Это все не Правильно

Ветхий завет. Книга Левит

Глава 20, стих 13.

"Не возлежи с мужчиной как с женщиною: ибо это мерзость."

***

"Боже, прости меня, ибо я грешен."       Разум будто в дымке. Полупрозрачный туман у глаз, будто от горячего пара. В ушах гудело, и сквозь белый шум прорывались обрывки фраз, принадлежащие двум голосам. До скрипа в зубах. Два самых родных и желанных голоса. Они нежно что-то ворковали по обе стороны от его головы, общаясь то ли с ним, то ли друг с другом. Они что-то шептали ему на ухо, смеялись и прислонялись своими горячими телами ещё ближе. Кусали за мочки, проходились острым языком по шее, слегка дули холодным воздухом на мокрые, но чересчур горячие участки кожи. Адский жар, постепенно окутывавший всё тело, вскоре стал более осязаемым. Кажется, он исходил прямо от него. Похабного, грехоподобного. Словно в лихорадке, тело дрожало и металось из стороны в сторону, не в состоянии вырваться из искушающих пут страсти. Но не сказать, что у него были силы сильно сопротивляться. Не сказать, что у него было желание сопротивляться. "Прости меня, Боже, ибо поддался я искушению, нет мне прощения за мои греховные мысли." "Нет мне прощения за мои греховные желания." "Нет мне прощения за мои..."       Пары рук бесстыдно скользили по его телу. Сначала просто по шее, хватая его за глотку так аккуратно, но властно, заставляя её запрокинуться назад. Потом плечи. Ловкие пальцы умело разминали, словно тесто, зажатый, твёрдый камень из сплетений мышц у шеи.       Он был напряжён так долго. А потом всё пошло только дальше. И как бы сильно он ни извивался, такой резко мешающей, слишком давящей и тяжёлой одежды, которой, оказывается, было до этого так много, становилось всё меньше и меньше с каждым разом. Она не без помощи сползала вниз и открывала напоказ буквально всю его душу. Это, конечно, наконец позволяло лёгким дышать, а горячей коже на контрасте наконец почувствовать прохладный воздух вокруг. Хотя может, даже не только воздух, но и...       Он знал эти руки, те самые твёрдые руки. Шершавые, чуть мозолистые, работящие пальцы того, кто совсем не следит за своим языком и за действиями, поведением. Эти чёртовы руки сейчас аккуратно отодвигали воротник, проходясь подушечками по тонкой коже на шее, ощупывая кадык и вскоре забираясь в волосы на затылке, бесстыдно собирая их в кулак и оттягивая голову назад, заставляя вздрогнуть, позволяя вырваться этим богомерзким звукам с уст священника. Язык не слушался, предательски заплетался, стоило ему хоть попытаться вымолвить слово. Всё, что он мог, это стараться держаться и принимать глубокие и грязные поцелуи от, казалось бы, самого правильного из них. От его ангела.       Как же он хотел сейчас произнести молитву.       Молитву о том, чтобы Бог простил его грязную, разодранную грехом душу, ибо ему это всё нравится. Нравится до трясущихся внутренностей и ломающегося разума, что так изголодался по контакту, по прикосновениям, по нежности. Что так изголодался по любви, что переполняла его сейчас до краёв как никогда раньше. Нравилось до закатывающихся глаз. Нравится до подгибающихся пальцев на ногах и непроизвольно скрещивающихся колен, чтобы скрыть этот позор, который становился всё больше с каждым касанием. Позор – Эта реакция, что так нравилась его ангелам. Его позор.       Вторая рука, всё ещё родная и любимая, более нежная, но всё такая же не убережённая от лет честного труда, скользила ниже... и ещё ниже... Похабно низко. Забираясь под рясу, а затем и под подрясник с такими же чёрными брюками. Пара движений длани змея-искусителя так искусно справились с ремнём и ширинкой.       Господи Боже. Пусть он продолжит Лёгким поглаживанием пальцев, будто волшебным жестом, колени сами стали разъезжаться в стороны. Позволяя руке продвинуться дальше. Но одно препятствие всё ещё оставалось. Тонкое, слегка мокрое от предвкушения и тянущее. Тяжёлое, свинцового сплава. "Расслабься."       Сухие, обкусанные, потрескавшиеся от солёной воды и непростых условий губы цеплялись за тонкую кожу шеи, слегка царапали, присасывались к судорожно подрагивающему адамову яблоку. Рука на затылке нежно перебирала короткие волосы, порой хватаясь за них, чтобы заново запрокинуть голову назад, заставляя её удариться об стенку сзади, но не почувствовать боли. Да даже если бы она была, кажется, ему бы понравилось. Техника кнута и пряника работала отлично: сначала заставляя священника взвыть от сладких причмокиваний у уха, а затем потерять способность дышать от впивающихся в кожу шеи клыков.       Всего четыре руки сейчас, казалось, охватывали всё его тело целиком и полностью без остатка, не оставляя и миллиметра свободного, нетронутого места. От головы до широкой груди, что, конечно, тоже не оставалось без внимания. Оглаживая, сминая, растирая и оттягивая её, будто дешёвый резиновый антистресс, который можно совсем не жалеть, при этом не забывая задеть самое важное, что не скроется даже на его тёмной коже, уже твердые бусины сосков. Затем ниже, до крепких боков и подтянутых, почти стальных бёдер, которые тоже стоило бы размять как кусок податливого теста или глины. И ниже. Там, где касания становились едва осязаемыми, но такими яркими, будто разряд тока в тысячи вольт. Там где всё полыхало и пульсировало. Когда пальцы касались внутренней части бедра под животом, прямо там, где можно почувствовать, как же судорожно колотится его сердце.       Сердце, что было готово взорваться от нагрузки, от того, как же близко сейчас эти руки, и как далеко одновременно. Совсем немного, будто боясь обжечься, они будто боялись спуститься чуточку ниже.       Аккуратно подушечками пальцев, проходясь по дрожащей коже, что покрывалась мурашками, пока хозяин нервно хватал губами воздух, будто за него сейчас придётся платить. Он молился Богу, не о прощении, а о том, как сильно он хочет сейчас пасть в этот грех с головой, отдавая свою душу на растерзание этим желанным рукам. Ниже... Ниже...       Совсем немного. Им стоит только дать ему команду, и он будет готов сдаться на месте, главное ниже. Опустите же руки ниже. "Боже Отче, прости мою грешную душу, ибо сейчас я согрешу. Я паду в объятия греха, позабыв об учениях и наставлениях Твоих. Я продолжу падать, ибо знаю, как сладок этот плод. Я продолжу падать, ибо нет мне прощения за мои греховные действия. Нет сил выбраться из пут этого желания."       Остаётся ведь немного. Запустить руки под резинку, спустить вниз, оттягивая её, даря желанную свободу. Взять Его в руку, зажать, потянуть, отпустить. Растереть большим пальцем, укрыть ладонью и затем снова отпустить, сделать пару поступательных движений вверх, а затем вниз, повторить так пару раз и... Стоит им только пройтись по набухшему красному узлу со скопившимися там бусинами жемчуга, и он будет готов начать скулить.       Расплавиться, кричать. Будет готов поклоняться.       Две чужие руки не желают ждать ещё дольше. "Всё. Вот так просто."

