Возьми трубку, шеф

В десять утра — его привычное время для работы — Феликс ощущает себя так, будто отпахал полноценную смену в ночном клубе и сразу попёрся через весь город сдавать экзамен по какому-то максимально бесполезному предмету вроде философии. Коэффициент полезности кофе, услужливо приготовленного секретаршей, находится где-то на уровне с бетономешалкой — помогает примерно никак, блядь. — Итак, это финальная концепция. Мы учли все ваши прошлые комментарии и… — представитель компании Hwaiteu Seupeiseu — господин Кан полтора метра в высоту и столько же ширину — делает паузу. — Постарались сохранить баланс между функциональностью и эстетикой. Феликс водит пальцем по экрану планшета, перелистывая материалы уже в… который раз? Не удивится, если эта секундная пауза окажется лишь временной петлёй, затянувшейся на час. Чертежи сливаются в бестолковый поток линий, голос господина Кан — противный, скрипучий, как писк помойной крысы — только сильнее рассеивает смысл встречи, на реализацию которой Феликс пахал последние несколько недель. Глупо будет проебать грядущее сотрудничество с такой крупной фирмой. — Постарались — это хорошее слово, — наконец говорит он. — Но давайте уточним, что именно вы под этим подразумеваете. Кан слегка улыбается, профессионально — ему бы на круизах дорогущее вино как сомелье толкать, а не интересы владельца представлять. Где-то между воспоминаниями о вчерашнем позоре, когда его во время звонка нагнули в своём же кабинете, теснится важная мысль добиться встречи в главном офисе Hwaiteu Seupeiseu. — Мы оптимизировали нагрузку на фасад, упростили геометрию крыши и… — Упростили, — Феликс поднимает взгляд, — или удешевили? К таким вопросам сорокалетнего Кан вряд ли готовили перед встречей с «только вылупившимся цыплёнком». За последние полгода Феликс слышал эту формулировку из каждого чайника и от каждой собаки, а потому не очень парится — ему же лучше, если конкуренты потеряют в грязи предубеждений бдительность. Но его конкретно так парит, что впервые он эту формулировку услышал от Хёнджина — и продолжает читать в каждом презрительном взгляде до сих пор. Что-то не припомню, чтобы петухи цыплят трахали. — Мы исходили из реальных сроков и бюджета, — отвечает Кан ровно. — Проект всё-таки коммерческий. — Я это понимаю, — Феликс кивает. — Но если мы убираем ключевые элементы, ради которых клиент вообще пришёл к нам, это уже не оптимизация. Это компромисс, за который потом отвечать мне. «Но как-то же так вышло, что ты стонал с моим членом в своей заднице», — парирует голос Хёнджина, а Феликсу даже так — мысленно — ответить нечего. Он в этой ситуации изначально понимал примерно нихуя и ноль целых одна тысячная, а после вчерашнего секса позора всё смешалось, как линии чертежей на планшете господина Кан. Точно, сделка. Феликс перелистывает слайд и указывает на один из рендеров. — Вот здесь. Вы изменили угол остекления. Почему? — Это снизит затраты на обслуживание в будущем. — И полностью убьёт ощущение пространства, — спокойно отвечает Феликс. — Этот проект продаётся не цифрами, а эмоцией. Если мы её потеряем — цифры не спасут. В этой жизни вообще дохуя непонятных вещей, о которых приятно лишний раз поразмышлять, а не сразу бежать как дяденьке Гуглу. Куда девушки девают свои поломанные вибраторы? Кто придумал культуру одежды? В какой момент истории мужики ущемились настолько, чтобы провозгласить женщин слабым полом? Действительно ли после рождения ребёнка следует ещё и рождение плаценты?.. Предвзятое отношение Хёнджина к данной категории вопросов не относится. О нём неприятно размышлять даже со стаканом хорошего виски в руке, а дяденька Гугл на обращённый ему вопрос (почему Хван Хёнджин ненавидит меня?) может только выдать ссылки на какие-то тупые ролики с тремя просмотрами. Феликс проверял. — Вы уверены, что клиент готов за это платить? Феликс уверен, что перед ним тупой толстосум с проперженными штанами, ни черта не отстреливающий в архитектуре. Феликс уверен в том, что его версия проекта является единственной правильной на данный момент. А ещё он уверен в том, что культуру одежды придумали истинные извращенцы. И на этом список его твёрдых убеждений заканчивается, потому что он абсолютно не уверен в своей способности выбить из Хёнджина дурь или хоть один нормальный разговор. Не обмен оскорблениями и не эту издевательскую похабщину в самый уязвимый момент. — Если бы он не был готов, он бы пошёл в другую фирму. Он пришёл к нам, потому что мы не делаем «нормально». Мы делаем так, чтобы потом на это равнялись. Признаваться самому себе сложнее всего. Тело вот считает, что тот позор был лучшим сексом в жизни, пока Феликс не может внести этот очевидный факт четвёртым пунктом в список твёрдых убеждений. Посмотрите на него: деловой весь, в костюмчике с иголочки, не спал полночи, прокручивая всю ситуацию от и до, трижды свернул не туда по дороге к офису (по ощущениям свернул где-то по жизни и даже не трижды), и сидит теперь, абсолютно потерянный во времени и пространстве. — Хорошо, — наконец говорит Кан. — Допустим, мы вернём этот элемент. Что вы предлагаете взамен? Феликс с удовольствием предложил бы прогуляться на хозяйский хуй и возвращаться с ним же, чтобы не тратить время на объяснение вещей, которые давнему владельцу одной из крупнейших архитектурных фирм и так были бы понятны. А ещё он с большим удовольствием прогулялся бы по схожему маршруту, только ему не через весь Сеул — Хёнджин находится всего лишь этажом ниже. Нет, это какой-то пиздец. — Мы перераспределим бюджет. Сократим второстепенные зоны. — Это риск. — Да, — соглашается Феликс без колебаний. — Но управляемый. Хёнджин — энергетический вампир. Сосёт энергию, находясь даже не в одном кабинете с ним, а лучше бы сосал член да помалкивал. Пробрался, блядь, в голову, возвёл там трон — среди хаоса, называемого «творческим беспорядком», наверняка завалялся подходящий чертёж в стиле барокко — и сидит довольный, щерится. — Я не заинтересован в идеальном отчёте. Я заинтересован в проекте, за который нам не будет стыдно через пять лет. Кан медленно кивает. — Я передам ваши слова господину Пак и мы постараемся дать ответ в ближайшие… — Я ожидаю увидеть е-мейл с временем и местом следующей встречи в течение этой недели, — перебивает Феликс и, отложив планшет, поднимается с места. — Передайте господину Пак, пожалуйста.

***

— Позвольте познакомить вас с ведущим архитектором проекта, — улыбка выходит такой же тугой, как узел блядского галстука — смотрится вроде красиво, но душит ужасно. Рука врезается в спрятанную за тканью пиджака лопатку, подталкивая ближе к господину Пак. — Хван Хёнджин, приятно познакомиться с вами лично, — волк в овечьей шкуре протягивает руку для пожатия, другой поправляя закрученную спиралькой прядь чёлки. Состоявшуюся сделку скрепляют банкетом (читайте: аристократической попойкой, потому что Феликс здесь не единственный, кто допивает уже второй бокал просекко). Вообще, Феликсу такого рода мероприятия очень даже по душе — общаешься с разными людьми, даже если не все из них умны, укрепляешь зафиксированное документами сотрудничество хорошими межличностными отношениями, что не абы как важно, ибо людской фактор никто не отменял. Ему и своя работа очень нравится, что там говорить. Отец никогда не настаивал на том, чтобы Феликс перенял его бизнес, а наоборот старался показать все стороны медали. Так, например, с поступлением в экономический колледж отец начал таскать его по подобным мероприятиям: «Стой и смотри, как дело делается, сын». Феликс стоял, впитывал в себя всю эту тогда ещё непонятную чушь про архитектуру, и думал: это именно то, чем я хочу заниматься. Работать по первой специальности Феликс и так не собирался, закончив колледж лишь для галочки. Полезной галочки, однако — аналитики в фирме, это, конечно, очень круто, но руку всегда нужно держать на пульсе. Потом поступил, как и полагается, на архитектора — чертежи хромали хуже безногого, но упорность и труд всё перекур (или как там было?). В любом случае Феликс выпустился из университета, прошёл стажировку и отработал ещё год в партнёрской фирме — и занял, наконец, нагретое местечко. И на этом местечке ему сидится очень хорошо — мягенько, тёпленько, только вот… Только вот ему по-прежнему не даёт покоя Хёнджин. Чарует своей харизмой и милым личиком, лепечет соловьиным голоском, пока господин Пак даже не подозревает, что человек перед ним чуть не сорвал такую выгодную обеим сторонам сделку. Из-за того что трахал Феликса во время звонка, играя на искрящихся удовольствием нервах. Не даёт покоя и та фраза Хёнджина, брошенная во взмокшую спину: «Но мы оба знаем, что тебе понравилось — и ты придёшь за добавкой». Феликс, вопреки всем желаниям тела, все последующие недели продолжал делать вид, будто ничего не произошло — отвешивал рабочие замечания в ответ на колкости, а поднять разговор о произошедшем не пытался. Хотел, конечно, потому что любит коммуникацию, но не стал из принципов. А вот кто от этих принципов в проигрыше — поди разбери. Опьянённая вторым бокалом просекко голова всё меньше улавливает ход разговора между Хёнджином и господином Пак, возвращаясь мыслями туда. В искры под сморщенными веками. Во вспышки удовольствия, пронзающие тело в самый неудобный момент. В крепкий хват костлявых узловатых пальцев на собственном члене. В жар, исходящий от чужого красивого тела. Тело у Хёнджина очень красивое — когда трахают со спины, особо не разглядишь, но Феликсу даже сквозь слои одежды заметны объёмы подтянутых мышц. Заметна паутина вен на руках, когда Хёнджин, что-то лениво доказывая, закатывает рукава водолазки и скрещивает на груди руки. Заметна упругая задница, вечно обтянутая какими-то дизайнерскими брюками — судя по бухгалтерии, которую Феликс для профилактики периодически проглядывает, Хёнджин зарабатывает очень даже нихуёво и может позволить себе хоть весь бутик Версаче. Версаче, по абсолютно случайным наблюдениям Феликса, Хёнджин и впрямь любит. У того то какие-то очечи деловые, то вычурные галстуки с множеством золотистых узоров, и неизменно — парфюм. От Хёнджина вообще всегда приятно пахнет (не энергетически — там городская канализационная система). Парфюмерный вкус у того развит даже лучше, чем у большей части офиса вместе взятой. Однако чаще всего тот использует именно «Eros Flame» — пряно-древесный, контрастный и страстный. Так ему подходящий. Феликсу «Eros Flame» вот нравится просто пиздецки, но не подходит. Он приходил в какую-то люксовую парфюмерную ещё до того, как Хёнджина впервые увидел, и там ему консультант сразу отворот-поворот дала. Сказала, мол, какая-нибудь Гуча-хуюча подойдёт его типажу и мягким чертам лица намного больше — и всучила листочек, смоченный «Flora». Парфюм, вообще-то, женский, но Феликс все эти гендерные стереотипы не любит, а аромат оказался очень даже приятным. Купил из принципов, а теперь шлёт эти принципы медленно к хуям, потому что рядом стоит Хёнджин, пахнущий пряным чёрным перцем и древесиной и жестикулирующий своими узловатыми пальцами. Гипнотизирующий. Шума в голове становится так много, что Феликс выходит из зала под предлогом подышать воздухом и выкурить сигарету, хотя, чтобы угомониться, потребуется минимум пачка. За раз. Почему некурящий Хёнджин оказывается снова рядом, Феликс знать не хочет, как и не хочет давать требуемой реакции. Таким вампирам, как Хёнджин, только это и нужно. Поэтому они просто идут плечом к плечу, перекидываются парой ленивых рабочих фраз, смысл которых Феликс даже не улавливает. И как-то так выходит (в очередной раз, какое интересное совпадение!), что поворот не туда — и вместо курилки они оказываются в уборной для персонала: тесной, оглушающе тихой по сравнению с банкетным залом и пахнущей какими-то дезинфекционными средствами. Дверь закрывается почти сразу, а дальше всё происходит без чёткого начала — Хёнджин прижимает всем своим весом к раковине, шепчет что-то прямо в освобождённую от тисков галстука шею, целует так, будто крепость Масада штурмом взять пытается, и Феликс снова ловит себя на том же ощущении, что и тогда, во время звонка: он вообще, блядь, не понимает, как они к этому пришли, но тело уже давно приняло решение за него — в штанах тесно и мокро, а руки жадно изучают завитки литых мышц спины. Мысли распадаются на обрывки — холод керамики под ладонями, чужое дыхание, вспышки удовольствия, накрывающие волнами Атлантического. Где-то между этим Феликс осознаёт, что ему чертовски хорошо, настолько, что он перестаёт думать и о колкостях, и о репутации, и о том, что через несколько минут придётся привести себя в порядок и вернуться в зал, будто ничего не произошло.

