мерзость.

По окончанию совместного тура, откатав последние несколько городов, Андрей закончил и самую ценную связь с самым близким человеком в своей жизни, резко стал отдаляться, с каждым днем делая на шаг назад больше. Один, два, три... И по нарастающей исчезал с глаз карих, будто этого всего и не было никогда. Казалось, спонтанно, на отъебись послал второго. Как последняя тварь отверг существование того, кто так трепетно прыгал, как щенок на двух лапах, перед ним, постоянно оберегал, подстраховывал и был рядом абсолютно всегда и везде, обнимал холодными ночами, целовал в висок и смахивал слёзы в срывах от отходов и помогал с ломками. верил в него. Это лишь мелочи, не считая заботы на концертах, когда после одного концерта, приехав в другой город с сорванным голосом, Андрей не мог нормально тянуть свои же треки, тут-то и вывозил Логвинов. Это было... По-своему привычно для них и приятно, благодарность никогда не выражалась словами, Андрей припадал ближе головой, падая на плечо Федора. В любом его состоянии Федя был рядом, как только мог получить возможность – сразу бежал, спотыкался, чуть ли не падал, но бежал к светлоглазому по высланной гео, будто каждая секунда на счету. Вдруг резко передумает и снова рыкнет в ответ на беспокойство в глазах Логвинова. Ведь Андрей редко подпускал близко, когда ему было действительно хуево, не от ломки или похмелья. А именно х у е в о . Закрывался, как обиженный ребенок, прыгал под одеяло, вжимаясь в постель и сжимая в ладонях постельное покрепче, чтоб не достал никто. Молчал, как партизан, уходил бесследно, будто испарился каждый раз. Концерт отыграет, минута-две — пропал. Трубку не брал, сообщения не читал. ни - че - го . Только жди, как псина преданная, подрываясь от каждого скрипа у двери или шороха в прихожей, с надеждой внутренней всматриваясь в темноту, ища какие-то движения незначительные от померещегося силуэта, обувь скинуть в сторону или прокашляться тихо в кулак. Хоть что-то, блядь. Хоть что-то, что даст понять, что пару минут, и Андрей будет в дверях спальной комнаты стоять, смотря своими светлыми разноцветными глазами на «спящего Федора», что отвернется и лишь сглотнет в напряге, но бесшумный выдох облегченный последует, когда светлая макушка сожжённых волос будет лежать на подушке рядом и вжиматься в нее щекой, устало закрывая глаза. « даже если бы андрею сказали, что федя сдох, не заявился бы, пока самому легче не станет. » – слово в слово. Именно так считали все до единого из тех, кто выслушивал беспокойства пьяного Стеда по поводу очередной пропажи Федоровича, на трезвую Федя бы молча скуривал пачку сигарет и пассивно огрызался на всех. Стреляя глазами, в которых читалось угрюмое «если не по делу, даже не зарекайся». Но когда сам не понимал, что же резко щелкнуло в чужую голову, напивался так, что рыдал Владу в плечо. Потому что пытался понять, ночами втыкал в стены отеля, направляясь куда-то всматривался в дома и людей, утопая в них глазами, думая лишь о том, что же он сделал не так, чтобы снова получить чужую пропажу. Всегда винил себя, хотя знал, что вина не его явно, не в нем дело, а в голове самого Федоровича. принять попробую, понять не смогу. И всё равно винить только отражение в зеркале буду, сколько бы не слушал твои психи по этому поводу и не ощущал объятия, что пытались унять тревогу каждый раз по возвращению. *** Но кто же знал, что внутри Федорович переживал бурю смешанных чувств и выплеска эмоций. Любые эмоции, что долго гасились алкоголем, сигаретами, мефом и всем, чем можно, в моменте вытекали. Через реку слез он выплакивал океаны, сидя у никем не примечательного подъезда в районах разных городов во время тура, где потише, где поменьше людей и строения пострашней, покриповей. Явно по ночам никто не будет ходить, местные бабульки все по домам сидят. Сидел и плакал, будто в трауре, сломавшись, как грифель, на который слишком сильно надавили, увлекшись рисунком. Сглатывал слезы, смотря вперед на мелками нарисованные цветочки и классики, что освещались тусклым, еле мелькающим уличным фонарем, иногда подцепляя пальцами банку пива, заливаясь побольше, сразу затягиваясь плотно и выдыхая дрожащими губами, пока по щекам слезы текли, шмыгал, жмурясь, когда пелена в глазах мешала втыкать в окружающую среду, не хотелось теряться в слезах собственных. Стыдно было ощущать горячие дорожки на щеках, что текли беспрерывно, и в груди жгло до безумия больно, так что выть хочется, как раненный зверь, поэтому сигарета за сигаретой появлялась в губах и скрип зубов с психу, когда прикусанная палочка на начале рвалась от того, как была сжата. Было больно от собственных чувств, поступков, мыслей и осознания своей тошнотворной беспомощности в глазах людей, что окружали. В своем кругу чувствовать себя куском жалости и самобичевания, проигравшим. Без сил что-то поменять, ведь в подкорке у них останется тот самый рыдающий на отходах Андрей, вмазанный Андрей, что затирает про очередную недавнюю попытку суицида и смеется, скрываясь за улыбкой. Пока в глазах напротив сожаление, что выводило из себя сильнее безразличия на такие рассказы. Любое состояние Андрея останется в их памяти, и от себя становится мерзко. Перед Федей за себя мерзко и стыдно в тысячу раз больше, чем перед кем - либо.