***

      Глаза распахнулись. В ушах звенело, будто от взрыва. По спине бежал холодный пот. Сердце колотилось, будто у его виска не так давно был пистолет. Подскакивая с места, словно ошпаренный кипятком, Грешник, будто бы он только что тонул, жадно глотал воздух ртом. Судорожно хватаясь за всё подряд, крупно дрожа от чуть ли не животного страха внутри, что когтями рвал его душу. Цепляясь прежде всего за самого себя и за крест на его груди как за спасательный круг. Тот нещадно царапал кожу на плечах, руках и шее, щипался, кажется, до синяков и кровоподтёков, только бы убедиться, что это не сон, что он наконец проснулся, только бы реальность не обманула его снова. Только бы на этот раз всё было по-настоящему. Всё хорошо.       Всё это кончилось. Всё это, наконец-то, кончилось. Всё это, к сожалению, кончилось. Нельзя о таком даже думать, о Боги.       В комнате темно, всё ещё разбитые лампочки и гул вдалеке, то ли от глубин океана за окнами, то ли из-за шумящих труб и промышленных сооружений, то ли ещё из-за какой-нибудь здешней твари. Мир вокруг, даже и не заметил его столь резкого пробуждения. Вот и хорошо. Рядом, прижимаясь друг к другу как котята, как две ложечки, тихо посапывали два тела, согревающиеся в объятиях друг друга. Два дорогих его сердцу, уставших от жизни образа. Джек и Джеймс. Как же не хочется прерывать их единственный, полноценный, глубокий и здоровый сон, что они наконец получили за столь долгое время вечного бодрствования. Их руки, что совсем недавно мирно покоились у Джона на груди, теперь лежали на его части дивана, невольно переплетаясь пальцами вместе.       Джек сейчас, мирно полу хрипел, полу сопел, разваливаясь на своей части импровизированной постели, обнимая Джеймса со спины, будто ребёнок мягкую игрушку, прижимая её к себе и тихо пуская слюни. Глупо, но всё же мило. Джеймс же, в свою очередь, мирно лежал на боку, прижимая к себе колени поближе в позе эмбриона, кажется, едва дыша, излучая только спокойствие и умиротворение. Вот его-то и было едва слышно, в отличие от некоторых. Милая картина. Родная. Успокаивающая сердце. Вот они, два Его Ангела.       Они мирно спят, и он бы мог спать там же рядом вместе с ними. Даже если не сможет уснуть, он мог бы просто понаблюдать, поохранять их сладкий, долгожданный сон от внешнего мира, чтобы их точно никто не побеспокоил. Он мог бы насладиться своим счастьем быть рядом с ними сейчас. Но нет. Уснуть он больше не сможет. Может быть. Точно не сейчас.       Особенно не сейчас, когда под одеялом, под всеми многочисленными слоями одежды, в нём всё ещё теплятся следы его сна, в прямом смысле выпирая наружу.       Нет, он не притронется к себе. Ни за что в жизни. Он уйдёт подальше, встанет где-нибудь в углу на колени и будет молиться, пока ему не станет спокойно. Пока не станет хоть чуточку легче в этом безбожном месте. Тишина открытого коридора. Лёгкий сквозняк продувал огромное помещение с невообразимо высокими потолками и жутко красивым панорамным окном до самого потолка, вид из которого выходил прямо на тёмные просторы глубин океана. Песочная гладь, пара зелёных и красных фонариков, а также скелет какого-то доисторического существа, наполовину погребённого под песком. Как бы он сейчас хотел провалиться куда-нибудь из-за всепоглощающего стыда, что жаром сжигал щёки, прямо так же, как это скелет. "Я здесь~"       Конечно же, как можно было ждать чего-то другого, он здесь. Отвратительный. Будто небрежно нарисованный белым карандашом. Его воплощение гнусного, отвратительного греха, что преследовал его даже тут. Просто игнорируй его. Не смотри на него, не слушай и не двигайся. Продолжай стоять на коленях где-то в углу, подальше от тех, кто услышит, если что, твой бессвязный, бредовый, умалишённый шёпот. "Грустишь? Я могу заставить тебя чувствовать себя лучше."       Прикрой глаза, молись. Не слушай. Не поддавайся россказням этого гнусного змея-искусителя. Не дай ему почувствовать, что у него есть над тобой власть. Не дай ему... "Всегда есть более лёгкий путь. Я же знаю, ты хочешь этого."       Он держится, крепко. Как может. Умиляет Бога услышать его и всё же простить за то, что он пока не совершал, но о чём посмел подумать. Молит Бога о Его любви и помощи, о наставлении Его в этом тёмном пути. Он и так не мог простить себе, что посмел испытать чувства к кому-то помимо его Господа, тем более к кому-то его же пола. Испытать чувства к Тем двум. Даже не к одному, а к двум.       Воистину, он действительно пал. Очень низко. Не в силах даже в снах связаться со своим Спасителем. Вынужденный встречаться там только со своими пороками. Неужто Он действительно оставил его одного, тут, на дне. Неужто Джек был прав? Бога тут нет. "Не стесняйся. Я уверен, ты не пожалеешь."       