***

Хёнджин может сосать члены так же хорошо, как и энергию — таким вот выводом Феликс может похвастаться после недель непрекращающихся попыток разобраться в ситуации как адекватный взрослый человек. Поаплодируйте мальчику за его смышленость, он старался! Феликс упускает тот момент, когда почему-то начинает принимать душ на десять минут дольше. Упускает тот момент, когда секс с Хёнджином перестаёт быть спонтанным. И, похоже, упускает какую-то очень важную деталь в воспоминаниях, ставшей залогом для неудачных отношений в дальнейшем — их регулярные потрахушки ничего так и не изменили. Как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Хуйнёй их корабль был назван судя по рекам саморефлексии, в течении которой Феликс успевает искупаться. И почти утонуть в водовороте под названием «первая встреча». Да, вот именно там всё пошло по пизде. Феликс помнит свою первую планёрку с сотрудниками слишком хорошо, может каждую реплику — свою или чужую — с точностью диктофона воспроизвести. Даёт ли это хоть какое-то внятное объяснение? Вряд ли. Его ладони были влажными от волнения, пиджак ощущался мешком булыжников на плечах, галстук — туловищем упитанного удава, а в голове крутилась мантра из «ты здесь по делу, а не чтобы понравиться». Повестка дня выглядела солидно: стратегия на квартал, перераспределение ресурсов между проектами, обсуждение концепции нового жилого комплекса и — отдельно, жирно выделенным — «обновление креативного отдела». Феликс шёл в конференц-зал с ощущением, что сейчас его либо признают, либо сожрут со всеми опилками. Второй вариант казался более правдивым и не зря — Феликс всякое дерьмо ноющей болью в животе предвещает, а в тот злополучный день его гастрит не на шутку так растанцевался. Когда дверь перед ним распахнулась, встречая ароматом знакомого парфюма, взгляд первым делом зацепился за Хёнджина — вот так с порога. Он внимание привлекал неспециально, но очень сильно — своим ленивым взглядом из-под густой чёлки и полным отсутствием интереса к происходящему. Волосы до плеч, слегка подкрученные, будто просто руками после душа пожамкал, на шее — широкий чокер, отдалённо напоминающий не с той стороны завязанный галстук. Пиджак шёлковый, фиолетовый, с золотистыми и чёрными узорами с закосом на барокко. Феликс подумал ещё «Нужно будет пообщаться с ним после собрания», когда их взгляды встретились и он увидел — насмешку и что-то такое лениво-оценивающее. Желание разговаривать отпало сразу, а вот съебать в курилку до конца дня — только удвоилось. Говорить всё же пришлось — про концепцию, про пространство, которое должно дышать, про свет, про функциональность, про то, что город — это не бетонная коробка, а живой организм. Феликс почти вошёл во вкус, позабыв о том взгляде, которым его одарил Хёнджин, когда тот вдруг поддался вперёд и, даже не поднимая руки, спокойно бросил: — А не лучше будет сместить акцент с открытых пространств на модульность? С учётом плотности застройки и бюджета, — и улыбнулся так, будто это не вопрос, а лёгкий пинок под рёбра. Поджелудочная на этот пинок отозвалась мгновенно — захотелось присесть. Но Феликс лишь замер на пару секунд, быстро перебирая в голове аргументы, формулировки, возможные ответы — и не успел: — Потому что в текущем виде проект красиво выглядит только на рендерах, — продолжал Хёнджин, не дожидаясь разрешения. — А в реальности мы получим проблемы с акустикой, приватностью и эксплуатацией. Я бы предложил пересобрать сетку. И да, это решит сразу три вопроса, которые вы только что обозначили. Вы, конечно. С подчёркнутой вежливостью и всё той же усмешкой. Позже Феликс узнает, что Хёнджину всего лишь двадцать восемь, и что разница у них всего в полгода, что сделает этот акцент ещё более нервирующим. Всю конференцию Хёнджин оставался таким — невыносимым. Наигранно-вежливым, острым, с аргументами, против которых сложно спорить, и интонацией, от которой хотелось либо уволить его к чёртовой матери, либо… ну, там Феликс мысль не договаривал даже сам себе — признай поди, что вместе со злостью в теле воспламеняется и желание. Феликс держал лицо, отвечал, кивал, фиксировал, делал пометки, а внутри что-то неприятно скреблось — остатки первобытной симпатии к этому человеку сползали куда-то ниже плинтуса, силясь удержаться когтями за стенки желудка. А потом, уже в коридоре, когда собрание закончилось, Феликс случайно услышал то, что вычеканилось в памяти огненным клеймом. Чужой смех, полушёпот, знакомый голос: — Да он вообще как только вылупившийся цыплёнок. Много амбиций, мало опыта. Господин Ли отошёл от дел слишком рано, а ведь всё так хорошо шло… Купаясь в реках саморефлексии (или тревожного накручивания), Феликс приходит к ещё одному выводу: именно эти слова стали началом пиздеца. Потому что потом в нём вместе с обидой и каким-то необъяснимым, животным влечением появилось упрямое желание доказать, что он достоин своего звания. Что отец отдал ему своё нагретое местечко не из-за кровной связи, что фирма под его руководством не будет прежней, а станет лишь лучше. Что он, блядь, заслуживает уважения, а не этих наигранно-вежливых «вы» и «шеф», ставших звучать чаще того, что действительно касалось бы сути. В какой-то степени это даже больно — получить пренебрежение от человека, казавшегося привлекательным и, чёрт бы побрал это слово, милым. Но Феликс больше гендерных стереотипов не любит только размазывание соплей, а потому быстро берёт себя в руки. Работает упорно — дома и с задержками в офисе. Прислушивается к нуждам сотрудников: кресла заменяет на ортопедические, кому требуется — клавиатуру. Расходы на канцелярию, воду, чай и печенье к нему в офисе — всё покрывает. Ко всем, даже самым тупорылым, предложениям прислушивается, поддерживает лёгкую собранность на сборах — чтобы никто не переживал, не стеснялся подавать голос. И дела, правда, идут хорошо, только… Только Хёнджину это всё до пизды. У того хер пойми что в голове — он шутит о Феликсе на перерывах с коллегами (а коллектив его с какого-то перепуга очень любит, особенно женская часть), не стесняется бросаться колкостями даже при прямой конфронтации. Никому об их регулярных потрахушках не рассказывает, на этом хоть спасибо, но доволен собой, наверное, очень сильно — такой крутой, каждый вторник и пятницу нагибает своего шефа в его же кабинете!.. По-хорошему или хотя бы для сохранения своего хрупкого душевного равновесия Феликс мог бы Хёнджина уволить. Указать что-то там о несоблюдении субординации, несоответствии ожиданий и ещё какой-нибудь пункт, который можно было бы выбить из чата джипити. Но Хёнджин, сука, хорош не только внешностью и умением применять член по назначению — он ещё и невероятно талантливый и креативный архитектор. Феликс пару раз невзначай расспрашивал отца о сотрудниках, в ходе чего выяснил, что Хёнджин вёл все самые крупные проекты последние три года. За таких, как он, впиваются руками и ногами — грех проебать. Единственная проблема таких работников в том, что они в курсе своей незаменимости — и пользуются положением. Хёнджин вот не просто пользуется, а конкретно так злоупотребляет, ибо знает — ничего ему не будет. А вот почему он не уходит, чтобы устроиться в фирму с шефом получше, Феликс вообще не догоняет. Как и не догоняет того, почему Хёнджин каждый раз сам инициирует секс. Кроме как для того, чтобы подпитать своё эго, конечно. Феликс абсолютно ничего не понимает и каждый раз, когда попытки разобраться в этом пиздеце заходят в тупик, хочет топнуть ногой так, чтобы весь этаж с ортопедическими креслами и печеньками к чаю Хёнджину на голову посыпался. Потому что Феликс достоин своего звания, Феликс заслуживает уважения!..

