На краю доверия

Прилавок с мылом переливался красками, как россыпь самоцветов: светлые квадраты лимонного, глубокие зелёные бруски пачули, нежно-розовые кусочки розы, янтарные плитки с сандалом, круглые леденцовые формы с цитрусом и даже фигурки - зверьки, листья, цветы, от которых шёл мягкий, тягучий аромат. Запахи переплетались, образуя сладковатое облако, от которого кружилась голова. Кэм задержалась, взяла в ладонь кусочек, похожий на застывший лиловый камень, поднесла к лицу и вдохнула. - Как думаешь, если я куплю несколько и подарю рабочим… они воспользуются ими? - спросила она с неожиданной задумчивостью, нюхая мыло с запахом ягод. Арианна почувствовала, как по лицу скользнула улыбка - невольная, короткая, и тут же одёрнула себя, нахмурившись. - Думаю, это будет редкое использование. Вряд ли ты услышишь от них запах роз. Кэм тихо рассмеялась. Лёгкий, непринуждённый смех зазвенел, как хрустальное стекло, и в её зелёных глазах засветился озорной огонёк. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь полотно навеса, гуляли по её волосам, подсвечивая темные каштановые пряди светлым отливом, скользили по прямому носу, высоким скулам. В тот миг Кэм была красива до боли. Сердце Арианны сжалось, как от толчка, она резко отвернулась, сжав челюсть. - Знаешь, как трудно находиться рядом с теми, кто пахнет… не очень приятно, - вдруг весело сказала Кэм, беря следующий кусочек мыла в форме спирали. - Когда у тебя обострённое обоняние. Арианна замерла. Это было впервые, когда Кэм сама обмолвилась о своих способностях. Значит, её догадки были верны: слух и обоняние у Кэм далеко не человеческие. - Ну, надеюсь, ты сейчас не задыхаешься. И я не сильно… воняю, - бросила Арианна, беря кусочек мыла, сделанный в форме лисы, с ярким запахом апельсина. Она с любопытством повертела его в руках: как они это сделали? - Нет, ты… - Кэм внезапно запнулась. Арианна подняла глаза и заметила, как та нарочито уткнулась в мыло, делая вид, что очень занята. - Что я? Мне правда нужно помыться? - Арианна округлила глаза. Она всегда мылась при первой же возможности и была в этом отношении болезненно щепетильна. За годы рабства её отвращение к грязи только усилилось - люди вокруг, даже господа, часто были сальными, вонючими, и она ненавидела это. Услышать подобное сейчас, когда она свободно дышала, когда её тело чистое, было почти оскорбительно. - НЕТ! - Кэм резко подняла взгляд. - Ты… наоборот… пахнешь… - она снова сбилась под пристальным взглядом Арианны. - Это белая сирень. Магнолия. И… - Кэм нервно потерла шею. - В последнее время ещё и цветы, с которыми ты работаешь. Их много, они смешиваются, и ты пахнешь ими. Арианна замерла, уставившись на неё. Она не знала, что ответить. Что-то в этих словах странным образом взволновало её - ударило вглубь, туда, где она не позволяла себе чувствовать. Кэм отвела глаза, отложила кусок мыла для покупки и быстро отошла к следующему прилавку, пряча смущение. Они медленно двинулись обратно по улице, гул ярмарки постепенно стихал позади. Кэм вдруг предложила: - Давай зайдём в магазин одежды. Купим тебе что-то своё. Вся твоя одежда чужая, с чужого плеча, вся изношенная. Тебе нужно новое. Арианна тут же напряглась. Они застыли у входа, и началась долгая препирательная перепалка: она категорически отказывалась. Её злило, что Кэм вообще посмела поднять этот вопрос. Новая одежда - это долг. А долги перед «хозяином» рано или поздно приходилось платить. Она привыкла прятаться в обносках, в безразмерной, рваной, серой ткани, в которой её красота терялась, не так сильно бросалась в глаза. Она не хотела одежды, которая будет «идти». Кэм стояла на своём. Не давала уйти. Уговаривала, а потом просто открыла дверь и попросила: - Пожалуйста. Скрипя сердцем, она зашла. Внутри магазин был ярким, пахнущим тканью и мылом; продавщица - расторопная, суетливая женщина - мигом возникла рядом, заваливая их предложениями: платья, кофты, простые штаны, бельё, даже аксессуары. Кэм на всё кивала, как если действительно собиралась скупить полмагазина. Арианна сжимала зубы до боли, отказывалась, примеряла вещи с таким видом, словно готовая бросить их Кэм в лицо. А та только улыбалась еще шире, чем сильнее та раздражалась. Она не возражала против нового белья - его было мало, оно плохо сидело, не по размеру, и это было практично. Но всё остальное - эта горка платьев, мягкие свитера, лёгкие юбки и блузки - казались издёвкой. В конце концов они вышли с целой охапкой пакетов. Нести их, конечно же, взялась Кэм, упрямо закинув на руки всё сама. Когда они подошли к Петре, та почти распродала все цветы. Завидев их с пакетами, она засмеялась: - Святые высшие! Да что это такое? Кэм, ты что, скупила пол магазина? Арианна метнула в Кэм испепеляющий взгляд. Та виновато, но с какой-то лукавой улыбкой поставила пакеты в телегу. - Немного увлеклась, - призналась она, явно не чувствуя и тени раскаяния. Петра только фыркнула, качая головой, а Арианна отвернулась, чувствуя, как раздражение и странное, тяжёлое тепло переплетаются у неё под рёбрами. Обратная дорога в поместье тянулась вязкой тишиной. Колёса телеги глухо постукивали по утоптанной земле, лошади фыркали, но для Арианны всё проходило сквозь вату. Она не произнесла ни слова. Ни одной фразы. Внутри неё клокотало слишком многое, чтобы выливаться наружу. Этот день… он оказался чрезмерным. Не просто насыщенным, а каким-то невыносимо избыточным. Кафе, прогулка, покупки, лёгкие разговоры, смех - всё это было опасно. Слишком опасно. Она не должна была позволять себе подобной близости. Ведь каждое слово, каждый взгляд, каждая мелочь могли быть восприняты Кэм, неверно. Арианна сидела, не поднимая глаз, и думала, что теперь Кэм непременно решит: она отвечает ей взаимностью. Что всё это - не вынужденное сопровождение, а желание. Что за каждой её улыбкой прячется согласие. А если Кэм вообразит, что имеет право ждать от неё чего-то большего?.. потребовать плату? Нельзя. Нельзя было позволять этому расти. Она ненавидела себя за то, что допустила, чтобы день обернулся вот этим. Даже этот нелепый ёжик… Арианна едва удержалась, чтобы не бросить его под колёса - настолько остро осознала, каким сигналом всё это может стать. Ей казалось, что она собственноручно плетёт верёвку, на которой потом будет висеть. И раздражение - именно на себя - распирало её грудь.