Он молчал, упорно. И если честно, с каждой минутой у него получалось игнорировать его всё лучше, что не могло не радовать. Просто нужно было думать о приятном и безобидном. Например, о тех морских кроликах, что они видели не так давно. Вспоминать, как они гладили их все втроём, обсуждая какие-то незначительные мелочи. Вспоминать, как Джек и Джеймс танцевали вместе, а кролики повторяли за ними, неумело, просто покачиваясь, как некоторые сидели, поджав под себя лапки. Столь непонятные, но милые существа, да, так-то на душе становится легче. Сердце больше не колотится, паника в голове стихала, давая сосредоточиться на молитве. Он наконец-то стал успокаиваться. Но не тут-то было. "Вижу, ты их действительно сильно любишь. Они довольно-таки милые, те двое, могу признать."       Очевидно, именно эти слова выбили Джона из колеи больше всего, на мгновение даже заставляя его забыть о том, что он делал пару мгновений назад. Он лезет ему в голову? Что это было сейчас? Ослабил хватку на его душе, чтобы потом сильнее сжать его горло? Смена тактики? Что бы это ни было, на него оно сработало. Глаза открылись, и он снова обратил внимание на виновника его скорого нервного тика. — Только посмей их тронуть. Клянусь Богом, я... "А я об этом даже не думал, Джонни. Они у тебя забавные, честно говоря. Не боятся проявлять чувства, в какой-то степени. Конечно, не без своих секретов, но у кого их сейчас нет? Действительно. Они души в тебе не чают."       Мгновение молчания повисло в воздухе, но вскоре тишину снова разорвал этот низкий, слегка глючный голос Греха. "Скажи, Джон. А сам-то... Ты их любишь?" — Я... — броня прорвана. Что, что, а вот вслух себе он этого ещё не произносил. То, что любит. Ни перед ними, ни перед кем. Может, было какое-то молчаливое согласие, всё же они со временем стали позволять себе больше, по крайней мере, Джек и Джеймс так точно.       Обнимались часто и всё чаще держались за руки. Может, даже проскакивали мимолётные, смазанные поцелуи в щёку. Лёгкий игровой флирт со стороны Джека уже просто воспринимался как должное, забавное. А объятия и нежности от Джеймса как каждодневная обыденность, без которой он не представлял себе день в принципе. А так. Сказать что-то вслух? "Любишь-любишь. Я вижу. Но... Думаю, стоит озвучить этот вопрос, не дожидаясь моих безмолвных братьев. Да, они тебя любят. А тебе вообще позволено любить? Бог не будет против? Или же тут работает логика, что, пока кошки нет, мыши идут в пляс? Не поступаешь ли ты двулично, воспевая о любви к Богу, при этом совершая такой грех. Ладно парни, но о таком думать, находясь в вашем положении... ну, ты понимаешь... это же прелюбодеяние, Джон. Ещё чуть-чуть, и к тебе начну захаживать не только я, ты понимаешь."       В груди как что-то упало и тихохонько треснуло. Как они вообще пришли к этому? От обыденных для него склонений ко греху до отношений и их любви. Разве не его цель толкать его в искушение? Чем он сейчас занимается? Отговаривает? Поучает? Как он? С чего он это сейчас взял? А может, правда не безосновательно? Может, правда порылся в голове или всё это наблюдал со стороны, а сегодня стало просто спусковым крючком. Ведь в каких-то моментах он прав. До боли прав. А если он всё же что-то видел, наблюдал, может, он и об их чувствах знает. Было невозможно отрицать, что семя сомнения и страха не было успешно посажено где-то глубоко в его душе. А ведь правда. А может ли что-то делать, не подрывая любовь Его Света к себе? Его заговоры будто гипнотизировали, он всё больше падал и сомневался. В Нём, в самом себе. Во всём. "Всё же, пойми меня, Джон. Любовь — это близость, объятия и нежность. Я вижу, ты готов за них жизнь отдать, и они за тебя тоже. Это ваша радость. Это удовольствие. И с одной стороны, тебе это нельзя. Но как Бог может не разрешать своему любимчику быть счастливым? Как может Он запрещать тебе их любить? Как Он может запрещать распространять тебе свою любовь? Как может Он, когда твоя душа так спокойна и мила рядом с ними? Разве я говорю неправду?" — Нет... — Он окончательно пал. Отсутствие каких-либо здоровых примеров из прошлого только подкрепляло его догадки, заставляя всё дрожать внутри, голова опустилась куда-то в пол, а руки нервно сжимали края рясы. "Вот именно. Может, стоит разок ослушаться? Разок дать себе волю на небольшой грех. Поверь мне, Джон, тебе станет в разы легче. Он не заметит, тут не заметит. Ты должен..." — Нет. — Под рясой блеснула металлическая ручка небольшой, но яркой лампы, и вскоре свет божий озарил всё вокруг. Мим не успел договорить. После яркой вспышки света его как ветром сдуло, наконец, оставляя Джона наедине со своими мыслями. В гробовой тишине. Он так больше и не появился. Он больше не слышал его гудящего присутствия. Это не могло не радовать, но и не могло не навевать одиночеством. В душе что-то прорастало. Что-то липкое. Сомнение. Страх.