***

А спустя ещё пару недель Феликс узнаёт, что такое настоящий пиздец. В начале месяца он по привычке просматривает бухгалтерские отчёты — механически, одной рукой пролистывая таблицы, а другой держа побитую кружку в виде кота с давно остывшим кофе. В какой-то момент взгляд цепляется за строчку, потом — за вторую. Феликс возвращается наверх, щурится, увеличивает масштаб и медленно ставит несчастного кота на стол. — Что за хуйня?.. — говорит он вслух в пустом кабинете, попросту не веря своим глазам. Зрение село ещё в универе, а на работе — точнее, на должности босса — вообще легло навзничь. Он летающий пакет от котов давно уже отличить не может — причины для недоверия волне резонные. Просматривает ещё раз: счёт не корпоративный, название — ни о чём не говорит, сумма — не критичная, но слишком аккуратная (338.942 вон и 55 копеек). Такая, которую легко списать на операционные расходы, если не смотреть слишком внимательно. Феликс, как лох последний, и не смотрел раньше, а сейчас смотрит — долго, методично, делая в голове пометку обратиться к окулисту. Чем дольше он сидит над этим отчётом, тем яснее понимает, что это не разовая ошибка, а целая схема. Красивая такая, выверенная, растянутая во времени — чтобы никто ничего не заподозрил. Хёнджин ещё попадается под руку вообще не вовремя — заходит с папкой в руке и со своей привычной усмешкой. Каким чудом тот обошёл вездесущую секретаршу, появившись даже без её предупреждения, Феликс лишний раз не задумывается. — Я тут новые… — Я не в настроении, — с порога обрывает Феликс, даже не глядя на него. — Зайди позже. — Бухгалтерия не сходится? — хмыкает Хёнджин и, насрав на просьбу, подходит к столу. Подпирает бедром край с едва заметными царапинами, оставленными там по его вине, и склоняется ближе. — А я давно говорил, что Чон Се Пёк — сука. — Ты на работе, следи за выражениями, — механически поправляет Феликс, не особо вникая в смысл. — Сука — литературное слово, — не унимается Хёнджин, будто только и ждёт, когда Феликс ему своего керамического кота в лицо швырнёт. — По отношению к собакам, а в остальном — это ругательство, — Феликс открывает папку с отчётом за прошлый месяц, сразу же натыкаясь на схожий счёт. Не корпоративный, с тупым названием; сумма — 300.900 вон и 60 копеек. — Собака… Хёнджин, уйди, пожалуйста, пока с моих рук не сошла авария, — уже почти шипением вырывается. — А с папкой мне что делать? Вечером занести? — Не знаю. — Тяжёлый вздох, хлопок крышкой ноутбука — рука так и чешется, так и тянется к кружке, чтобы бросить её в красивую мордашку. Феликс выдерживает паузу, предназначавшуюся для «блядь», и басит серьёзно: — В жопу себе можешь засунуть. Что за вопросы? Она что, жрать просит? Не подождёт, пока я с бухгалтерией разберусь и самолично её у тебя заберу? — Ты на работе, следи за выражениями, шеф, — щерится Хёнджин и, зажав папку под мышкой, отшатывается от стола. — Вон из моего кабинета. Немедленно. То, что этот диалог был последним моментом привычной жизни, Феликс понимает уже через несколько часов, когда, копаясь в архивах, находит всё больше таких счетов. Секретарша сносит ему все бумажные копии двухлетней давности, не донимая лишними вопросами, — инстинкт самосохранения, в отличие от Хёнджина, у неё имеется. А ещё Феликс банально не хочет, чтобы слухи поползли ещё до того, как он сам поймёт масштаб проблемы. Масштаб там нихуёвенький оказывается. Как это оставалось незамеченным столько времени? Чем тогда закрывались настоящие счета? А закрывались ли они вообще?.. Так Феликс узнаёт ещё и о том, что у фирмы полно мелких, но старых задолженностей перед представителями малого и среднего бизнеса, у которых они покупали услуги. Проценты капают, пени копятся, а он даже не в курсе. И просматривал же бухгалтерию — ну почему не заметил? Неужели он действительно настолько глупый и недальновидный, чтобы даже для Хёнджина происходящее казалось вполне закономерным?.. Иногда таких странных счетов находится по несколько штук на месяц. И вся эта история тянется два года. Два, мать его, года. Феликс считает быстро и в уме, а потом открывает калькулятор, потому что цифра, получившаяся в голове, кажется слишком неприличной, чтобы быть правдой. Не кажется, блядь. Почти двадцать пять миллионов вон было потеряно за эти два года. И это ещё без учёта тех сум, которые их фирма задолжала другим. Дальше в Феликсе включается режим ручного управления адом — почти как за механику после автомата сесть, только в добавок руль крутится отвёрткой, а коробка передачи реагирует лишь на ступни. Катись да не наебнись. Встречи отменяются, презентации переносятся, всё, что не касается открытых проектов с партнёрами, откладывается на второй план. Тревожности от этого не легче — страшно оставлять дела на других, не дав чёткого плана, но Феликс просто физически не может успевать всё и сразу. Пойти к отцу за помощью было бы справедливо, ведь всё это закрутилось ещё в его времена, но гордость не пускает. Нашёптывает: докажи всем, что ты способен совладать с управлением. Даже если оно держится на отвёртке и бесполезной ступне. Юристы сменяют аудиторов, аудиторы — юристов, стол зарастает папками, а мусорка — разноцветными листочками с пометками прошедших «ивентов». Феликс курит чаще, чем, кажется, дышит, выходит в курилку каждый час, даже когда не хочется — просто чтобы не сидеть внутри этой цифровой мясорубки. Еда превращается в абстрактное понятие: иногда секретарша почти силком пытается вытянуть его из кабинета, чтобы Феликс, наконец, спустился к кафе у офиса и купил себе хотя бы сэндвич. Но он лишь отмахивается, обещая, что обязательно спустится позже. И просит пополнить керамического кота новой порцией кофе. Коллектив начинает что-то чуять уже на второй неделе. То ли кто-то распиздел, то ли тёмная аура начинает выбираться за границы феликсового кабинета. Бухгалтерша исчезает с радаров под формулировкой «заболел ребёнок», а потом и вовсе перестаёт отвечать на звонки. Разговоры о Феликсе только множатся, но теперь хотя бы не из-за Хёнджина — тот вообще почти умничка, осторонь ото всех держится и свой рот поганый попусту больше не открывает. А в коридорах будто рой мух, а не люди: «Он ещё слишком молодой, справится ли?», «Что же будет с тем проектом?», «Когда будет какое-то полноценное собрание?», «Премию в этом месяце ждать, как думаешь?»… Феликс злится — не на них, а на себя, потому что ничего не успевает. У него валится всё из рук, сколько бы времени он в офисе ни проводил. А он в офисе буквально ночует: диван в переговорке постепенно принимает форму его щуплой кривой спины, когда как удобный ортопедический матрас обливается дома слезами тоски. Рубашки меняются, галстуки, на которых хочется и повеситься, — нет. Под глазами оседает серое — вот где где, а там точно все пятьдесят оттенков и аристократическая синева опытного алкоголика бонусом. Хёнджин, хоть и притихает, никуда, конечно, не девается. Появляется реже — или Феликсу так кажется. Пытается влезть со своими папками, комментариями, взглядами оценивающими. Их регулярные потрахушки работают как обезболивающее: на час, на два — мир перестаёт жать на виски. Но потом всё возвращается. Даже хуже, как будто, потому что Феликс чувствует вину за потраченные не на дело минуты — а они с Хёнджином обычно где-то за пятнадцать справляются. Поэтому Феликс вычёркивает этот пункт из своего расписания, как вычеркнул и регулярные приёмы пищи, необходимые для его больного желудка. Тот побаливает периодически, но в такие моменты Феликс лишь закидывается таблетками и переносит листочки с ноутбуком на диван в переговорке. В один из вечеров, когда никого уже нет в офисе, а мрак за окном пожирает город, эта боль не проходит даже после таблетки — одной единственной, которая осталась у Феликса в ящичке. На столе валяется очередной документ на десять страниц — условия, исключения из условий, исключения из исключений… Мелкий шрифт гнётся волной, иероглифы плывут по листку, в глазах будто с кило песка, а боль в желудке режет внутренности. Феликс бросает недокуренную сигарету в пепельницу (выходить каждый час в курилку — лишняя трата времени, а с запахом справятся машинные вонючки и открытое настежь окно). Боль под рёбрами то стихает, то вспыхивает с новой силой. Сидеть уже невозможно, а до переговорки несколько бесконечно длинных коридоров — своими двумя не дойдёт, свалится ещё на пороге своего же кабинета. Феликс расставляет колени шире, смахивает со стола всё лишне прямо на пол, и утыкается в деревянную поверхность лбом. Рука уже шарит в поиске телефона — нужно позвонить… А звонить некому. У Феликса нет близких друзей, готовых бросить все вечерние дела, чтобы сорваться в другой конец города за его вечно влезающей в неприятности задницей. Отца напрягать — медвежью услугу себе делать. Придётся оправдываться, почему он опять довёл себя до такого состояния. В первый раз, когда причиной послужили диеты, отец грозился психушкой. Мол, повторится, туда отвезу, башку твою тупую лечить. Феликсу страх проебать жизнь в смирительной рубашке помог собрать мозги в кучу, но сейчас один хер же объяснишься, не рассказывая о работе. А о ней рассказывать не хочется, потому что он способен справиться со всем сам!.. …но не способен даже встать с места и дойти до дивана, чтобы уже оттуда вызвать себе такси. Замкнутый круг какой-то, ей-богу. Боль тем временем разрастается настолько, что отдаёт резью в каждой части тела — винты позвонков давят на лёгкие, в висках пульсирует, а в щемящих от напряжения глазах уже скапливаются слёзы. Ну, давай, Ли Феликс, разрыдайся здесь ещё — лузерам только сопли жевать, а не яйцами с жизнью мериться. Ладонь трёт под рёбрами, по спине и лбу ползёт ледяной пот, а к пересохшим губам всё же скатываются слёзы. Слёзы боли и полной беспомощности. Господи, как скипнуть этот непроходимый уровень жизни? У Феликса денег достаточно, он готов отдать все, лишь бы, наконец, сдвинуться. — Шеф, я тут… Дверь кабинета тихо скрипит, впуская внутрь Хёнджина, а Феликс взвывает — не мысленно. Это какое-то издевательство, блядь! Почему именно сейчас, когда Феликс себя самого видеть не хочет, Хёнджин врывается к нему в кабинет? Какого хера он вообще находится до сих пор в офисе? Лишние часы не оплачиваются, он в курсе? Временем уже давно положено пить какое-нибудь дорогущее вино и смотреть дораму, сидя в халате и домашних носочках, а не донимать больных людей. — Эй, что с тобой? — привычная насмешка в голосе сменяется совершенно непривычным беспокойством, а сам Хёнджин удивительно быстро оказывается рядом. — Херово мне, не видишь? — шипит Феликс, не поднимая головы и полностью игнорируя неформальное обращение. Технически они уже не на работе, да и вообще… Ему слишком больно, чтобы завязывать бессмысленный спор. — Где болит? Желудок? — сразу же догадывается Хёнджин, опускаясь на колени, как перед ребёнком. И зачем весь этот спектакль с актом заботы? Чтобы потом кичиться перед коллективом, какой он молодец? Чтобы стебать весь следующий месяц?.. — Хёнджин, уйди. Я не хочу сейчас… — Сними галстук и ремень, сразу легче дышать станет. Чужие руки уже ползут по рубашке, отталкивают за грудь от стола, и Феликс откидывается с болезненным стоном на спинку кресла. Та скрипит противно, слишком громко, будто в самих барабанных перепонках. Боль под рёбрами не унимается, но дышится и впрямь свободнее, когда Хёнджин выпутывает его из оков ненужных элементов одежды. — Как вообще можно было довести себя до такого состояния? — Хёнджин поднимает с места, смахивает — почти заботливо — прилипшие к потному лбу волосы и тяжело вздыхает, будто дитё малое отчитывает. — Нравоучения оставь моему отцу. — Если тебя в двадцать восемь всё ещё поучает отец — это проблемы с сепарацией. Тебе бы у психолога провериться. Диктуй адрес. — Это тебе стоит провериться у психолога, если ты не умеешь слышать других людей. Я сказал: уйди. Так какого хрена ты всё ещё здесь? — В нерабочее время я не обязан исполнять твои приказы. Диктуй адрес. — Ты и в рабочее время… Какой адрес? — Не мой же, — раздражённо вздыхает Хёнджин, что-то клацая на экране смартфона. Феликс, на секунду разлепивший глаза, тут же слепнет от выкрученной на максимум яркости. — Я вызываю такси. Диктуй адрес, — настойчивое. — Район Мапхо. Улица Вольдыкхом-ро, дом сто двадцать три. Это жилой комплекс, корпус двести пятый, — сдаётся Феликс. — Я думал, что ты где-то в Каннамгу или Сочогу живёшь, — как-то озадаченно хмыкает Хёнджин. — Квартира? — Зачем таксисту номер моей квартиры? — Не таксисту — мне. Ты без помощи не дойдёшь. — Парковка у офиса дорогая. Тебе накапает за ночь. — Я достаточно зарабатываю, чтобы покрыть расходы на парковку. И на твоём месте, — Хёнджин уже обходит по кругу кабинет, находя курточку и рюкзак, — я бы в последнюю очередь переживал об этом. Если не устраивает, я позвоню твоему ближайшему родственнику. Пусть господин Ли… — Квартира сто первая. — Сходи к психологу, правда. То, что Хёнджин называет «проблемой с сепарацией», у нормальных людей трактуется как «родительская забота», но Феликс откладывает свою тираду на неопределённое «потом». Потому что Хёнджин, с накинутой поверх пальто курткой и рюкзаком на плече, перетягивает его руку через шею, помогая подняться. Хорошо, что держит — у Феликса от боли будто земля из-под ног уходит, а под веками пляшут звёзды и иероглифы недочитанного договора. — Порядок? Понести тебя на руках? — абсолютно серьёзно спрашивает Хёнджин. Рассмеяться охота, да только больно слишком. — Не развалюсь. А по ощущениям уже, но Хёнджину об этом знать необязательно. На него и так свалилась лишняя ответственность за безответственного глупого Феликса, просить о помощи — на шею садиться да свешенными ножками болтать. Некрасиво как-то. Но внутри в унисон с режущей болью двигается что-то новое. Что-то тёплое, по-глупому умиляющееся тому факту, что Хёнджин нешуточно собирался нести его тяжёлую тушу аж до машины такси. Дорога к парковке занимает целую вечность, за которую Феликс успевает трижды расплакаться и ещё дважды — едва удержать рвотный позыв. Дорогущее пальто Хёнджина марать не хочется, а выглядеть жалким (да ты уже, бро, расслабь булки!) — тем более. Остатки мыслей разгоняются усилившейся мигренью, голова кружится, будто пьяная, а колени вовсе сдают позиции, вечно подкашиваясь. Кожаный салон машины — кто бы сомневался, что Хёнджин закажет бизнес-класс — встречает мягкостью сидений. Феликс расползается неудавшимся желе, откидывает голову и лихорадочно трёт ладонью под рёбрами, пока устроившийся рядом Хёнджин просит выключить музыку. Дорога растворяется в каком-то вязком, липком промежутке между «ещё здесь» и «уже нигде». Машина вроде едет, фонари тянутся жёлтыми мазками, кто-то что-то говорит — то ли водитель, которому по правилам бизнес-класса положено молчать, то ли Хёнджин, — но слова не цепляются, сползают, как вода с кафеля в душевой. В желудке — набор начинающего сантехника из гвоздей, пилы и топора. Ничего не пригодится, зато колется и режется постоянно. Феликс то проваливается в полусон, то резко выныривает, хватает воздух, боясь забыть, как это делается. Реальность ведёт себя отвратительно: двоится, пульсирует, дышит в такт боли. В угол её за говняное поведение! Когда машина останавливается, Феликс понимает это только по тому, что становится слишком тихо. Хёнджин снова оказывается рядом — тёплый, собранный, несвойственно заботливый. Его голос, во второй раз спрашивающий о том, стоит ли взять на руки, успокаивает рои озлобленных пчёл в голове. Его руки уверенно подхватывают, направляют, и Феликс просто позволяет себя вести, потому что сопротивляться сейчас — это как спорить с гравитацией. Лифт, коридор ключи — всё проходит мимо. Кровать встречает позабывшейся за последнюю неделю мягкостью. Хёнджин помогает стянуть пиджак, рубашку, что-то бормочет про таблетки, и Феликс, моргнув, вспоминает, где тумбочка и что в верхнем ящике. Вода холодная, лекарство горчит на корне языка — почти вызывает рвотный позыв. Мысли путаются, скатываются в одну тревожную: я чё, умираю? Потому что, согласитесь, это странно — проваливаться в сон, когда у тебя в желудке всё ещё находится набор неумёхи-сантехника. Ответа нет — только чужая ладонь на животе, медленно оглаживающая по часовой стрелке, будто это для феликсового гастрита хоть что-то значит. Боль не уходит, ясное дело — там только ждать, пока подействует лекарство. Но она становится тише, позволяя чуть выдохнуть. Феликс цепляется за это касание (таких больше не будет, акция ведь одноразовая); цепляется за тепло и чужое присутствие — и проваливается в сон, прикидывая, насколько драматично по шкале от одного до десяти он сейчас помирает.

***

Утро начинается с ощущения, что всё это — адская боль в желудке, горы документов в офисе и даже рука Хёнджина на животе — ему просто приснилось. Об обратном свидетельствует аккуратно сложенная одежда на тумбочке, пустой стакан и шум из кухни. Феликс, только открывший глаза, тут же подрывается с места. Догадка посещает голову вместе с мыслью, что он проспал полдня, когда должен был быть на работе. Проверяет время, едва отыскав в простынях смартфон, и немного успокаивается — сегодня ведь суббота. Босые пятки звучно шлёпают по холодному ламинату, пока Феликс на ходу натягивает футболку и тащится на кухню. Картина открывается почти кинематографическая — та самая жена главного героя, которая по всем законам жанра умрёт ещё до начала фильма, зато потом будет мелькать во флэшбеках. Один из них — как она безмятежно готовит завтрак: в одной лишь футболке, с хаотичным пучком на голове и мягкой, немного сонной улыбкой. Хёнджин сейчас ровно из этой сцены. Он улыбается сам себе, тихо подпевает какой-то попсе в наушниках и одет в боксеры и футболку — феликсову, между прочим. А на голове у него что-то, что отдалённо с натяжкой можно назвать причёской. Такой красивый, когда не несёт хуйню. Феликс громко кашляет, осведомляя о своём присутствии, и Хёнджин тут же вынимает наушники и натягивает свою привычную маску сучки. — Почему ты не поехал домой? — вместо «доброе утро» — Хёнджину такое сгодится, похоже. — Я присел на диван, когда ты уснул, и сам вырубился. Сори-и, — совершенно неискренне извиняется Хёнджин, но Феликсу и плевать как-то. Другое дело, почему Хёнджин, которого он перманентно бесит самим фактом существования, не испытывает никакого дискомфорта от нахождения в его квартире. — На кресле валялась футболка, я переоделся в неё. — Она валяется там уже третью неделю. Надеюсь, ты не брезгливый, — язвит Феликс, садясь за стол. — Что ты там делаешь? — Разогреваю завтрак. Я не хотел хозяйничать, поэтому заказал доставку. Куриный бульон тебе можно? — Желательно на индейке или кролике, — Феликс поджимает губы, сдерживая тупую улыбку, и смотрит пристально на закатывающиеся от раздражения глаза. — Но и куриный можно. Во сколько обошлась доставка? Я переведу. — Забей. Ты, судя по твоей квартире, в деньгах больше нуждаешься, — Хёнджин ставит перед ним тарелку с бульоном, на свою уже выкладывает какую-то траву с мясом и вареными яйцами. Очень по-европейски, Феликс другого и не ожидал. — Почему ты решил доебаться до моей квартиры? — Ты шеф, у тебя денег — хоть жопой жуй. Я ожидал увидеть минимум дуплекс с джакузи, а тут… Странно, в общем. — Почему ты считаешь мои деньги? Они у меня для других целей. — Например? — Путешествовать. — С твоим графиком не попутешествуешь особо. Феликс пожимает плечами, тяжело вздыхая, и начинает потихоньку сёрбать бульон. Хёнджин, как козёл, звучно хрустит своей травой. — Сейчас много лишних расходов, не вписывающихся в бюджет фирмы. Мне не до новой квартиры. К тому же… — Феликс мнётся, не зная, стоит ли это вываливать на Хёнджина. Слишком много откровений за последнее время. Но желание попиздеть с кем-то, кто не аудиторы и юристы, берёт верх. — Я ещё в подростковом возрасте пообещал бабушке с дедушкой дом у моря и служанку. Дед, правда, не дожил, а вот бабушка щас кайфует от жизни в Испании. — Благородно, — кивает Хёнджин. — А почему господин Ли этим не занимался? — Бабушка по маминой линии, а он с мамой в разводе уже давно. Свои проценты от акций на какую-то студентку спускает. — Мерзость, — кривится Хёнджин. — Согласен. Но ты не подумай, мой отец хороший человек. И, кстати, о сепарации… — Боже, ты реально это запомнил? — Да, потому что это неправда. Отец переживает за меня, а я не хочу его из спокойной жизни выдёргивать. Знаешь, почему он раньше времени отошёл от дел и передал фирму «только вылупившемуся цыплёнку»? — подкалывает Феликс, хотя от сказанного больно становится только ему самому. Хёнджин, как козёл, просто жуёт траву и пырит куда-то тупым взглядом. — У него случился инфаркт. Оклемался быстро, но я не хотел, чтобы из-за стресса это повторилось. Вот представь теперь, что всю эту парашу с бухгалтершей ему разгребать бы пришлось. — Мне он ничего не сказал. — Что? — Мы хорошо ладили. А он ничего не сказал, когда уходил. Я был не в курсе ситуации. В воздухе повисает молчание, которое смело можно назвать неловким. Потому что в звуках сёрбанья и хруста салатом теряются ещё сотни слов. Феликс, правда, не знает каких, но их недостача ощущается почти физически. — Спасибо за помощь, — уже выпроваживая Хёнджина из квартиры, произносит Феликс, но ответа никакого так и не получает. Настоящий козёл, что тут и говорить.

