It Takes Three

***

Сначала Уен извинился, а потом без остановки смеялся несколько минут. — Нет, это просто уморительно. Хонджун, повтори, ты сделал что? — сквозь смех смог выговорить Уен. — Не издевайся надо мной. — Да ты сам напрашиваешься на издевательства! Ты сам себя слышал? Во-первых, ты влюбился в человека, с которым у тебя был секс по дружбе. Во-вторых, Юнхо все еще самое жалкое существо на свете. В-третьих, я ваши обстоятельства даже озвучивать не хочу. Нет, я тебя поздравляю. Любовь это всегда отлично. Но именно эта... уморительная. Ты в этой деревне вообще работаешь или только этой трагикомедией занимаешься? Хонджун смутился. Ну, на самом деле, если не уморительно, то это все было как минимум забавно. Хонджуну самому хотелось засмеяться от того, в какую абсурдную ситуацию он попал. — Я предполагал, что Юнхо от неопытности может влюбиться в меня. — Самооценки тебе не занимать, друг. Хонджун не сдержал слабой улыбки. — Имей ввиду, что я расскажу эту историю Сану. Вы с ним, конечно, едва знакомы, но ты уже его любимый персонаж из моей жизни. — Спасибо, что ли? Между ними на несколько секунд повисла комфортная тишина. — Может, и хорошо, что тебя сбросили с карьерного пути. Личной жизнью вон занялся. Не очень умело, конечно, но... Что делать-то будешь? В последнее время Хонджун вообще довольно часто обнаруживал в себе чувства и мысли, которые его сознание обычно загоняло куда-то под метафорические плинтуса. Помимо влюбленности, теперь он осознал, что нынешней жизнью вполне наслаждался. Ему нравилось спать до обеда по выходным, жить в десяти минутах от работы, есть в ресторанчиках за половину сеульской цены, ему нравилось море и пахнущие свежестью китайские клены. Хонджун уже отвык быть преисполненным ненавистью ко всему окружающему, а стержень его личности размягчили безделье и Юнхо. — Ничего не буду делать, — ответил Хонджун, даже не особо задумавшись. Он в эту войну вступать не собирался, тем более Юнхо это совершенно не было нужно. Ему и без Хонджуна проблем хватало, и ради всех них Хонджун ничего усложнять не хотел. — Это ты из благородства или потому что себя ценить перестал? Мог бы посражаться... На кону, может быть, твое счастливое будущее. — Странно будет сказать, что я, кажется, и так вполне счастлив? — Ммм, — задумчиво промычал Уен, — Отчего же странно? От переизбытка чувств Хонджун сжал подушку, и на его губах расползлась блаженная улыбка. Он завертелся в кровати в приступе радостного психоза, энергия в его теле перевалила за край, и он вскочил. Хонджуну казалось, что сейчас он способен прыгнуть до потолка — настолько он был насыщен хорошим настроением. Стало тяжело сдерживать желание ходить теперь только в припрыжку. Он был влюблен! Наконец-то Хонджун узнал, что это за чувство! Но теперь он, правда, не был уверен, так ли на него действует сама влюбленность, или радовал его именно сам факт достижения этой “цели”. Спустя столько лет, после полной уверенности, что он на такие вещи совершенно не способен, Хонджун наконец-то понял — вот оно. Вот то, о чем все говорят. Ему, честно говоря, было абсолютно все равно, что чувства его невзаимные — самое главное, он был способен на любовь. Теперь он знал, что никакой эмоциональной инвалидности и неполноценности у него никогда и не было, просто ждал он Юнхо. Никогда до этого он не думал, что кто-то в мире мог быть настолько рад невзаимным чувствам.