***

      Не сказать, что за окном было утро. Да и не сказать, что была ночь. Они просто все дружно проснулись и понемногу приходили в себя, всё ещё сидя на их импровизированной кровати, сделанной из сдвинутых вместе диванов, квадратных пуфиков и коробок с ящиками.       Мирно потягиваясь, периодически зевая и потирая глаза. Всё было тихо. Почти. Если не обращать внимание на разбитые лампочки и сломанные, выбитые камеры. Конечно, свет сам сломался по понятным причинам ещё вчера, из-за не раз пролетавших за ночь англеров и им подобных. Ну а камеры. Ладно, они сломались не сами, вот это новость. Расходник сам их вчера выломал в порыве гнева после столкновения с художником, что, конечно, не мог их пустить дальше без своих удушающих шуток и подколов, что, кажется, могли вызвать только появление пары лишних седых волосков на висках. Вот и выломал, выпуская пар.       "А нехуй", как говорится. С чем спорить было крайне трудно. Да и не хотелось. Всё мирно, хорошо, спокойно. Если бы не Джон, что дрожал и нервничал, бормоча что-то себе под нос больше, чем обычно. — Джон? Всё в порядке? — с явной долей обеспокоенности состоянием партнёра спросил его Джеймс, смотря при этом прямо в глаза, будто пытаясь разглядеть там ответ. Они только закончили убирать всё на свои места в их ночлежной комнате, которую они так бесстыдно оккупировали на своём пути. Поставили диваны и пуфики на место, уже собираясь выдвигаться. Но состояние Джона всё не давало им покоя. Он всё так же трясся и нервничал из-за чего-то. Выглядел обеспокоенно, тоскливо, очень грустно и так изнеможённо, будто не спал всю ночь. Это совсем не клеилось с его обычной расторопностью. Нормальный он бы сейчас язвил вместе с Джеком, сдерживая смех и кулаки, переполненные гневом от его колкостей. Но сейчас. — Да, здоровяк, что-то случилось? Ты же знаешь, что ты можешь нам всё сказать, да? — Как раз к разговору подключился и сам Джек, что был не меньше Джеймса расстроен отсутствием смешных колкостей и, конечно же, плачевным состоянием их дорогого человека. Чуть замявшись и слегка испугавшись резкого внимания, Джон отрицательно помотал головой, немного поёжившись на месте. — Всё... хорошо. — процедил он сквозь сжатые от нервов зубы. Всё же он отвратительно врёт. — Точнее. — Он снова помялся, пытаясь выдохнуть и расслабиться. Они оба стояли столь близко к нему. Внутри что-то дрожало, то ли от страха, то ли от стыда. — Ладно, может, всё не хорошо. Просто... не сейчас. Ребят. Я сейчас не в самом лучшем состоянии.       Решив оставить затею с ложью о том, что всё в порядке, Джон всё же сдался, немного отодвигаясь в сторону от их пристальных взглядов и нежных рук, что лежали до этого у него на плечах, словно многотонные кувалды. Лучше недосказанность, чем ложь. Он просто пока не готов.