***

Феликс не настолько наивный, чтобы думать, будто этот прецедент с гастритом изменит их отношения в лучшую сторону. Они же не в фильме каком-то, господи. Но что-то всё-таки меняется, а именно в атмосфере офиса — размышлений о его способности совладать с пиздецом становится меньше, а Хёнджин перестаёт мельтешить перед глазами своей канализационной аурой. Возится с рендерами да через секретаршу еду передаёт. Доставочную. И всё — ни тебе подъёбов в коридоре, ни бессмысленных перепалок при сдаче папок. Премию за заботу о начальнике назначать нельзя, поэтому Феликс уже на второй день пишет в Ватсап, чтобы Хёнджин завязывал. Это даже стыдно как-то, будто он себе еду заказать не может! Хёнджин отвечает «ок», а на следующий день передаёт судочек с салатом, двумя яйцами и варёным мясом кроля. И пишет в Ватсап «Не благодари». Феликс, конечно, далеко не психолог, но за годы общения с людьми научился распознавать некоторые паттерны. То, что вытворяет Хёнджин, больше всего смахивает на тревожное избегание: «я рядом, но не слишком», «я помогу, но выебу в отместку тебе мозги, чтобы не расслаблялся», «вот тебе еда, но давай теперь вообще не видеться». Удобно, безопасно и ни к чему не обязывает. Разобраться бы, спросить нормально, сказать что-нибудь взрослое и конструктивное — да только у Феликса сейчас другие приоритеты, и все они пахнут бумагой, судами и чужими деньгами, а не попытками построить что-то с человеком, по которому плачет кабинет мозгоправа. Всё-таки Феликс слишком наивный, потому что даже несмотря на избегающее поведение Хёнджина, он думает, будто там что-то строится. Идиотина, что там. Им обоим нужен психолог, только Феликсу — чтобы проработать свою тягу ко всему неадекватному. Разбирательства тянутся застоявшимся слаймом — тем самым, который ещё с 2018 на его полке в баночке из-под крема покоится. Аудиторы, юристы, бесконечные созвоны, таблицы, от которых к вечеру экран ноутбука начинает ходором ходить, а иероглифы — танцевать лезгинку. Постепенно картина складывается: счета, подставные фирмы, маршруты переводов — бухгалтерша оказывается не просто воровкой, а весьма изобретательной воровкой. Деньги вернуть удаётся не все, но достаточно, чтобы закрыть самые острые долги и не посыпаться перед партнёрами лицом в асфальт. Работы становится меньше — стопа привыкает к коробке передач, а отвёртка очень даже хорошо крутит руль машины марки «ад». Всё структурируется, в общем-то. Появляется больше времени для собраний с сотрудниками и встреч с партнёрами. Сам Феликс возвращается в более-менее нормальный режим существования: перестаёт ночевать в офисе, готовит себе еду и сокращает потребление кофе и сигарет до социально приемлемых доз. Хёнджин, к слову, всё так же ведёт себя тихо — держит дистанцию, работает исправно, никуда не лезет. Между ними выстраивается новая стена — не из обид, а из недосказанности. «Так даже лучше», — обрывает Феликс себя каждый раз, когда мысли заходят слишком далеко в «если бы да кабы». В один из обычных вечеров — когда офис уже пустой, а мрак за окном пожирает город, — Феликс задерживается допоздна. Конец месяца, после неудачного опыта приходится проверять всё по сто раз. Он разбирает последние папки, ставит подписи, планирует повестку завтрашней планёрки — успехи с партнёрским проектом, ресурсы, план на квартал и… Господи, как же много ему приходится заниматься тем, что вообще, блядь, не касается архитектуры! И вдруг забытый где-то под стопкой бумаг смартфон вибрирует. Новое сообщение на Ватсап, от Хёнджина: «Завтра не приду. Попал в аварию». Сердце в груди прыгает четверной тулуп и приземляется не очень удачно, судя по внезапной рези за рёбрами. Феликс перечитывает последние три слова, будто от этого их смысл может измениться. Повестка завтрашнего собрания отходит на второй план в ту же секунду, когда Феликс всё-таки осознаёт. Авария. Вероятнее всего автомобильная. Беспокойство выселяет сердце в глотку, занимая всё пространство в грудине. Клокочет, бьётся о рёбра, мешая вместе с тем мысли. Цел ли Хёнджин? Где он сейчас? Может ли добраться домой? Господи боже, страшнее становится, чем на своих первых водительских уроках, и картинки в голове намного тревожнее. Феликс не знает, как на подобное отвечать. Хочется буквально осыпать вопросами, да только стена между ними слишком высокая и препятствует даже сквозь экран с открытым Ватсапом. Он перебирает хаотично варианты, закусив до боли губу. «Ок» — такое пишут только бессердечные идиоты. А у него сердце пусть и съехало на время в глотку, но всё же имеется. «Хорошо» — нихуя хорошего, из этой же категории. «Понял, ты как?» — уже ближе к адекватности, но всё ещё сухо. Блядь, что бы он написал, если бы в аварию попал какой-нибудь левый сотрудник? Феликс не знает! А потому выбирает наименее подходящий вариант — звонит. Гудки идут долго, что в какой-то степени тоже хорошо — по крайней мере, не автоответчик с его уродским «абонент временно недоступен, перезвоните позже». Остаётся пространство, чтобы понадеяться. И надежды, на превеликое удивление, оправдываются: — Да? — совсем тихо звучит из динамиков. Феликс ставит громкость на максимум. — Ты как? Мы вернулись к одному из тех вариантов, который Феликс изначально отмёл, поздравьте. — Херово, — в ёмкости слова — вся усталость мира. Губы автоматически поджимаются, брови хмурятся. За чувство жалости хочется вмазать себе как следует, потому что это всё равно не то, что Хёнджину сейчас поможет. — Ты где? – В жопе мира. — Конкретнее. — Так и знал, что нужно было Субину писать… — тяжёлый вздох, долгие три секунды паузы. — Послушай, я сейчас плохо себя чувствую и не… — Скажи адрес, я могу подкинуть тебя домой. Твоя машина ведь непригодна сейчас для езды, правильно? — Машина в говно, — звучит процеженное сквозь зубы, а затем следует ещё одна долгая пауза. Сквозь едва пробивающийся фоновый шум Феликс слышит, как Хёнджин шмыгает носом. Плачет. — Это далеко от офиса. Я ехал проведать родителей и… Агх, блядь… Больница Мёнджи. Можешь прихватить печенье из офиса? — Конечно, — пытается улыбнуться Феликс. Нахуя только, если Хёнджин всё равно не увидит? Больница, в которую доставили Хёнджина, действительно находится в жопе мира. Прямо на границе с провинцией Кёнгидо. Вероятнее всего, Хёнджин находился где-то в Коян, когда попал в аварию. Чтобы не думать слишком много, Феликс подрубает в машине музыку и пытается подпевать. И не превысить скорость, чтобы не прибыть в больницу на карете скорой и по частям. Хёнджин находится сидящим в фойе, сразу недалеко от стойки регистрации. Феликс по чуть-чуть сбавляет скорость, подходя к нему — ко входу больницы он почти ли не бежал. На правом виске Хёнджина здоровенный пластырь, левая рука перебинтована. Голова поворачивается медленно, почти лениво, но глаза — в которых Феликс привык видеть презрение, насмешку или хотя бы ничего, как тогда, когда Хёнджин жевал на его кухне салат — покрасневшие. От слёз. — Порядок? — спрашивает Феликс, садясь на колени. Иронично, конечно, как быстро жизнь поменяла их местами, но смешного в этом мало — ни сил, ни порыва поржать. Только обнять и гладить по голове, успокаивая. — Творческий хаос, — кисло усмехается Хёнджин и первым поддаётся на встречу — опускает, сгорбившись, голову на плечо. — Заткни меня печеньем, пока я опять не начал ныть, и поехали. Я уже подписал документы об отказе от госпитализации. — Сильно приложило? — упаковка шуршит в пальцах, пока те суматошно в ней путаются. — Могло быть хуже, — Хёнджин распахивает рот, принимая печенье из руки целиком. Жуёт, по-прежнему пряча глаза в плече, и с набитыми щеками продолжает: — В меня въехал рейховый атобус. Я съезжал, повоотник включил! А воитель тупо не заметил меня! — проглатывает печенье, говоря уже внятнее. — Меня по всей трасе понесло, а потом в кювет. Никто въехать не успел, но там ещё две машины столкнулись… Подушка безопасности хоть сработала, обошёлся испугом и… разъёбаной бэхой. Я столько на эту машину пахал, она столько пережила со мной! А теперь — металлолом. Или ремонт, но мне кажется, что новая дешевле будет… — Тебя только машина волнует? — с ужасом выдыхает Феликс, сознавая масштаб аварии. Рейсовый, мать его, автобус! Водителя вообще прав лишить и посадить за невнимательность должны! А если бы кто-то въехал по встречке? Если бы Хёнджин или автобус ехали быстрее? — Я не хочу снова думать о том, что мог сдохнуть. Так что да, сейчас волнует только машина. Поехали, — Хёнджин выдёргивает из рук пачку и поднимается с места, на ходу набивая рот ещё одним печеньем. Выходят и садятся в машину, не проронив больше ни слова. Хёнджин занимает пассажирское спереди, пристёгивается, и продолжает жевать печенье, покачивая головой в такт играющей музыке, пока Феликс выруливает с больничной парковки. — You said you like my hair, — подпевает тихо Хёнджин, смотря куда-то в сторону. Отводит взгляд от лобового, ну и дурак! Мог же сзади сесть, чтобы не нервничать. — So go ahead and touch it… У тебя случайно нет ещё Дефтонс, Wisp и Радиохед в плейлисте? — Есть, а что? — вопросом на вопрос, не отрывая взгляд от дороги. — Набор нетакуси, — всё так же невесело хмыкает Хёнджин, увеличивая громкость. — Но лучше, чем Тейлор Свифт. — А вот сейчас притормози. — Ты свифти? — Нет, но у меня сёстры её любят. Не хочу, чтобы их музыкальный вкус унижали. Сам-то что слушаешь? My Chemical Romance, Митски и Mindless Self Indulgence, угадал? — Угадал, а ещё Дефтонс, Wisp и Радиохед, — давит улыбку Хёнджин. — Отойду немного от темы. Ты бы мог ехать помедленнее? — Здесь скоростное ограничение восемьдесят километров. — Пожалуйста. И Феликс теряет силу воли, чтобы отказать, потому что Хёнджин смотрит на него полностью выжатым и уставшим взглядом. В чужих глазах — страх, и Феликс мог бы отчитать, что если боится и не доверяет, пусть садится на заднее, да только желания нет. Ему всё ещё хочется Хёнджина обнять, запустить пятерню в путаные волосы и перебирать, выпутывая вместе с тем репьи беспокойств и страха. Откуда эта нежность после долгого рабочего дня и полутора часа езды, Феликс в душе не ебёт; признаёт с трудом и лишь на секунду — соскучился. Слово «пиздец» вновь начинает ассоциироваться с Хёнджином, а не воровкой бухгалтершей. Привет, стабильность! До Хёнджина едут медленно — благо, время позднее и на дороге нет сигналящих придурков. Говорят о музыке, делая паузы лишь для того, чтобы Хёнджин дожевал своё печенье — и удивляются тому, как много общего хотя бы в этой сфере жизни у них оказывается. Потому что Хёнджин тоже любит «нетакусичную» музыку и не переносит всё испанское и клубняк (которыми Феликса когда-то замучила бабушка, но не будем о больном). И плейлистов у них много, под настроение, — общий, эмо, нетякусичный, сезеональные (потому что какая-то музыка ассоциируется с определённым временем года), приемлемые обществом и