующем море. И тогда он поднял голову, глядя на неё так, будто видел её впервые — не как женщину, которую хочет, а как ту, без которой он не существует. Его руки обхватили её талию и их тела соприкоснулись полностью — кожа к коже, тепло к теплу, дыхание к дыханию. Он не спешил. Каждое прикосновение было исповедью. Каждый вздох — обещанием. — Ангела, — колдун прошептал ее имя, и этот звук, низкий и бархатный, пронесся по ее телу волной дрожи. Ангелина прижалась к нему еще сильнее, чувствуя, как дрожит каждая клеточка его тела под её прикосновениями. Его дыхание стало прерывистым, его глаза, казалось, впивались в нее, пытаясь выжечь в своей памяти каждый ее изгиб, каждый вздох, каждую эмоцию. Потом резко, почти грубо, Максим перевернул колдовку, прижимая ту лицом к кровати. В этот момент что-то изменилось. Нежность, что еще мгновение назад окутывала их, сменилась иным, более диким, необузданным чувством. Максим, ещё недавно такой трепетный, теперь словно пробудил в себе древнюю, животную силу. Его тело напряглось, дыхание стало более глубоким, почти рычащим. Ангелина почувствовала резкий толчок, и её тело, ещё совсем недавно такое податливое, оказалось прижато к мягкой поверхности кровати, лицом к простыням. Её волосы рассыпались по подушке, и она почувствовала, как её кожа касается прохладной ткани. Это было неожиданно, даже пугающе, но в то же время пробуждало нечто внутри неё. Она услышала его низкий, горловой стон, не тот, что был наполнен страстью и нежностью, а тот, что был предвестником чего-то более тёмного, более первобытного. Её пальцы, которые только что нежно касались его кожи, теперь инстинктивно впились в простыню, пытаясь удержаться, найти опору в этой внезапной смене настроения. Чувство полной власти, которую он теперь проявлял, было ошеломляющим. Это было не просто физическое доминирование, а что-то более глубокое, более архетипическое. Она чувствовала его силу, исходящую от него волнами, его необузданную энергию, которая теперь стремилась к своему апогею. Её сердце, которое ещё недавно билось в унисон с его, теперь бешено колотилось. Толчки стали резче и грубее. Её тело, прижатое к кровати, начало реагировать на новый ритм. По её коже побежали мурашки, не от страха, а от дикого возбуждения, которое стремительно захватывало её. Толчки Максима, теперь лишённые прежней нежности, ощущались как мощные удары, которые пробуждали в ней всё более глубокие, скрытые желания. — О, Боже, — она издала приглушенный стон, когда ощутила сильный шлепок по ягодице. Этот звук, вырвавшийся из её груди, был смесью удивления, подчинения и нарастающей страсти. Её губы, ещё недавно ласкавшие его, теперь слегка приоткрылись, дыхание стало рваным. Её разум, кажется, отступил на второй план, уступая место инстинктам, которые требовали большего, требовали полного погружения в этот вихрь ощущений. — Сильнее, — простонала Ангела. Максим словно получил команду. Его глаза, до этого горевшие диким огнем, сейчас стали ещё темнее, ещё более сосредоточенными. Он знал, чего она хочет, даже когда сама ещё не до конца осознавала это. Он чувствовал её, её тело, её душу, как продолжение своей собственной. Следующий шлепок был ещё резче, ещё громче. И этот звук, такой простой, такой грубый, отозвался в теле Ангелины волной неистового удовольствия. Она откинула голову назад, её горло изогнулось, и из неё вырвался ещё один, более долгий и протяжный стон. Удивление сменилось полной отдачей. Её инстинкты, пробуждённые и жаждущие, теперь требовали только одного – ещё. — Да… – прошептал он, его голос был хриплым от напряжения. – Моя Ангела, — его рука, оставив однажды ласку, теперь скользнула ниже, поглаживая её бедро, прежде чем снова подняться и ударить. И каждый раз, когда это происходило, в её теле вспыхивала новая волна огня. Она чувствовала, как границы её прежней личности растворяются, уступая место чему-то более первобытному, более истинному. — Еще… — её голос дрожал, был полон мольбы и нескрываемого желания. Она даже не пыталась контролировать свои стоны, свои вздохи, свои движения. Она была полностью погружена в этот вихрь, который создавал Максим, и она хотела, чтобы он продолжал. И вдруг, резкая вспышка, пронзившая обоих колдунов одновременно. В одно мгновение всё вокруг исчезло. Остались только они двое, их тела, пульсирующие в едином ритме, и эта внезапная, ослепительная вспышка. Она была настолько яркой, настолько всепоглощающей, что казалось, выжгла всё, что было до этого момента. Однако Максим решил, что этого недостаточно. Покинув влажное лоно колдовки, он раздвинул её багряные ягодицы и прикоснулся к ней языком, вызывая очередной гортанный стон. Ангелина сильнее сжала простынь, вновь ощущая его присутствие. Его движения были быстрыми и чёткими. Он смаковал её внутренний мир с особой жадностью, а язык проникал внутрь с неимоверной скоростью. Её рука, недавно сжимавшая хлопок, уже расположилась на эпицентре, быстро массируя его круговыми движениями. Спустя недолгое время очередной оргазм прошиб тело колдовки — волна удовольствия, словно молния, пронзила её от макушки до пальцев ног, и она рухнула на кровать, содрогаясь, как лист на ветру, не в силах даже вскрикнуть. Дыхание стало частым, прерывистым шепотом, едва слышным в тишине комнаты. Колдун рухнул рядом, будто его подрезали невидимые нити. Грудь тяжело вздымалась, пот стекал по вискам, а глаза, ещё миг назад полные магической ярости, теперь были затуманены, уставшие — как у человека, пережившего бурю, которую он сам вызвал. Он не мог говорить. Не мог даже пошевелиться. Только медленно, почти незаметно, поднял руку — и коснулся её плеча, будто проверяя, реальна ли она, реален ли этот момент после всего, что было. Воздух между ними был густым, как заклинание, замершее на грани исчезновения — напоённый запахом пота, магии и чего-то более тихого, более человеческого. И в этой тишине, где ещё минуту назад звучали стон и шепот заклинаний, теперь царило только два сердцебиения, бьющиеся так близко, что, казалось, становятся одним.