***

— Тебе не кажется, что он какой-то слишком нервный в последнее время? — аккуратно спросил Джеймс, наклоняясь к уху Джека.       Их очередная остановка. Они довольно давно не отдыхали с последнего ночлега, если так подумать. Десятки пройденных кругов из разных миров подряд изрядно выматывают и тело, и разум всех троих, что никто не мог отрицать. Честно, они часто так делали. Расходились по своим сторонам, были какое-то время одни, а потом снова сходились, чтобы провести время вместе. Рассказывали, что у них нового, как прогресс. Если честно, это помогало не сойти с ума, сохраняя чувства и мир вокруг в целостности. Вот и сейчас они снова были вместе, снова готовились к отдыху, и снова Джон не сидел на месте. — Думаешь? Хотя... ну да, думаю, есть немного. — поудобнее устраиваясь на диване, сказал Джек, закидывая руку на мягкое плечо, машинально приобнимая Туриста. И вот они снова на дне.       Буквально. Они снова гуляют с расходником в недавно обнаруженном им спальном блоке для персонала. Тут было намного удобнее ночевать. Камер нет, тихо, плюс, наконец-то, обычные кровати, а не сдвинутые вместе что попало, от чего на утро болит спина и вообще всё тело. — Да, он обычно и так гиперактивен, но нынче он даже отдыхать с нами не садится. Будто избегает. Вечно от чего-то шарахается, не спит и не отдыхает. А если и спит ночью, то так часто просыпается, уходит куда-то в другое место. Не заметил разве? — Всё больше беспокоился Джеймс, наблюдая за Джоном, что в это время ходил из стороны в сторону, вообще ничего не замечая вокруг себя, и что-то бормотал себе под нос. Было видно, как тот крупно дрожал и избегал абсолютно любого контакта со своими партнёрами. — Да, это уже нездорово. Ну а что прикажешь с ним делать, он же упрямый как баран. Его хуй в чём-то переубедишь, он же даже прикоснуться к себе не позволяет. — Честно сказать, Джек тоже беспокоился, довольно сильно. Всё же он любил их и не мог смотреть на страдания своих родных, но с другой стороны, он знал Джона довольно хорошо, чтобы просто не знать, что можно придумать в этой ситуации.       Мгновение молчания. Оба погрузились в раздумья. Они правда должны были что-то со всем этим делать. Так же не может продолжаться вечно. Этот его бойкот и самобичевание в одиночку явно до добра не доведут. Напряжение вокруг него уже можно было чувствовать даже собственной кожей, подойди ты к нему поближе. Но сейчас в голову, как на зло, ничего не приходило. Он молчал, и допытывать его было бесполезно. Пока он сам не решится, они ничего сделать не смогут. Может, они правда должны дать ему время?       И вот снова импровизированная ночь, они снова отдыхают. По крайней мере, двое из трёх точно. Спят и видят девятый сон. Окружив уже по привычке Джона со всех сторон, те лежали на кровати, уткнувшись своими носами ему в шею. Так безобидно сложив свои руки у него на груди. Но Боже, почему он на это согласился... как до этого дошло?       Горячий воздух, обдававший его шею, вроде бы одинаковый, такой сонный, спокойный, с каждым разом становился всё более невыносимым для него. А мягкие губы, что царапали его кожу. Кажется, он сейчас чувствовал каждую неровность на них. Руки, эти нежные руки, сейчас снова трогали его, хоть и лежали совсем неподвижно. Боже, прости. Он больше не может терпеть это невыносимое искушение. Когда сердце колотится, готовое выскочить из груди, а в животе бабочки, кажется, готовы прогрызть ему нутро.       Он больше не может. Он снова поднимается, и на этот раз тихо и незаметно просто не получается. — Джон? Что-то случилось? — Всё ещё сонно и чуть-чуть хрипло, первым подал голос, поднимаясь с места, Турист, обеспокоенно смотря на Джона, что даже не успел встать с кровати. Он точно не хотел их будить, так вышло. — Что за дела, здоровяк, кошмар приснился? — за всеми остальными вскоре проснулся и Джек, потирая переносицу. — Я больше так не могу. Я... я посплю на полу. — Тихо, так судорожно, снова дрожа всем телом, бормотал себе под нос Грешник. Он снова собирался уйти, но рука, что вовремя схватила его за ворот, заставила сидеть на месте. — Схуяли. Куда намылился. С чего вдруг такие порывы. — Уже просто не выдерживая всего этого спектакля, заявил Расходник всем своим видом, давая понять, что на этот раз от него просто так не отстанут. Не спустят на тормозах его поведение и состояние. Руки вновь дрожали, всё так же нервно хватаясь за крест на груди как за единственное, что может его сейчас спасти. Его окружили. — Я больше не могу, — всё же начал он, понимая, что деваться некуда, что врать и себе, и им он больше не в состоянии. — Я больше не могу терпеть это искушение, деля с вами одну постель. — Как же стыдно и как же трудно было всё это говорить им. Признавать это вслух себе