пиздострадальческие. И исполнителей, кроме вышеперечисленных, у них много общих: She Wants Revenge, TV Girl, Cigarettes After Sex, Muse и Palaye Royale. И говорить с Хёнджином правда интересно — то ли потому, что у того почти нет сил язвить, то ли… Феликс обещает себе, что разберётся с этим тёплым нечто в своей грудной клетке позже. Когда подъезжают к нужному дому, Хёнджин замолкает и, не переставая жевать последнее печенье, тупит взгляд об ноги, будто собираясь с мыслями. — Не забудь скинуть фотку справки, чтобы я оформил тебе больнич… — Феликса нагло перебивают тихим, через гордость выжатым: — Останься. Пожалуйста. Будь это какой-то фильм, зрители бы уже давно пустили стоп кадры с этого момента на мемы. Феликс замирает с открытым ртом, отрабатывая два простых слова. Высшую математику в универе и то быстрее схватывал, а она обычно первой парой шла — когда в голове ничего, кроме картинки с кроватью или хотя бы диваном. Потому что это правда сложно постичь умом — Хёнджина, по какой-то причине в нём нуждающегося. И просящего открыто, без скрытых под сарказмом смыслов. Феликс отказать не может и не хочет — не тогда, когда Хёнджин сидит перед ним весь разбитый и уязвимый, нуждающийся в людском присутствии и тепле. Хотя чувств к нему сейчас — навалом, и все какие-то неправильные, спутанные, как провода наушников, пролежавших с месяц в кармане курточки. Там и злость за все унижения, и обида за дистанцию, и тянущее под рёбрами беспокойство, от которого хочется сбежать вон из своей шкуры. И ещё — то самое, самое идиотское: желание быть рядом, просто потому что не может иначе. В этом весь Феликс — можно сколько угодно изображать из себя холодного управленца со стальной хваткой, но стоит кому-то (или кому-то конкретному) сломаться рядом, как все эти конструкции рушатся к чёрту. Феликс не умеет оставлять людей, даже если они делают ему больно, даже если потом самому придётся долго и нудно собирать себя по кусочкам. Сердце у него дурацкое, доброе и мягкое, совершенно непредназначенное для большого бизнеса и эмоциональной самообороны. Может, правы были все эти сотрудники, шептавшиеся в период «ада на ручном управлении» в коридоре. Может, прав был Хёнджин и ему стоило обсудить с отцом оформление фирмы на кого-то более собранного и профессионального. Потому что Феликс не выдерживает всех мыслей, глушит мотор и произносит куда мягче, чем подразумевает буря вспыхнувших эмоций: — Жду сменную футболку. — Могу ещё новые боксеры и шёлковый халатик оформить, — в шутку подмигивает Хёнджин, но в голосе у него чистейшее, неприкрытое облегчение. Когда дверь квартиры распахивается, Феликс с порога понимает, почему Хёнджин доёбывался до его скромных владений — мраморная плитка под ногами, справа от входа лестница, ведущая на второй этаж. Подсветка по периметру стены, прикрытая блоком, просторная кухня прямо по коридору. — Охуеть, — присвистывает Феликс, стягивая обувь, пока Хёнджин уже бросает одно из десятка своих пальто мимо вешалки и шуршит тапками на кухню. — Можно вопрос? — Застройщиком был друг господина Ли, поэтому этот дуплекс обошёлся мне по очень выгодной цене. — Да я не… — … И я люблю большие пространства. На первом этаже ванная, гардеробная, кухня и гостиная, на втором — спальня и гостевая, чтобы родители не теснились в зале. Третья комната пока пустует. — И не заёбывает убирать? — Я только поддерживающие уборки делаю, а раз в квартал приходит клининг с генеральной. Феликс проходит на кухню, разглядывая интерьер. На стенах развешены картины, написанные в разных стилях, но имеющие при этом какую-то общую черту. Точно не знаменитых художников — в разных сортах искусства Феликсу по профессии положено разбираться. Догадка рассекает вереницу мыслей, но так и не срывается с языка, потому что Хёнджин, вытянув бутылку с винной полки, произносит лениво: — Хван Хёнджин, — и хмыкает невесело, выдёргивая пробку. Полусухое Лавли Мерло — французское— с хлюпаньем наполняет круглый бокал выше невидимой метки «прилично», очень быстро достигая «нажраться и не проснуться». — Будешь? — Откажусь, — Феликс отводит взгляд от красивых пальцев, сжимающих стекло бокала и без лишних покачиваний для раскрытия аромата подносящих к пухлым губам; сосредотачивается на картинах, завороженно выдыхая: — Я не знал, что ты так красиво рисуешь. — Любуйся, пока я добрый, — уже чуть живее произносит Хёнджин. Делает большой глоток и, сморщившись, опускается на мраморную плитку. Не до конца — на корточки, прижав бокал сложенными руками ко лбу. — Я так устал… Ты мне веришь? — Верю, — с пониманием кивает Феликс, сдерживая уже сотый за вечер порыв подойти и обнять. — У тебя есть ванная? — кивок. — Набрать? — ответом служит тихое «мгм», потерявшее несколько децибелов в локтях. Ванная у Хёнджина оказывается такой же, как и вся квартира — вычурной: просторная, светлая, с тремя видами подсветки под потолком и ванной размером с небольшую лодку. По краям — выстроенные хаотично флаконы, баночки-скляночки с маслами и солями. Всё дорогое, тяжёлое на вид, без кричащих этикеток — минималистичные шрифты, за которые люди платят лишний ноль в чеке. Феликс машинально читает названия, хмыкает про себя — и сам не бедствует, квартира у него небольшая, но удобная, и бренды он хорошо знает, балует себя половиной у Хёнджина имеющегося. Просто у Хёнджина это ощущается иначе. У него роскошь будто вместо крови по венам течёт, и потому у него всё это — как само собой разумеющееся, базовый минимум, необходимый для выживания. Феликс пускает воду, подбирая температуру, капает масло и какую-то жижу для пены — наугад, но щедро, наблюдая, как поверхность покрывается голубоватой пеной. Запах тёплый, успокаивающий — масло лавандовое, а в жиже смесь всевозможных трав. Феликс проверяет уровень, отвлекается на мысли, которые снова возвращают к кухне, наполненной рисунками Хёнджина. Рассмотреть бы потом подробнее, покопаться бы в смыслах, чтобы другие мысли не дай Бог не просочились. Одна вот очень настойчиво пытается — что Хёнджин мог сегодня разбиться в той аварии. Дверь скрипит — петли, похоже, никто не смазывал ещё с застройки. Хёнджин появляется без лишних слов, лишь покачивается на одной ноге немного, пока выпутывается из колош брюк. И даже так — пьяным и абсолютно выжатым — Хёнджин сохраняет свойственные ему грацию и непринуждённость. Ну, а действительно, чего они там друг у друга не видели? — Составишь компанию? — бросает он через плечо, уже переступая край ванны. — Я по утрам душ принимаю, — автоматически отвечает Феликс и тут же добавляет, будто оправдываясь, блядь: — Но могу потереть спину. Хёнджин усмехается, устраивается в воде, кивает на мочалку. Феликс берёт её, неловко становится только на секунду — потом уже чистая механика движений и мысли, которые, как назло, от картин на кухне очень далеко уходят. Мочалка скользит по плечам, по спине, пенит гель на груди. Гладкой — у Хёнджина, на удивление, во всех местах ноль волосни. Не замечал раньше, а вот нахуя сейчас заметил — непонятно. Пена собирается на гладкой коже, стекает по груди к бокам и исчезает в воде. Феликс смотрит на хёнджиново тело, и думает, что тот, наверное, много времени проводит в зале. Есть две категории мышц — для красоты и для силы. Вот у Хёнджина, судя по их твёрдости, как раз второе, пока Феликс ограничивается несистематичными тренировками с Ютуба. А ещё думает, что это вообще полный пиздец. Потому что ещё недавно между ними были только колкости, работа и спешный секс — чисто расслабить изголодавшееся по людскому теплу тело. Сейчас же он стоит в чужой ванной, аккуратно трёт мочалкой спину человека, который ему вроде как вообще никто — и при этом слишком много одновременно. Иначе почему так болезненно ноет за рёбрами, когда думается об аварии?.. Странным образом у них всё получается нормально только тогда, когда Феликс Хёнджину нужен. Не как шеф, не как игрушка-дрочилка для снятия напряжения, а вот так — молча, тепло, по-человечески. Эту мысль Феликс задвигает в дальний ящик, туда же, где лежат разговоры о чужом избегании и прочей беспокоящей его хуйне. Не сейчас, когда Хёнджин размеренно дышит, отпуская свои тревоги под давлением его рук. Каким боком, имея отдельное помещение для одежды, обещанная футболка и новенькие боксёры оказываются в спальне Хёнджина — Феликс в душе не ебёт, но всё равно покорно плетётся на второй этаж. Спальне уже не удивляется — на голову внезапно обрушивается столько усталости, что хочется уже поскорее переодеться в удобное и вырубиться хоть на полу, как покорный Бобик, которым он себя и ощущает. — Мне лень стелить в гостевой, поспишь тут? — спрашивает Хёнджин, зевая. Такой домашний с мокрыми волосами и шёлковым халатом на распаренное тело. Неужели этот человек — живое воплощение уюта — бесил Феликса последние полгода?.. — Так и скажи, что сам спать не хочешь, — подъёбывает Феликс, а сам уже заваливается на кровать. Встать бы потом с неё утром — ортопедические матрас и подушки, воздушное, хрустящее чистотой одеяло уже сейчас хочется себе одному и навсегда. Хёнджин хмыкает, молча устраиваясь рядом. Феликс быстро заводит будильник на самую срань, ставит на «не беспокоить» и бросает вслепую на тумбочку. Быть точнее — куда-то мимо неё, но это и неважно, потому что Хёнджин шуршит простынями и одеялами, подвигаясь ближе, и тычется холодным носом в шею. Тянет воздух под ухом, закидывает ещё спустя вечность секунд руку — туда, где от чего-то с привычного ритма срывается сердце. — Ты не против? — виноватый взгляд из-под спутанной чёлки, дыхание неровнее — запоздало осознаёт, что оказался слишком близко. Феликс не узнаёт его вообще, не может ведь этот комок тактильности и тепла, почему-то нуждающийся именно в нём, быть Хёнджином. Тем человеком, который смотрел на него с презрением и насмешкой. Вместо ответа Феликс просто тянется рукой, зарывает её в ещё влажных волосах, осторожно массируя у корней. Реакция не заставляет себя долго ждать: жар вдоха опаляет шею, сильные плечи расслабляются. Шорох постели, несколько неловких ерзаний — и Хёнджин оказывается близко так, будто под кожу забраться пытается. Дурак. Голову на грудь класть и не нужно, там мягкое и наивное сердце уже давно делит площадь лишь с тобой одним. Феликс лениво, по-сонному помогает устроиться удобнее, придерживая за голову и ощущая, как чужое тепло постепенно становится общим, как дыхание выравнивается, как этот странный, невозможный уют вытесняет тревожные мысли вместе со всеми отведёнными им ящичками. Ладонь продолжает медленно перебирать пряди, а Хёнджин ластится британским котом, которому наконец смогли угодить его плебеи-хозяева. Засыпать не хочется слишком отчаянно — утро наступит быстро, выкинув в холодную реальность. Если это сон, после которого он проснётся в своей квартире всё ещё презираемый Хёнджином, — можно, чтобы он никогда не заканчивался?..