***

Когда Хонджун говорил, что ничего не будет делать, он совершенно не преуменьшал. Даже больше: теперь он не делал и того, что раньше. Это слова касались не только намерений на Юнхо. Большую часть дня Хонджун просто позволял своему сознанию ускользать в измерение фантазий. Он делал это в каждую свободную минуту: между будильниками, когда шел на работу, когда у него были перерывы между приемами, когда возвращался домой, перед сном. Хонджун думал об иллюзорном будущем, которое точно не собирался даже пытаться сделать реальностью. В первые дни ему крайне нравились мысли о том, что Юнхо признается ему в любви. Хонджун придумал около десяти сеттингов, в которых бы это произошло: от прозаического признания у океана, до драматических спасений жизней друг друга. Потом он воображал, как они бы с Юнхо переехали в Сеул. Как они бы отметили вместе Рождество, и как Хонджун представил бы его своим родителям. Как они бы путешествовали по Европе, и Хонджун бы обязательно впечатлил его своим знанием английского. Они бы поехали в Испанию... Иногда он часами мог лежать в кровати и думать о воображаемой свадьбе где-нибудь в Австралии. Или Тайланде. Или о том, что в будущем однополые браки легализуют в Корее. Он думал, какой бы костюм надел. Кого бы пригласил. Как плакал бы у алтаря, и как бы все ему завидовали. Они бы завели пуделя. Или таксу... Хонджун посмотрел в интернете возможности подтверждения своего диплома в Австралии или Америке, но даже это действие его утомило. Он снова вернулся в постель и стал представлять их будущее, не отвлекаясь на реальную бюрократию. Итак, Австралия... Смогли бы они взять опеку над ребенком? Как бы он выглядел? Мальчик или девочка? Кто бы из них делал с ребенком домашние задания? Какую бы машину водил Юнхо? Фантазии были не ограничены финансовыми условиями иммигрантов, поэтому Хонджун стал представлять черный Мустанг и Юнхо в солнцезащитных очках за его рулем. К концу недели фантазии о будущем Хонджуну поднадоели, и он стал представлять альтернативные вселенные, где они с Юнхо были бы в одной рок-группе. Или, если бы Юнхо был моделью в глянцевом журнале. Или, если бы Хонджун был режиссером кино. Одновременно с этим Хонджун полностью потерял интерес к реальности. Иногда он не отвечал на сообщения Юнхо по несколько дней. Он ведь знал, что все сочиненные им сценарии были настолько далеки от реальности, что возвращаться в нее у Хонджуна не было никакого желания. Тут у них с Юнхо не будет ни свадьбы, ни Мустанга, ни детей, ни даже парочки общих песен под гитару, которые они бы выложили на Саундклауд. Хонджуну очень нравилось быть влюбленным. Особое удовольствие ему доставляло то, что здравый смысл более не ограничивал его фантазию, и с каждым следующим днем он терял все больше стеснения о масштабах и реалистичности их с Юнхо совместного будущего. Реальность его не то чтобы огорчала, но и такого веселья, как грезы, не приносила. Материальный Юнхо Хонджуна утомлял, потому что все время был с Минги и, разумеется, ни в какую Австралию он бы никогда не переехал. Реальный Юнхо был недостижим, да и награда была не так велика, уж явно поменьше того, на что было способно воображение Хонджуна. Хонджун не отвечал ему уже неделю, предпочитая вести диалоги со своими фантазиями. Итак, двое детей и домик в Калифорнии...