самому. Признавать свой грех и как близко он к тому, чтобы ему поддаться. И вот всё же он сказал. Он ожидал всего. Смеха, отвращения, крика. Но не тишины. Не этой оглушающей тишины, что встретила его и ударила сильнее, чем грузовик. — Чего бля... и это всё? — Кажется, Джек был даже немного разочарован этим исходом событий. Мягко говоря, разочарован. — Всё это время ты нас шарахался как огня только из-за того, что боялся с нами ненароком потрахаться? — Джек! — шикнул Турист, слегка толкая плечом Расходника, явно возмущённый такой формулировкой. — А что! Ну займёмся мы сексом один раз, что такого, будто расслабиться нельзя. — Продолжал возмущаться тот, на что встретил недовольный взгляд Джеймса и тяжёлый, всё ещё нервный вздох со стороны Джона. — Секс вне брака считается прелюбодеянием. — Чего? — Серьёзным грехом, — уже явно громче и смелее отвечал Грешник, хотя по его виду не сказать, что ему было лучше. Всё ещё зажатый и нервный. Боже, как же он устал. — Да ёп твою, — явно не понимая, в чём проблема, не сходился на мат расходник, снова откидываясь на подушку, позволяя Джеймсу вступить в их незамысловатый диалог.       На что-то быстро отреагировал, действительно перехватывая инициативу на себя. — Джон, но почему ты раньше нам об этом не сказал? — Утешающие лёгкие объятия остались незамеченными Джоном. Что было хорошо, по крайней мере, он больше не избегал их рук. — Ну, ты-то должен меня понять. Это такой грех, я... это так богомерзко... — Ты нас так стыдишься? — Нет-нет-нет! Я, я люблю вас... просто... — Сказать было нечего. Сердце снова колотилось, он снова не мог подобрать слов, чтобы просто описать весь этот внутренний ужас, что успел в нём вырасти за это время. Не в силах описать весь тот Грех, что тот подавлял. Все те многочисленные сны, каждый с разным сюжетом, но с одними и теми же лицами. Нервы достигли своего предела. А любовь-то к ним всё ещё его переполняла. И как же трудно было её держать.       Как же он скучал по их объятиям и прикосновениям, но как боялся. Он так отрицал, но как он иногда жалел, когда просыпался, как иногда хотел вернуться. Но чёртов с два, он когда-нибудь в этом признается, хотя бы самому себе, не то что им двоим. Как он себя изводил всё это время в чистилище, стараясь убежать от всего. Хотя, казалось бы, выход так близко.       Не успел он вымолвить и слова оправдания, как снова в разговор включился Расходник, толкая их обоих. — Задрали, святоши ебать. Во. Идите сюда, — забубнил недовольно тот, пододвигаясь обратно к парням, что-то сжимая у себя в кулаке. Это только потом от лёгкого, приглушённого, тёплого света лампочки над ними, по блеску металла, они поняли. Эти три, небрежно скрученные между собой кусочка железной проволоки у него в ладони, это были кольца. Самодельные, обручальные кольца. — Властью, данной мне Мною, чё-то там. Ля-ля-ля. — Взяв тех за руки, по очереди, тот надел им на безымянные пальцы проволоку. Всем своим видом показывая своё недовольство. Явно притворное. Ведь голос всё же, разок, у него дрогнул во время всей этой недо-церемонии. — Объявляю, что у нас теперь всё законно. Всё. Теперь ты окольцован. Надеюсь, доволен... — Где ты... — Лампу взломал, от неё не убудет. Они всё равно ничего качественного делать не умеют, из неё проволоку вырвать можно хоть голыми руками. — С лёгкой долей гордости сказал Джек, поправляя своё кольцо на пальце, моментами слегка косясь на покалеченную лампу, стоящую на тумбочке. — Это очень мило с твоей стороны, Джек, — с нескрываемой улыбкой на лице сказал Турист, явно немного гордый его добрым поступком, на что тот лишь отмахнулся. "Да как нехер делать, всё ради того, чтобы спокойно поспать уже".       А Грешник. Он всё пялился взглядом на кольцо на своём пальце, не зная, что и думать. Крутил его пальцами, рассматривал, а в душе крутилось что-то непонятное. Страх пропал, и на место него пришло что-то другое. Лёгкое, трепещущее, тёплое, большое. Что в моменте стало топить его с головой, и вот он уже не замечает, как редкие капли слёз ползут по его щекам. — Спасибо... — Любовь. Ту, которую он держал изо всех сил, вырвалась наружу, её стало так много, что душе просто было трудно её держать, она наконец могла разлиться розоватыми слезами. — Эй-эй-эй, ты чего. Это же просто кольца, — в мгновение ока те снова пододвинулись ближе, сразу обнимая, утешая, а он больше не противился. Он наконец мог насладиться объятиями с ними. Хоть эти кольца и не назвать чем-то полноценным, но всё же они его успокоили. Кажется, этого ему не хватало. — Мы тебя любим, Джон, и нам главное, чтобы ты был спокоен, — первым начал Джеймс, аккуратно, успокаивающе поглаживая того по спине. — Главное, впредь не лги нам. Хорошо? Лёгкого кивка было достаточно, большего в принципе и не нужно.