***

Сон продолжается несколько недель — других логичных объяснений изменившемуся поведению Хёнджина не найти. Тот, конечно, всё ещё избегающий на работе, но не так, как раньше — скорее, чтобы коллектив не начал думать лишнего. Заходя в кабинет, Хёнджин больше не смотрит этим раздражающим взглядом, вместо него — тихоокеанский штиль и что-то всё больше напоминающее нежность. Что-то, что заставляет Феликса чувствовать себя так, будто ему снова пятнадцать — мозги плавятся до консистенции киселя, а в груди мотор локомотива вместо сердца. Мчится и сбивает всё по пути, не меньше минуты требуется, чтобы проморгаться и вернуться к теме их встречи. К слову, на работе они теперь видятся исключительно по делу. На место потрахушек приходит новое нечто, заставляющее испытывать больше, чем от выброса окситоцина. Машина Хёнджина отправляется в ремонт на неопределённый срок. За это хоть платить не нужно — виновником аварии официально признаётся другой водитель, а страховая фирмы, которой рейсовый автобус принадлежит, покрывает все расходы. И всё это не отменяет неудобного факта, что Хёнджину нужно как-то добираться домой. Тот сначала отмахивается, мол, маршрутки и метро, как в старые студенческие, но Феликс настаивает — и начинает подкидывать Хёнджина каждый вечер. Хотя «подкидывать» — слово неверное. Завозить, как персональный шофёр, — уже ближе к действительности, потому что район Хёнджина находится в абсолютно противоположной от его стороне. Феликс не жалуется, потому что смотреть, как Хёнджин неловко поджимает губы прежде чем выдать тихое «Останься» — лучшее, что вообще можно увидеть после долгого рабочего дня. Его недовольная рожа, мельтешащая в кабинете, пока Феликс заканчивает с делами, — тоже. Потрахушки, в общем-то, не переносятся даже в стены хёнджиновой квартиры — исчезают, будто они оказываются на той стадии знакомства, когда идут активное познание интересов друг друга и неловкость. Краснеть от какой-то херни, вроде внезапных объятий со спины, Феликс, правда, не особо рассчитывал. Или таять, когда Хёнджин долго-долго смотрит своим новым взглядом. Или… Боже, Феликс чувствует себя подростком в пубертате, когда даже чайник может заигрывающе подмигивать. Зато в квартире Хёнджина очень быстро появляются несколько феликсовых футболок, сменные трусы, зубная щётка и косметичка со всеми персонализированными под тип кожи мыльно-рыльными. Как и в квартире Феликса хёнджиновы, потому что в какой-то момент решают чередоваться. Говорить с Хёнджином, когда тот не старается уколоть каждым словом, — интересно и доставляет сплошное удовольствие. Болтают зачастую много, но никогда не произносят важного. Может, у Хёнджина и нет этого «важного», а вот у Феликса, привыкшего во всём искать подвох, уже целая свалка из невысказанного в глотке. Что-то растекается неопознанной жижей, выжигая стенки глотки перед сном. Что-то колется неприятно в груди. Но не вываливается — ждёт сожжения или возможности проскользнуть наружу. Когда Феликс не засиживается допоздна на работе, смотрят фильмы — вдвойне дольше, чем полагается, потому что с Хёнджином невозможно что-то просто посмотреть. Он именно из тех обычно нервирующих людей, которые комментируют каждую значимую по их мнению деталь и рассказывают ещё какие-то личные истории, проводя параллели. Феликса это не бесит — болтовня успокаивает, утрамбовывает свалку в глотке и убаюкивает. А потом Хёнджин, посмотревший сотню аниме и Наруто с Ван Пис, выпаливает, что так и не добрался до Атаки Титанов. И когда они всё-таки начинают её, там уже Феликс трещит без умолку: «Вот у него пар из башки идёт, запомни», «Видишь, тот чувак у стены стоит? Его тоже запомни», «Вот эта милая блондинка очень важна для сюжета, не забудь про неё». В одну субботу выбираются вместе в любимый музей Хёнджина — тот в искусстве разбирается всё же лучше, умудряясь найти в абстракциях смыслы, которые даже сам творец вряд ли закладывал. Свиданием свою вылазку не называют — «Я черпал вдохновение для своих картин отсюда, поэтому, если тебе это вдруг интересно, можем съездить». За ручки не держатся, сопливой хуйнёй не страдают, а Феликсу во время их неофициального свидания так хорошо становится, будто он снова просто подросток, не несущий ответственность за целую фирму и работающих на неё людей. Потому что Хёнджин стоит близко, рассказывает увлечённо и живо, бегает глазами от картин до Феликса, убеждаясь, что он действительно слушает, и выглядит в этот момент максимально открытым и искренним. Сон, каким бы сказочным он ни был, длится лишь несколько недель, — потом Феликса без предупреждения бросают в ледяную воду, почти заставляя вернуться к истокам. Происходит это в понедельник — день, когда Субин не выходит на работу по причине… увольнения. Такие дела обязательному оглашению не подлежат. Если человек постоянно врёт о здоровье и семье, не выходя на работу, и не справляется с обязанностями — его увольняют и начинают подыскивать замену. Так Феликс и поступает, из-за неофициального свидания не успев предупредить Хёнджина. Наверное, так делать не стоит, если человек, которым ты дорожишь, хорошо ладит с уволенным сотрудником. Наверное, нужно сказать сразу, в спокойной атмосфере обсудив причины для такого решения. Наверно… к сожалению, варианты он перебирает уже тогда, когда Хёнджин оказывается в его кабинете и, бросив папку на стол, произносит сухо: — Привет, — не смотрит в глаза, опирается ладонями о край исцарапанного стола. — Субина больше нет. — Да, — Феликс кивает, а по сердцу будто смычком водят — нашёл себе, блядь, скрипку, музыкант великий. — Я собирался с тобой поговорить. — О чём? — усмешка выходит кривой. — О том, что если человек не нравится — его можно просто уволить? — Это не так. — А как тогда? — Хёнджин наконец поднимает взгляд — холодный и острый, тот, который Феликс на себе не чувствовал уже давно. — Он мог пропустить пару дней, но тогда брал работу на дом. Или тебе не понравилось, что он спорил на планёрках? — Хёнджин, послушай… — Или дело в том, что он не умеет держать язык за зубами? — перебивает тот. — Потому что если так, я могу сразу написать заявление. Чтобы не тянуть. — Ты сейчас несёшь чушь и ведёшь себя хуже трёхлетки в кризисе, — резко выдыхает Феликс. — Это было решение по работе, и не тебе оспаривать его. — Конечно, — кивает Хёнджин. — Ты же шеф. Феликс встаёт, обходит стол, но Хёнджин уже отступает на шаг, будто между ними снова появляется невидимая стена. — Мне нужно было твоё благословение получить, чтобы его уволить? Да, я шеф, и в этой фирме я решаю, кого увольнять, а кого — оставлять. Моё решение было объективным и ничего общего с тем, что ты себе напридумывал, не имеет. Хёнджин будто не слышит. — Я не собираюсь быть следующим. Предупреждать не надо. — Хёнджин. — Не утруждайся, шеф. Он разворачивается и выходит, оставляя после себя только пробирающее до самых костей раздражение и мысль: «Какой же долбоёб». Навыдумывал с ровного места херни, вывалил всё, не дожидаясь объяснений, и обиделся, как маленький ребёнок. Не докажешь же ничего, потому что даже сказать не даёт. И… неужели какой-то там Субин, с которым он хорошо ладил в рамках офиса и корпоративов, действительно стоит его, Феликса, нервов?.. Остаток дня Феликс невольно косит под голодного, запертого в клетке цербера. Секретарша, благо, давно прокачала инстинкт самосохранения до того уровня, чтобы уведомлять лишь о действительно важных вещах и молчаливо пополнять керамического кота кофе. Пора бы премию бедолаге выдать, каждый раз порог переступает так, будто проверяет, успела ли нажать на кнопку сохранения прогресса. Весь день после этого, понятное дело, идёт по пизде. Феликсу приходится прилагать титанические усилия, чтобы продолжать делать то что должен. Подписывает нужные бумаги, проверяет почту — что-то в спам, что-то секретарше, на особо важные сообщения приходится отвечать самостоятельно, — а внутри снова и снова прокручивает утренний разговор, будто пластинку заело. Особенно мерзко от контраста — ещё в субботу Хёнджин стоял рядом в музее говорил про мазки и смыслы, смотрел так, будто Феликс единственный человек в зале, а уже сегодня — в хуедельник — в его голосе снова этот холод, эта готовность обороняться от удара, которого никто не собирался наносить. Мысли липкие, неприятные. Где он проебался? Что пошло не так? Что с ним, чёрт возьми, не так? Почему всем всегда так похуй на его чувства? На его противно мягкое сердце, всё больше смахивающее на сгнивший растоптанный банан. На его душевное равновесие, которое с этими контрактами и бухгалтершей и так очень пошатнулось. Нельзя было отложить свою злость хотя бы на вечер, чтобы не пересирать день? Под вечер офис постепенно вымирает — хлопают двери, лифты выпускают уставших работников на свободу, секретарша, пожелав «хорошего вечера», исчезает последней. Феликс уже почти смиряется с тем, что останется наедине со своей злостью и керамическим котом, когда дверь кабинета тихо открывается. На пороге снова Хёнджин — без дерзости, с виноватым выражением лица и опущенными плечами (что за дурацкая привычка сутулиться вообще?). Выглядит, как щенок сходивший мимо пелёнки и разнёсший это всё по квартире. Вроде и прибить охота, а вроде и сил злиться уже нет, потому что не впервые же. Хёнджин подходит осторожно к столу, расправляет руки по швам и сутулится ещё сильнее — гляди, сложится пополам. Феликс захлопывает ноутбук, складывает руки в замок и смотрит пристально в глаза, в которых мелькает что-то отдалённо похожее на совесть. Зрительный контакт с Хёнджином — штука невыносимая, первым обычно не выдерживает именно Феликс. Но сейчас он смотрит пристально и серьёзно, стоит мыслями твёрдо на своём, и слышит спустя вечность наконец: — Я правда вёл себя как трёхлетка в кризисе. О боже, это действительно Хван Хёнджин перед ним? Тот Хван Хёнджин, который ворвался с утра ураганом истерики, ни за что так о своей персоне даже завуалированно не выразился бы — «усрусь, но не покорюсь» у него принцип. — И я готов послушать о том, почему ты уволил Субина, — глаза, видно, так и норовят под лоб залезть, но Хёнджин сдерживается изо всех сил. — И больше ничего не хочешь сказать? — Прости. — Ты извиняешься или одолжение мне делаешь? — от попыток задержать глаза на месте у Хёнджина почти сводит лицо судорогой — даже полуслепым глазам заметно, как у того гуляют желваки. — Я поступил по-свински, когда налетел на тебя с обвинениями, даже не дав высказаться. Это была очень глупая причина для ссоры. Мне очень жаль, что я пересрал тебе день. Прости меня. Пожалуйста. Поехали домой. — Так бы и сказал, что общественным транспортом ехать не хочешь, — вымученно улыбается Феликс и, расцепив замок рук, поднимается, наконец, с места. Хёнджин в ответ поджимает губы и смотрит слишком серьёзно и сконцентрировано, будто вот-вот расхныкается. — Иди сюда, — Феликс приглашающе разводит руки, точно перед дитём малым — злишься, что сделал хуйню, но твоё же, родное. Хёнджин, как нашкодившему дитяти и полагается, ныряет в кольцо рук, опуская голову на плечо. — Ну так, что с Субином? — выдыхает он спустя вечность, разрушая комфортную идиллию момента. — Во-первых, Субин — пиздун обыкновенный. Каждую неделю у него как не понос, то золотуха. Один раз — случайность, два раза — совпадение, три — закономерность. А он даже не три, а триста раз за прошлый квартал отсутствовал. Во-вторых, несоблюдение субординации на планёрках. Да, у вас обоих острый язык. Только ты умеешь подбирать выражения, а он — нет. Оскорбления начальства недопустимы. В-третьих, да, он брал работу на дом, но проёбывался по всем срокам. И если второй пункт для тебя не такой весомый, то здесь как будто и первого должно было хватить. — Он говорил, что наполовину на удалёнке. — Пиздун обыкновенный, — Феликс тяжело вздыхает, пожав плечами. Повисает молчание. Хёнджин мерно сопит над ухом, сжимает руки на талии, а у Феликса вся эта свалка в горле из невысказанного всё равно по швам трещит. Жарево объятий сжигать весь этот мусор не спешит, он же только и пополняется — сердце топчет колёсами десятка мусоровозов, движущихся в направлении огромного комка, скопленного за всё время знакомства с Хёнджином. — Есть что-то, что тебя раздражает, — не выдерживает Феликс. — У всех есть что-то, что их раздражает, — не понимающе парирует Хёнджин. — Я имею в виду… в моём поведении. Во мне. Есть то, что раздражает тебя, — Феликс старается всю эту свалку ладошками придержать — если выпадает, то хотя бы пусть по чуть-чуть. — Не бери в голову, это не что-то… — Нет, я буду брать в голову, Хёнджин, — настойчиво перебивает Феликс. — С самого первого дня во мне — в моём поведении — было что-то, что тебя раздражает. — Я же уже извинился, Ликси. Если бы Феликс знал гения, вручившего Хёнджину такой опасный инструмент влияния, давно бы руки поотрывал. Нельзя так, это запрещённый приём… — Дело не в извинении. Я ценю то, что ты признаешь, что ведёшь себя порой как свинья. Но мне важно понять, почему ты себя так ведёшь… — Ты так в каждом козле копаешься? — Если продолжишь перебивать, я тебя ударю. И я бы на твоём месте не рисковал своей смазливой рожей, потому что у меня чёрный пояс по тхэквондо, если ты забыл. — Прости. — И если продолжишь извиняться, не понимая, за что, я точно тебе пропишу, — Феликс тяжело вздыхает, всё ещё пытаясь отойти от этого «Ликси», прозвучавшего уже в третий раз за последние недели. — Нет, я так допрашиваю не каждого. Потому что в основном, если человек ведёт себя как свинья, значит, он и есть свинья — и здесь не с чем разбираться. Тебя же что-то провоцирует на такое поведение, как будто что-то тебя триггерит. Это что-то связанное с работой, но я не могу понять, что именно. Поэтому я тебя и спрашиваю: Хёнджин, что тебя раздражает? — Мне сложно говорить о своих чувствах, — Хёнджин теребит складки рубашки на талии, явно нервничая. — Дай время сформулировать мысль. — Мы никуда не спешим, Хёнджин. Тебе не обязательно отвечать прямо сейчас. Просто если мы… Феликс запинается, вдруг осознавая, что они до этого даже не обсуждали статус своих отношений. Почти прописались друг у друга, за месяц до этого успев переебаться во всех возможных позах — и так нихера не обсудили. Играются во взрослых, пока на самом деле являются подростками, не умеющими в коммуникацию. Что там Феликс раньше говорил? Что коммуникацию любит? Она его, очевидно, нет — невзаимная любовь, нервный срыв, клиника. Господи, нужно просто собраться, взять свои яйца в кулак, как на встречах с партнёрами, и сказать как есть! — … пытаемся от яростного траханья перейти к чему-то адекватному, то нам нужно быть максимально открытыми в своих чувствах. Или как минимум понимать их, — поаплодируйте большому-маленькому мальчику, он смог! — Я понял, о чём ты, — Хёнджин тяжело вздыхает, словно собираясь с силами. — Я тебе сейчас не назову что-то конкретное. Надеюсь, что ты хоть что-то поймёшь. — Я всё пойму — ты главное постарайся, — Феликс подбадривающе улыбается куда-то в шею, хотя самого начинает потряхивать и косить от волнения и накопившейся усталости. — Я хорошо ладил с твоим отцом, поэтому он был для меня максимально понятен. За всё время работы с ним я хорошо понимал, чем он руководствуется, принимая то или иное решение. За его плечами много лет опыта, поэтому я ни разу не ставил эти решения под сомнение. Просто не подумал бы, ведь он — старше и опытнее меня. Когда же пришёл ты… Я испугался. Да, это будет правильное слово — испугался, — Хёнджин замолкает, словно примеряясь к нему языком — налезет ли снова?.. — Я испугался неизвестности. Вторая причина, это, наверное, твой социальный статус. Ты родился в богатой семье и, будучи младше меня, уже руководишь целой фирмой. У меня сразу все эти стереотипы вспыхнули, знаешь? Избалованный мальчик, а на деле с точностью да наоборот оказалось, — хмыкает невесело. — И я не люблю резких перемен, а смена начальника — это пиздец какая резкая перемена. Моя вина, что я взболтнул лишнего на первой планёрке. — Абсолютно полностью твоя, — кивает Феликс, пытаясь срубить последние корни той обиды, начавшей разрастаться в первый день. — Не говори так… — воет Хёнджин, и Феликс поглаживает его по волосам, посмеиваясь. Королева драмы в теле успешного архитектора тянет громко воздух над ухом. — В общем… это было логично, что тебя это сильно заденет и ты начнёшь доказывать свою значимость. Я бы на твоём месте делал так же. Но меня это бесило только сильнее, потому что у меня просто не стыковалось между собой — младший, а выёбывается в сто крат больше, чем батя. — А трахал ты меня, чтобы унизить, да? — слова скатываются с языка легко, потому что Феликс как будто ощущал это фибрами души с самого начала. — И да, и нет. Я обещаю поднять эту тему снова, когда будет подходящее нам обоим время, хорошо? — Феликс кивает. — Сейчас я хочу хотя бы закончить с сегодняшним инцидентом, раз мы уже начали. Субин работал в этой фирме дольше, чем я — его увольнение показалось мне спонтанным. Ничего же не обещало беды, думал я. И поэтому я… я немного испугался, опять. — Ты испугался, что я могу уволить и тебя? — Частично, да. Я всё ещё не до конца понимаю, чего от тебя ожидать. Но точно знаю, что для твоих решений имеются весомые причины — теперь, — Хёнджин, наконец, выдыхает, давая понять, что это всё, что ему важно было сказать. — Я понимаю твой страх. И это не то, что я не должен брать в голову. — Но я не хочу, чтобы все эти «а как лучше сказать?», «а это не заденет?», «а стоит ли?» — а ты будешь так думать, я уверен — ебало тебе мозги двадцать четыре на семь. — Не будет, если ты перестанешь избегать и научишься говорить сразу и прямо. А я просто теперь лучше понимаю, почему ты себя так вёл. — Мне нужно переварить этот разговор, — вымученно смеётся Хёнджин, нехотя отстраняясь. Руки задерживаются на плечах, неспешно разминая забитые мышцы. Феликс понурит голову, мычит блаженно. — А тебе нужно что-то переварить в желудке. Весь день же впроголодь? — У меня остались некоторые дела. Дай мне полчаса всё уладить, а потом можем поехать ко мне и что-то приготовить. — Давай просто пиццу и Атаку Титанов, а?