***

Впервые за две недели Хонджун вынырнул из грез, когда на его языке осела горечь виски. Он поднял взгляд, и обнаружил себя на кухне квартиры Юнхо. Он к происходящему испытывал такое безразличие, что едва смог вспомнить, по какому вообще поводу он был в чужой квартире. По расстроенному выражению лица Юнхо, однако, догадаться было несложно: тот снова чем-то мучился в своих отношениях и в очередной раз собирался обмакнуть Хонджуна с головой в свои переживания. — Я рискнул всем, предал всех, но я снова несчастен, — сказал Юнхо. — Разделенная любовь не сделала тебя счастливым? Может, Хонджун и был прав в том, что избегал любых переживаний. Никаких мучений ни от невзаимности, ни от проблем в отношениях ему не светило, если он перестал мыслить реальными материями. Юнхо покачивал свой стакан между пальцев, и виски поблескивал в лучах заката, то и дело ослепляя Хонджуна. В этот раз Хонджун почти не отвечал Юнхо, да и слушал его без особой внимательности. Тот занимался переоценкой собственных решений вслух, а у Хонджуна в голове перекатывалась одна и та же мысль: "Юнхо не счастлив". Когда Хонджун вернулся домой и лег в постель, благородство было отложено в сторону, потому что от него никто ничего так и не выиграл. Хонджун отринул грезы. Юнхо был несчастен с Минги, а значит единственная мирская цель Хонджуна в этом городе "сделать Юнхо счастливым" великодушной уступкой не могла быть достигнута. Минги был недостоин такой щедрости, и Хонджун принял решение: взять себя в руки и соревноваться. Он тоже любил Юнхо. Он тоже хотел его. Может, бойфренд из него выйдет качественно лучше, чем из Минги. Хотя, по правде говоря, Хонджун очень смутно представлял формат соревнования. Половину ночи он ворочался, думая об этом. До этого для у Хонджуна особого опыта ухаживаний за кем-либо не было. Обычно динамика была совершенно другой: Хонджун кому-то приглядывался, все знаки внимания были направлены на него, и Хонджун начинал подыгрывать, пока это представление не приводило к закономерному началу отношений. В этот раз Хонджун сомневался, испытывает ли вообще Юнхо романтический интерес к нему, и нужны ли ему были какие-либо ухаживания. И несмотря на свою вчерашнюю решимость, к утру Хонджун решил соблюдать какие-то рамки приличия — прямого конфликта с Минги он не хотел. В его план входило только показать Юнхо опцию, поместить в его голову зерно сомнений и оставить выбор за ним. Соревнование происходило вслепую, потому что Хонджун о преимуществах Минги имел очень смутное представление, но старался делать то, что сам ценил в партнерах. Хонджун включил звук на уведомлениях от Юнхо и стал отвечать ему в течение пары минут, с энтузиазмом поддерживая любой диалог. Общение вернулось к той динамике, какая была в первые месяцы их знакомства, когда череда сообщений прерывалась только сном и иногда работой. На выходных он подгадал пару часов, когда госпожа Сон была занята в саду, и приготовил медовые панкейки, которые принес к чаю на работу. Даже несмотря на явное неуважение к дорому чаю, которым теперь всего лишь запивали десерт, Юнхо от них не отказался и Хонджуна, на его радость, хвалил и благодарил до конца недели. К прочим проявлениям внимания добавилась пластинка New Order, которую Хонджун нетерпеливо ждал всю неделю, проверяя приложение с заказом. Хонджун старался. В пределах приличия, разумеется. Он все еще хотел балансировать на той грани внимания, которое могло быть расценено как дружеское, чтобы избежать неловкости при возможной неудаче. Он задумался об исходе своих действий: либо Юнхо не поймет его намерений, ведь у него не будет причин и жажды их замечать, и тогда Хонджун выиграет просто старую дружбу; либо Юнхо, зараженный сомнением, пойдет навстречу. А Минги… Ну не повезет ему. Что поделать — ничего личного. А в самом страшном итоге, какой Хонджун мог вообразить, его бы спасло то, что в школе он занимался легкой атлетикой, и навык быстро бегать вроде как не потерял.