***

      Поцелуи в щёки всё продолжались, смахивая прочь розоватые слёзы. Два тела зажимали его с обеих сторон, не давая увернуться от приливов нежности, которые накрывали Джона, будто волны цунами. Объятия, прикосновения — это так приятно душило. Они буквально заполняли собой всё его пространство: хоть он и был сильнее, больше и выше, их было слишком много. Нет, их было в самый раз. Одни руки обвивали талию, другие мирно лежали на каменно-напряжённых плечах. Наконец он мог выпустить наружу эмоции — всю ту любовь, что копилась в нём и душила его.       Руки с талии спускались ниже, настойчиво и бесцеремонно ложась сначала на бёдра, аккуратно поглаживая, а после — как бы невзначай, случайно задевая внутреннюю часть бедра, вызывая бурную и чересчур яркую реакцию: дрожь по всему телу. О Боги! И если бы только дрожь... Проведи он только пальцем — толчок навстречу не заставил себя долго ждать. — Ого. Да ты, оказывается, уже готов. Вот почему ты так часто по ночам подрывался? — Ехидный шёпот на ухо, перехватывающий дыхание. Его рука не хотела уходить с нагретого места, и с каждой секундой молчаливого согласия она будто позволяла себе ещё больше, ложась только плотнее на бугорок плотных штанов. — Рукоблудие — это грех, я не смел... — мысль снова прервалась новым движением навстречу, что, будто током электрошокера, судорогой сводило всё его тело. Он стал так чувствителен и голоден до прикосновений, что было так стыдно. — Так ты всё это время терпел? Боже, дорогой. Так нельзя. — Возмущённо и одновременно обеспокоенно заговорил Турист, теперь уже тоже разделяя вместе с Расходником место руки на его штанах.       Дальше слова были излишни, да и, честно, они бы не дали ему больше ничего сказать. Тут всё и так было кристально ясно. Отдых и разрядка сейчас были жизненно необходимы. Поцелуи и ласки стали в разы настойчивее и смелее. Теперь они не сдерживались, полностью отдаваясь процессу, что, конечно же, слегка пугало всё ещё не привыкшего, неподготовленного Джона. Моменты из его снов один за другим, будто скопированные подчистую, мелькали перед глазами. Пока первый исследует шею, целуя, кусая и облизывая, второй изучал, на что способны губы и язык. Целовал глубоко, не давая даже на мгновение отвлечься на посторонние вещи.       Их рук было слишком много. Они гладили, давили, сжимали, позволяя себе всё и в любом количестве. А тело Джона, словно тесто, всё это принимало, с радостью принимало. Внутренние скрепы ломались и рассыпались в прах один за другим.       Сердце трепетало, глаза и уши отходили на второй план, позволяя чувствам и эмоциям обостряться до предела. Нежные руки чуть ли не рвали пуговицы на его рубашке, дабы забраться ещё глубже. Ощупывали каждый выпирающий бугорок мышц своими ловкими пальцами, превращая всё это в бесформенную массу, что так и плавилась, как кусок сливочного масла. Элементы одежды летели на пол один за другим, не встречая сопротивления со стороны, пока их адресат не остался в одних боксёрах. — Мы когда-нибудь говорили, насколько ты горячий? Волей-неволей, а греховные мысли посещали... Он так и не смог понять, с какой стороны это шло — со стороны Джека или Джеймса. Но, может, сейчас это не имело значения, когда от их слов он краснел, как школьник.       Боже, он больше не мог этого выносить, ему хватило прелюдий в его снах. Внизу всё ныло и тянуло, готовое и уже на пределе — только бы получить желанные прикосновения. Чуть ли не всхлипывая и не скулит, он отчаянно ёрзал на месте, жалобно смотря туманным взглядом на своих мучителей, что за это время так и не удосужились уделить нижней части должного внимания. — Пожалуйста... я... прошу вас... я больше не могу...       На что они что-то ехидно между собой хохочут, давят ему на грудь и валят того обратно на кровать, заставляя лечь на спину. Тут дыхание окончательно перехватило от вида, что простирался выше. Они оба нависали над ним, как над мелкой игрушкой, всё ещё держа того достаточно крепко, усмехались, ворковали... И, может быть, если бы Джон не был сейчас так возбуждён, он бы всё понял, но ему оставалось только наслаждаться и наблюдать.       И вот наконец-то. Первая рука стала спускаться всё ниже, ложась прямо на уже слегка влажную от предэякулята ткань трусов. Столь маленькое препятствие между пылающим от жажды органом и рукой. Тонкая ткань, но как же она давила, будто свинцовой пластиной. Но вот — первое движение, слегка растирающее, одной ладонью, а голова уже пустеет, пока в глазах взрываются искры. Всего лишь одно, а бёдра уже активно толкаются навстречу, дабы самим восполнить жажду прикосновений. Такой голодный и беспомощный. Будто совсем недавно не он бил тревогу даже от мысли о чём-то подобном. Забавно.       Мозолистая рука медленно скользила по ткани, нарочно оттягивая её, заставляя тереться о перевозбуждённый орган. Ехидные шёпоты где-то над ухом, пока чужой рот терзал его грудь и соски, что вместе со всем телом стали гиперчувствительными. Джон скулил, извивался, тщетно старался толкаться навстречу, буквально уже сходя с ума, давясь слюной, которую невозможно было сглотнуть. — Нежнее, Джек, наш родной уже и так настрадался, позволь мне.       Смена рук произошла быстро, но заметно. Ловкие пальцы ловко преодолели резинку трусов, оттягивая её, даря органу долгожданную свободу. Нежные пальцы не церемонились, сразу приступая к делу. Сначала обхватывая набухшую головку, обводя её по кругу указательным пальцем, задевая уретру, размазывая белые жидкие жемчужины по всей поверхности. Затем, обхватив его в кольцо из пальцев, наконец-то в дело вступили движения. Сначала накрыть головку ладонью, чуть спуститься, оттягивая плоть, и сделать пару поступательных движений — вверх и вниз. Скулеж сменился на всхлипы, всхлипы — на стоны, а стоны — на выкрики и бессмысленные несвязные бормотания. Пальцы на ногах поджимались, сминая ткань простыни, а ноги разъезжались в стороны, пока бёдра нещадно толкались навстречу неземным ласкам. Лицо горело от слёз и смущения, вся его стойкость рассыпалась прахом, пока он даже не мог прикрыться. Руки успешно перехватили, закидывая их над головой. — Шшш, всё хорошо. Расслабься и получай удовольствие.       Рука всё продолжала набирать более жёсткий темп, ровняясь с амплитудой толчков. Жёстче, моментами намеренно сбивчиво и дразняще. Вторая рука ладонью накрыла истекающую предсеменной жидкостью головку, растирая и чуть сжимая, дразня уретру, всё сильнее подталкивая Джона к долгожданной разрядке. Он был близко, он был чертовски близко. Столько времени сдерживания давали о себе знать, а тут сразу двое. Двое, что раскладывали и его, и его душу по частям, не жалея ни малейшего кусочка. Глаза закатывались куда-то за веки от чувства скорой, долгожданной, благоговейной истомы. — Давай, Джонни, теперь можно. — Ты хорошо постарался, хороший мальчик.       Это было последней каплей. Последний рваный толчок свёл сладкой судорогой всё тело, спирал дыхание, заставляя спину выгнуться в почти болезненной дуге. Крупная дрожь пробирала всё тело, пока разум боролся с тем, чтобы не отключиться от переизбытка старых, забытых ощущений, нежности и любви, которой его осыпали партнёры после. Поцелуи, ласки, комплименты, объятия, глупые нежности прямо в уши. Он не слышал. Пока не слышал. Тело всё ещё отходило от совсем недавно пережитого опыта. Казалось, как будто всё тело в мгновение онемело, и Джон снова учился им управлять. Благо, прошло не так много времени, прежде чем Джон снова смог различать звуки и фокусировать зрение, чтобы хоть чуть-чуть приподняться.       Беспорядок, липкий, мокрый... Но что за этим стояло! Просто божественное удовольствие. Как бы не привыкнуть к этому. Окидывая взглядом своих партнёров, тот наконец смог снова улыбнуться. — Ладно... эм... это было не так плохо. — Ага, видел бы ты себя со стороны, — Джек закусил губу, довольно улыбаясь и окидывая того с головы до пят. — Чертовски горяч. — Не буду спорить. Ты правда справился отлично, рады, что тебе понравилось. — Лёгкий нежный поцелуй поселился на щеке Джона, пока четыре руки снова обвивали его со своей стороны, заключая в клетку из объятий. Тихие шёпоты — те продолжали обмениваться поцелуями между собой, пока в сердцах понемногу успокаивался недавний... — Вы, ребята, всегда спите с фонариками, спрятанными по карманам? Или только сегодня?