***

Хёнджин своего обещания придерживается и к разговору возвращается спустя несколько дней. Время, правда, выбирает, как обычно, — херовое, но Феликс давно смирился с тем, что чувство такта у него либо атрофировано, либо никогда и не формировалось. Они едут по ночному городу, когда от переработки уже тянет глаза выковырять и положить на приборную панель, и между редкими фарами распутывают клубки мыслей. Хёнджин неожиданно честный — до неприятного. Говорит, что не думал, будто его подъёбы могут зацепить так глубоко; что запал ещё в первый день, но не мог признать этого даже про себя — принцип «усрусь, но не покорюсь», помним, — и потому привычно сублимировал всё в секс. Контакт вроде бы есть, тела сходятся, а на выходе — ноль обязательств и иллюзия контроля. После этого разговора Феликс вдруг ясно видит, какой Хёнджин на самом деле трусишка. Боится неизвестности, боится перемен, боится привязаться и, как следствие, боится отношений — целый букет, аккуратно перевязанный самоуверенностью. Будто Феликс укусит. Самую ценную часть тела он уже держал во рту — и ничего, вроде бы на месте осталась. Хотя, судя по затишью после разговора и по тому, как Хёнджин осторожно соглашается попробовать встречаться, всё-таки не совсем. Отсутствие секса в их свежеиспечённых отношениях кажется наименее серьёзной проблемой из возможных, но Феликс всё равно методично выедает себе мозги чайной ложечкой. Раньше инициатором всегда был Хёнджин, но и у Феликса с этим никогда проблем не наблюдалось. Он, в конце концов, взрослый мужик, а не подросток, который хихикает с многочленов на алгебре. Хочешь любимого человека — либо лезь с настойчивыми поцелуями, либо открывай рот и говори прямо. В этом нет ничего постыдного. Феликс и не стыдится: вполуха слушает хёнджинову болтовню, а сам уже мысленно седлает его бёдра, прижимается пахом к паху, выстраивает траекторию. И когда желание заткнуть эти пухлые губы поцелуем доходит до пика… он, блядь, просто отходит в туалет подрочить. Ну не пиздец ли? Феликсу ещё никогда, находясь в отношениях, не приходилось так много дрочить. В смысле — себе самому. Потому что между ними снова барьер, и материал у него до смешного очевидный: неприятные ассоциации, страхи и ещё ворох херни, с которой нормальные люди ходят на терапию. Только у них на терапию времени нет — Феликсу скоро за часы законного отдыха на ножах пиздиться придётся. Звонки и обязательства достают даже дома, в официально нерабочее время. Один такой звонок прилетает как раз в момент, когда спустя две недели неловкости их постельные дела наконец начинают подавать признаки жизни. Чужая голова приятно тяжелит плечо, Эрен орёт на титанов, а Феликс уже как двадцать минут не следит за сюжетом — ему можно, пересматривает же. Затёкшая от максимально неудобного положения рука гладит волнистые волосы у корней, ведя по линиям роста, а взгляд будто намертво припаян — к поджатым от сюжетного напряжения губам. Насколько это херовый момент — когда у главного героя ментал брейкдаун — поцеловать своего парня? Феликсу кажется, что просто идеальный, потому что Хёнджин зыркает из-под чёлки в ответ. Нечего там у меня рассматривать, следи лучше за сюжетом — сказал бы Феликс, но это и так последняя серия сезона, всё самое важное уже известно, а желание впиться в пухлые губы перевешивает любовь к аниме. И вот пока Феликс думает, втыкая как тупая рыба из мемов перед собой, Хёнджин отстраняется, ставит аниме на паузу и поворачивается к нему. На щеках — гранатовый гренальдин, а в уголках губ мёрзнет, подрагивая, усмешка — так и не заходит в отведённое ей место. Взгляд тонет в нежности, хотя Феликс там и целиком утопиться не прочь. А в следующую секунду Хёнджин поддаётся вперёд, оставляя смазанный след поцелуя. Феликс мнётся в этой паузе секунды три, только чтобы запомнить это выражение Хёнджина в деталях — темень глаз мечется, как неприкаянная, крылья носа раздуваются в попытках дышать размеренно. Отвечает с напором — вдавливается в тяжело вздымающуюся грудь своею, сжимает в ладонях гладкость пунцовых щёк и сдавленно мычит от облегчения. Ноутбук сметается коленом куда-то в сторону, от греха подальше, так сказать, а чашечки уже продавливают матрас — усаживается удобнее, чтобы ближе, теплее, сильнее. Губы мнут чужие так, как давно хотелось и представлялось во время «туалетных» пауз: жадно, без разведки. Сначала причмокивание, медленное, тягучее, потом — осторожно, проверяя границы на прочность, вмешивается язык, и Хёнджин отзывается сразу, будто только этого и ждал. По телу растекается статическое — от затылка по позвоночнику вниз, в живот, в слабеющие бёдра и колени, бьёт током в местах соприкосновения, и Феликс теряется в этом ощущении. Точно в лесистую темень забрёл — дорога назад стирается из встроенного в башку навигатора, деревья укрыты моховыми коврами со всех сторон, а ночные звёзды сливаются в приход новичка ЛСД. Неужели от одного поцелуя может быть так? Не от секса, не от прикосновений ниже пояса, а просто от того, что тебя целуют и целуют правильно, без головы, но с чувством, будто мир сужается до них двоих. Феликс даже не замечает, в какой момент оказывается сверху — просто садится Хёнджину на бёдра, притираясь сквозь домашние спортивки пахом к паху, выбивает воздух из лёгких и чужой стон в поцелуй. Красивые руки тут же находят подходящее им место, но не упокоеваются — приспускают резинку спортивок, сжимают уверенно тазовые косточки, опускаясь на задницу. Лёгкий подначивающий хлопок заставляет заелозить сильнее — почувствовать чужое возбуждение своим полувставшим членом. Феликс стонет низко и тонет в этом хвате, в жаре между их телами, в поцелуе — тягучем и глубоком, — потому что это всё наваждение какое-то. Волна челюсти для адреналинового торчка. И именно в этот момент — максимально, блядь, неподходящий — раздаётся звонок рабочего телефона (разве он не поставил его на беззвучный?). Неожиданно резкий, раздражающе громкий, из той реальности, где Феликс — шеф, ответственность и бесконечные обязательства. Мир трескается, потому что первый опыт с Хёнджином — каким бы охуенным он ни был — повторять не хочется. Ему для адреналинового выброса и поцелуев хватает, как можно заметить. Феликс утыкается лбом Хёнджину в плечо, смеётся истерически и воет: — Да блядь… Звонят, кстати, из другой фирмы по абсолютно неважному поводу. Будто мало было того банкета, где Феликс, будучи расстраханным и потерянным в пространстве, ещё несколько часов поддерживал дружеские беседы. Он выбирается на балкон, курит нервно сигарету, пытаясь угомонить бурлящую кровь в жилах, хотя в первую очередь стоило угомонить хотя бы член. А когда возвращается в квартиру, настрой уже сбивается, и они просто приступают к просмотру третьего сезона. Даже в туалет выйти не хочется, зато в окно — очень сильно. Весь прогресс теряется, потому что Феликс, в отличие от смышлёной секретарши, кнопку сохранения нажать не успел. Следующие дни тянутся привычно спокойно и неловко, а нового подходящего момента не находится — кто-то из них обязательно вырубается уже на середине первой серии. Но в пятницу, когда, казалось было бы, усталость должна достичь своего пика, Феликсу спать почему-то не хочется. Хёнджин — тёплый, всё ещё чуть влажный после душа, — лежит рядом и дышит слишком неровно, почти раздражающе. Не спит же, придуривается. О чём думает, интересно?.. Феликс вот точно ни о чём приличном. Одеяло давит и жарит, как литосферная плита, а внизу живота и вовсе расплавленные горные породы — всё от воспоминаний о том ни на что не похожем поцелуе. Невинная робость инициативы, сдавленный стон в губы, хлопок размашистой руки по заднице. Ох, ощутить бы это снова, но уже без спортивок и боксеров, чтобы до красных пятен и цветения гортензий — такая себе временная татуировка. — Ты весь горишь, — с хрипотцой выдыхает Хёнджин, поворачиваясь на бок и заглядывая с искренним беспокойством в глаза. — Простыл? Тобою простыл ответить хочется, потому что это действительно ощущается как что-то нездоровое. Но Феликс лишь качает головой и просит жалостливо: — Обними меня покрепче. Хёнджин не переспрашивает — улыбается нежно и просто тянет к себе, укутывая сразу всем телом, руками, теплом, тихим человеческим присутствием. Феликса начинает плющить почти физически — тяжесть поджаривающего одеяла сминает мягкое сердце до состояния пюре, перекрывает краники дыхания, будто он какой-то кусок колбасы в сэндвиче из двух литосферных плит, ей-богу. Лоб утыкается куда-то под подбородок, колено вклинивается между бёдер, холодная ладонь ложится на спину. Осторожно, малыш, лёд имеет свойство плавиться при жаре, а Феликс сейчас точно похуже асфальта в солнцепёк. Уровень тактильности зашкаливает — такого обозначения старик Рихтер в свой график добавить не успел. Кожа к коже, дыхание в унисон, чужое сердце где-то совсем близко — сила сотни землетрясений, ибо Феликса трясёт и бросает в пот. И когда он думает, что скоро пройдёт и они, как всегда, просто уснут, Хёнджин зачем-то проезжается губами по шее. Без намерения, будто случайно даже, но Феликса феном в ванную кидает. Короткое замыкание, искры — дыхание застревает в глотке, вдох получается долгим и протяжным, с тихим присвистом в конце. Хёнджин улыбается в чувствительную кожу и продолжает — медленно, но с каждым поцелуем всё настойчивее. Прикусывает у яремной впадины, вбирает осторожно в рот, и, не встречая сопротивления, оставляет горячую дорожку из десятка таких поцелуев до острия ключицы. Феликс подставляется, запрокидывает голову, открываясь и позволяя делать всё, что заблагорассудится — самый сезон для водолазок. Широкие ладони скользят ниже, выше, оглаживают всё, до чего дотягиваются, задевают затвердевшие соски — и на дно брюшины будто лавина скатывается. Хотя, судя по жару, — лава вулкана Везувий. Дыхание становится всё более неровным, хриплым, как у старого заядлого курильщика после подъёма на пятый этаж, и от этого только хуже. Или лучше. Или всё сразу, потому что Хёнджина это, очевидно, заводит ещё сильнее, заставляя увеличивать напор. Феликс тянется за поцелуем, и в этот момент будто срывается в пропасть — в голове пусто, ни одной связной мысли, только ощущение свободного падения и адреналин. Он смотрит в затянутые поволокой желания глаза и басит хрипло, почти умоляюще: — Пожалуйста, Джинни, — поцелуй пёрышком щекочет чужой нос — Хёнджин мило морщится. — Ты такой красивый, когда просишь, — беззлобное, искреннее восхищение, а у Феликса и без того красные уши уже на вареную свёклу косят. Хёнджин скидывает одеяло куда-то за периметр кровати, оставаясь валяться там внешней прямой. Задачка со звёздочкой: прямая за пределом прямоугольника — два метра в длину, вычислите, смогут ли потрахаться два дурака, прилегающие к площади фигуры. — Закрой рот. — Даже не подумаю. Хёнджин ухмыляется и давит рукой на грудь, укладывая на спину; сползает к ногам, помогая стянуть промокшее от предэякулята и испарины бельё. Давно вставший член звучно ударяется о напряжённый живот, сильные руки раздвигают отнимающиеся бёдра. Хёнджин устраивается между, собирает впопыхах волосы и окольцовывает крепким хватом у основания. — Только если ты заткнёшь, — и мажет языком по подвздошной кости, ведя линией абстрактного рисунка к члену. Феликсу хотелось заскулить ещё на том этапе, когда полуголый Хёнджин собирал волосы — мышцы рук гуляли под кожей, перекатываясь шарами боулинга слишком сексуально. И он скулит, когда Хёнджин, глядя неотрывно в глаза, мажет губами по головке. Сипит низко, впиваясь ногтями в жилистые плечи: — Не нужно, я… — позорно кончу тебе в рот он не договаривает, потому что Хёнджин перемещает его руку себе на лоб, как бы прося придержать мешающуюся чёлку, и принимает член до средины. Во рту жарко и мокро, тесно и правильно — как в раю и чистилище одновременно. Шершавый язык поджимается, щёки втягиваются, создавая эффект вакуума. Феликс громко охает, мечется головой по подушке и чуть вскидывается бёдрами, проскальзывая глубже, почти по самые яйца. Хёнджин тянет носом воздух у лобка и заметно расслабляется — точно пригревшийся под солнцем котяра. Феликс, наоборот, расслабиться не может вообще — не когда Хёнджин ритмично двигает головой, глядя при этом настолько лениво, будто мороженое на морском берегу полизывает. Боже, да ему же нравится! — осознаёт Феликс, прислушиваясь к блаженному мычанию. За раскрытыми губами не удерживаются стоны, когда головка тычется в заднюю стенку горла. Одна рука комкает и крутит наволочку, вторая — перебирает влажные пряди чёлки, совсем чуть-чуть надавливая на голову. На дне брюшины плещется магма и сворачивается бантиком желудок. И когда Хёнджин — Хёнджин, так ни разу себя и не коснувшийся, наслаждающийся процессом, как бросающий сигаретой в ломку, — сжимает бедро, голос срывается на откровенное хныканье: — Шлёпни… — дыхание застревает в груди — слишком много на неё сейчас давит. — Шлёпни, Хён… — реплика обрывается громким хлопком, чужие пальцы сжимают кожу, как игрушку антистресс — собственное А-ах ввинчивает раскалённую спираль внизу живота. — Хён-джин… иди ко мне, — ладони вслепую нашаривают втянутые щёки, обволакивающие его член теплом, и тянут к себе. Холод бьёт неприятно по истекающему члену, губы находят чужие — собственный вкус чуть горчит на корне языка, пока Хёнджин буквально вылизывает его рот. Не яростно, как раньше, но с нескрываемым желанием и напором. Смазка и презервативы находятся в ящичке прикроватной тумбы. Хёнджин подкладывает бережно под поясницу подушку, сползает в ноги, снова устраиваясь между подрагивающих бёдер, и выдыхает в бархат кожи: — Скажешь, если станет дискомфортно, — совсем выбивающаяся из прежней сексуальной рутины забота. Как признание в любви и неподдельное желание эту любовь показать. Как сброшенное оружие и ты можешь довериться мне, я не обижу, я не хочу зла. На Феликса накатывает от этой нежности, и силы находятся только на то, чтобы кивнуть. Разогретая в ладони смазка чуть холодит промежность, указательный палец легко проскальзывает внутрь — что греха таить, Феликс готовился, растягивал себя в душе, вспоминая, как хорошо на месте его пальцев ощущался хёнджинов член. Хёнджин добавляет смазки и проталкивает второй палец — медленно, осторожно, внимательно наблюдая за реакциями. Феликс жмурится, поджимая пальцы на ногах, и концентрируется полностью на ощущениях: правая Хёнджина водит неспешно по длине члена, скорее грея, чем надрачивая, пока пальцы неторопливо входят до костяшек и чуть раздвигают стенки в стороны. Горячие губы оставляют несколько поцелуев на коленной чашечке, щека протирается к коже — изголодался небось по ласке, ластится животным, обрётшим хозяина. — М-можешь добавить т-ретий, — дрожащим голосом просит Феликс, обращаясь к потолку, а Хёнджин командует по-доброму серьёзно: — Смотри на меня, когда говоришь. «Будто это так легко, когда глаза к извилинам в гости просятся» — хочется съязвить, да только Хёнджин по старой привычке не даёт: вводит третий палец уже быстрее и подгибает ровно в той точке, где выпирает чувствительный бугорок простаты. Феликса буквально подкидывает на простынях, хныканье с капризным ещё смешивается в температурный бред вместе со слишком смущающими попытками установить зрительный контакт. Хёнджин двигается размеренно, с чувством ритма. Каждый толчок пальцев отзывается где-то глубоко, растекается тягучей негой в мышцах — те уже сводит от удовольствия, лежать на месте невозможно: бёдра ищут опору, спина прогибается, ладони мнут наволочку, а поджатые пальцы на ногах покусывает удовольствие. Оно подкрадывается, расползается под кожей щекочущими лапками пауков, цепляется за нервы и тянет в пропасть, вынуждая метаться по постели на грани с безумством. — Ты такой красивый, — тихо говорит Хёнджин, и в голосе не пошлость, а нежность, распаляющая смущение. — Мой хороший, — поцелуи-бабочки на коленной чашечке. Феликс хрипло смеётся сквозь выдох, пряча лицо предплечьем, но взгляд всё равно срывается к Хёнджину — и тонет в карие радужке, наполненной до отказа обожанием. От этих слов возбуждение только усиливается, становится тесно и горячо в собственной шкуре. Хёнджин не торопится, но двигается достаточно быстро — хлюпанье смазки отбивает набатом в ушах. Иногда меняет угол, замирая нарочно, доводя до дрожи этим ожиданием. Феликс понимает, что близко, раньше, чем успевает в полной мере ощутить: мир сужается до ощущений, дыхание сбивается окончательно, свистит чайником на выдохах, бёдра пытаются насадиться на пальцы плотнее. Он с трудом находит голос, цепляется за плечо Хёнджина и почти шёпотом выдыхает сбивчивое: — Подожди… пожалуйста… Хёнджин резко замирает, давая пару секунд прийти в себя, и вытаскивает пальцы. Облизывает их, звучно причмокивая, и припадает губами к внутренней стороне бедра. — Прости, — Хёнджин кусает, сразу зализывая, чувствительный шёлк, и Феликс, думая, что он именно об этом, выдыхает хриплое: — За что? — за такое ведь не извиняются. — За то, что я такой идиот. Феликс впервые находит силы по-нормальному взглянуть на Хёнджина — и замечает, каким серьезным становится его лицо: губы виновато поджаты, брови падают к переносице и челюстно-лицевые чуть ли не сводит судорогой от… Запоздало до него доходит, что от попыток совладать с эмоциями. — За всё, что говорил тебе. Это было так глупо, как я к тебе относился, даже тот случай с Субином… Ты такой добрый и искренний, старательный, а я… — Хёнджин шмыгает звучно носом и падает лицом в напряжённый живот — кожу опаляет кипятком слез. — Я всё время недооценивал тебя. Прости. Феликс гладит его, как щенка нерадивого, за ухом, и шепчет с улыбкой успокаивающее: — Всё хорошо. Я давно не обижаюсь, Джинни. — Откуда в тебе столько тепла? Почему мне? — в голосе — искреннее непонимание. Какой же дурак! Феликс усмехается снисходительно, ведёт пальцами по линии роста волос и говорит спокойно: — Потому что я люблю тебя. И не даёт больше ничего сказать — тянет к себе за щёки, впечатывая поцелуй так, будто этим можно перекрыть все старые трещины разом. Губы сталкиваются охотно и жадно, с тихим выдохом между, с привкусом соли, и Хёнджин сначала замирает, а потом отвечает — отчаянно, цепляясь пальцами за волосы, будто боится (так в его стиле), что если отпустит хоть на секунду, Феликс встанет и уйдёт. Из своей же квартиры. Не дурак ли? Феликс лишь целует глубоко, уверенно, вкладывая в это я принимаю тебя и я никуда не уйду, пальцы скользят по лопаткам, удерживая, прижимая ближе, пока мир сужается до этого поцелуя — до тепла губ и содрогающихся касаний, которые больше не про страсть, а про дом. — Не против в коленно-локтевой? — растроганный взгляд считает веснушки, нос мажет по щеке телёнком — и Хёнджин отстраняется, освобождая пространство. Лоб утыкается в комканую наволочку, истекающий предсеменем член бьётся о простыни, а где-то над ухом шуршит упаковка презерватива. Хёнджин, до этого сконцентрированный лишь на удовольствии Феликса, стягивает где-то сзади бельё и раскатывает презерватив по длине. Низкий стон мурашит затылок, бёдра вскидываются всё более просяще. На ложбинку между ягодицами падает холод смазки, стекающий к промежности, Хёнджин ведёт ладонью по линии позвоночника — и входит, вращающими движениями загоняя до основания. Феликс скулит в подушку, впивается ногтями в наволочку и прогибается в пояснице. Хёнджин просовывает руку под живот, удерживая. — Порядок? — сиплым дыханием и дрожащим голосом по взмокшей спине — едва ли сдерживается, чтобы не задвигаться в бешеном, привычном ему темпе. — Хватит болтать, а то… — собственный низкий хрип прерывается плавным толчком — Хёнджин, выйдя почти полностью, проезжается головкой по простате и заполняет его целиком. Подрагивающие колени разъезжаются в стороны, сильная рука накрывает с размахом ягодицу — лёгкое покалывание на нежной коже приятно дополняет плавное движение внутри. Феликс хнычет в подушку, закусывает губу до крови и оттопыривает зад, чтобы ближе, ближе, ближе. Хёнджин наваливается на него, придерживая за живот и тазобедренную косточку, всасывает кожу под линией роста волос. От сменившегося угла проникновения Феликс стонет громко, пропуская томную дрожь по телу. Руки Хёнджина ощущаются правильно, но недостаточно, поэтому Феликс просит на сбившемся выдохе: — Ещё. Закусывает губу, жмурится до бензиновых пятен под веками. Господи, как же ему не хватает лишь пары ударов по заднице и того почти массирующего движения, когда ягодицы сжимают раздвигая. Ему очень сильно надо, чтобы Хёнджин сделал так, и его не волнует, насколько умоляюще он звучит со своей просьбой — он готов хоть истерику со слезами закатить. Хнычет потому капризно: — Х-ёнджин, блядь, шлёпни… Хёнджин ухмыляется с хриплым смешком — и выполняет просьбу. Бьёт размашисто, не сильно — на пробу. Феликс всхлипывает, ударяет кулаком по матрасу и подставляется ближе. Головка члена упирается прямо в простату, а на месте нового шлепка будто картриджем для плотной закраски проходятся — иглы загоняются глубоко под кожу, контрастирует с приятной заполненностью. — Какой же ты… — Хёнджин почти рычит от восхищения, сминает ягодицу и прикусывает кожу на плече, слизывает солёную влагу. Темп срывается, становится бешеным и жадным — Хёнджин больше не сдерживается; между ними тесно и жарко, воздух густеет от сбитого дыхания. Феликс чувствует, как на спину капает пот, как Хёнджин дышит где-то над пылающим ухом — глубоко и шумно. Всё смешивается в один запутанный клубок ощущений — грубые толчки, собственные всхлипы, глухой шорох простыней, — и Феликс теряется в этом окончательно. Места не находит от распирающих ощущений — мечется головой из стороны в сторону, пытаясь спасти горящие щёки. Когда ладонь на животе скользит к члену, Феликс перехватывает её, сплетает пальцы в замок и тянет к себе. И от этого жеста он кончает быстрее, чем мог бы от прикосновения к пульсирующей головке. Жар катится бульдозером от макушки по каждой клеточке тела, концентрируется в брюшине. Феликс выгибается навстречу — ближе — всхлипывает протяжно, пытаясь сказать, что Джинни, я сейчас — и содрогается от оргазма. Мир на секунду будто ярче становится, а затем блекнет, теряется в ушном шуме пульса. Колени разъезжаются в стороны, Хёнджин наваливается всем собой, головка дёргается внутри — и с протяжным хрипом он кончает следом. Завязанный презерватив летит куда-то на пол. Хёнджин падает рядом, переворачивает его на бок и притягивает за затылок к себе. — Это было невероятно — ты невероятный, — слышится откуда-то из реальности, пока Хёнджин гладит неспешно по спине, размазывая капли собственного пота. — В душ? Сигарету? — Потом, — мычит Феликс, не желая выбираться из постели и объятий. Поменять бы по-хорошему перепачканную его спермой простыню, да только сил никаких нет. Слава богу завтра суббота и можно будет неспешно прийти утром в себя. Хёнджин хмыкает и всё же встаёт с места; натягивает выброшенное бельё и открывает окно на проветривание, впуская холодный ноябрьский воздух. Одеяло возвращается на поверхность кровати, опускается поверх взмокшей кожи — чтобы не простыл. А Феликс фыркает в подушку, потому что если честно — он и так уже давно болен. Башка давно не в порядке и не из-за простуды или работы, а из-за конкретного человека. С первой планёрки, с первой перепалки, с первого желания вцепиться то ли в горло, то ли в воротник. Болен так, что симптомы не лечатся ни злостью, ни принципами, ни попытками держать лицо. И он бы никогда не подумал, что их ненависть — тот дикий, почти звериный секс — и взаимное «да пошёл ты» в голове могут закончиться вот так — тихо, тепло и до одури уютно, когда не хочется даже курить, а лишь дышать в унисон. Феликс лежит, собирая себя по кусочкам после, без преувеличений, лучшего секса в жизни, и думает, что ненавидеть Хёнджина как будто изначально было невозможно — они оба просто долго сопротивлялись очевидному, как последние долбоёбы. Теперь рядом лежит тот самый Хёнджин, который дерзил, бесил и выводил из себя, дышит ему над ухом размеренно и спокойно, будто так было всегда. Тот самый Хёнджин, который расплакался минут десять назад от чувств, спрятав лицо где-то в складках его живота. Феликс закрывает глаза, позволяя этому ощущению уюта осесть внутри, и проваливается в блаженный, спокойный сон рядом с «чёртовым ублюдком», которого он любит.