***

      Это мерзко. Это отвратительно. Это богохульно. Это неправильно. Боже, как же сильно он пал. Это место его извращает, вытягивает из него всё то, к чему он так стремился — к очищению.       Как он мог почувствовать что-то подобное не к Его свету, а к Ним? Как он может испытывать такое великое чувство — любовь — к Ним? И даже не к одному, а к двум одновременно? Это же буквально противоречит всем нормам.

Как?

      Как он смог полюбить этих двоих? Как он смог полюбить Джека? Как он смог полюбить его взрывной нрав, грубую честность, атеистические взгляды и громкий смех? Его неуместные, но смешные шутки? Его скрытую мягкость за маской грубости? Его улыбку и хвастовство? Его силу и самоотверженность? Готовность пойти под пули и на мины ради них? Смог полюбить его шум с руганью, а также смог полюбить его тишину и шрамы, что она оставляет. Даже несмотря на его ужасное прошлое. Даже несмотря на все грехи, что он держит за душой, что цепями стыда и вины тянут его вниз, — он его простил, принял и возлюбил. Как ближнего своего. Как часть своей души. Как дар божий.       Как он смог полюбить этих двоих? Как он смог полюбить Джеймса? Как он смог полюбить его скрытность и молчаливость? Его тревожный нрав? Его вечное стремление к изучению и познанию, склонность к сомнениям? Его спокойный и нежный взгляд вкупе с кроткой, нежной улыбкой, не прикрытой тенью таких же сомнений, как и у него, — о правильности происходящего? Как полюбил его речи о его извечных трёх проводниках, что были ему светом в конце, как и сам Бог для Джона? Даже несмотря на то, что он тоже грешен. Даже несмотря на то, что его сердце и голова хранят ещё много тайн, что тот не осмелился сказать им ещё долго. Он всё равно его возлюбил. Как единомышленника своего, как родственную душу. Как дар божий.       Он не полюбил кого-то из них больше другого. Он полюбил их обоих как равных. Полюбил их — и никого другого. И он не хочет выбирать между ними. Он хочет всех и сразу. И да, он признаёт, что это жадность. Он больше не мог сопротивляться этому чувству, что разъедает его сердце кислотой изнутри. Этот переизбыток любви, когда они просто находятся так близко к нему. Когда он может на них положиться. Чувства отрицать было невозможно. И он предал свой принцип. Он добровольно вступил в этот грех, осознавая все последствия. Он впервые за долгое время выбрал не Его, а кого-то другого. Он выбрал их — хоть и не без доли страха и сомнений. Он выбрал счастье. Он выбрал их честные разговоры. Он выбрал объятия и поцелуи со всех сторон. Он выбрал спать по ночам, окружённый тучей прикосновений и улыбок. Он выбрал видеть их страхи и переживания, он выбрал показывать им и свои слёзы. Он выбрал вывернуть себя наизнанку перед ними, показав всё, что таится внутри под всей этой скорлупой из сомнений. Он выбрал их поддержку. Он выбрал их жуткий шум. Он выбрал их громкую тишину. Он выбрал уют в их компании. Он выбрал их в счастье и в горе, в болезни и в здравии, пока Перезапуск не разлучит их, чтобы они смогли встретиться снова. Он выбрал любовь.

И да, Боже, обязательно благослови их и их любовь. )