***

Юнхо постепенно становился мягче, строгие границы между ними стирались, несмотря на то, что Юнхо, как чувствовал Хонджун, боязливо относился к повторному сближению. Хонджун не знал, была ли вызвана эта вынужденная напряженность личным видением Юнхо их отношений в нынешних условиях или же был повод опасаться ревности Минги. Юнхо об этом не говорил, а Хонджун спрашивать не решался. Но язык у Юнхо все равно развязался, и теперь уже он чаще рассказывал что-то о своих буднях и их с Минги быте. Он говорил и о сезоне работ в саду родительского дома, и о своих маленьких сопливых пациентах, от которых он то и дело подхватывал вирусы и сам начинал болеть, и о том, как к нему отчего-то цепляется главврач, и о своей усталости от разрывающих его чувств, и о том, каким сложным был Минги. С того раза, когда Хонджун пропустил мимо ушей рассказ Юнхо, он больше не позволял себе такого. Теперь он был лучшим слушателем и потому, что вновь вернулся его интерес к Юнхо, и потому, что у Хонджуна был повод стараться не разочаровывать его. Юнхо, казалось, погряз в вязкой повседневности и рутине, где Хонджун составил ему компанию. Но отношения их не двигались с мертвой точки, а ведь Хонджун все еще ощущал фантом своих фантазий о счастливом будущем. И ему пришла идея, вытряхнуть их обоих из этой стагнации хотя бы на денек, изменить что-то так, чтобы Юнхо взглянул на них под новым углом — так появилась идея съездить в горы на одну ночь, которую Юнхо поддержал с неожиданным энтузиазмом. Хонджун из этого никакого секрета делать не хотел, и намерений переходить дорогу Минги у него не было совершенно. Рано было делать ставки, если Хонджун настолько был неуверен в успехе. Пожав плечами, Юнхо согласился предупредить Минги, чтобы тот не волновался об его отсутствии. Все необходимое они сложили в багажник машины Юнхо еще с вечера, отчего на протяжении всего рабочего дня Хонджун не мог удержаться от поглядываний на парковку. Чтобы успеть до темноты, выехать они должны были сразу, как стрелки на часах доберутся до пяти вечера. Приятное волнение распаляло Хонджуна с самого утра. Он не испытывал к походам в горы какой-то особенной симпатии. В Аняне, где он провел детство и юность с семьей, вместо природы были мугунхва до Сеула каждые тридцать минут, поэтому родители ему в качестве желаемого досуга привили шоппинг в торговых центрах. Лишь пару раз в средней школе его класс выезжал на природу, и все, что Хонджун запомнил из этих путешествий, — это москиты и страшный холод в палатке к утру, от которого стучали зубы еще до конца следующего дня. Когда Хонджун думал, что бы такое предложить Юнхо, ему казалось лучшей идеей совместная поездка в Пусан, но неожиданное желание единения, интимности, которых было бы невозможно достичь ни в одном городе, заставили Хонджуна мечтать о ночи в горах. Юнхо, оказалось, тынсан любил, хотя уже давно никуда не взбирался. Последний раз еще в университете бывал, но клялся, что опыт не забылся, и доверять в горах ему было можно. В пять ноль семь Хонджун уже сидел на переднем пассажирском, а Юнхо выруливал с парковки на узкую дорогу, бросая взгляд то на зеркало заднего вида, то на панель, где второй рукой, свободной от руля, листал плейлист. Было еще по-дневному светло. До гор им было ехать немногим больше двух часов. — Чирисан! — воскликнул Юнхо, когда они выехали на трассу, — Давно я там не был. Хонджун мягко улыбнулся. Яркое солнце ослепило его, и он опустил солнцезащитные очки на нос. — Кстати, что сказал Минги? — Ммм... да ничего, — отмахнулся Юнхо, не отводя взгляда от дороги. — Хоть счастливой дороги пожелал? — Ага. Кстати, знаешь эту песню? — Юнхо моментально отвлекся от разговора, и стал невпопад подпевать, — Новая девчачья группа. Думаю, вот, альбом потом купить. Машина бесшумно ехала по новенькому асфальту национальной трассы номер тридцать пять, и поэтому Хонджун имел возможность в полной мере наслаждаться завываниями Юнхо то под корейский поп, то под альтернативу на английском — языка тот не знал, поэтому Хонджуна попытки попасть в такт песне набором случайных звуков только забавляли. По обе стороны простирались равнины. Взгляд то и дело цеплялся за далекие домики крошечных ри, придорожные кафе и заправки. В груди Хонджуна разлилась радость: он почувствовал, как ветер скользнул по его лицу и запутался в волосах на макушке, растрепав их. Следующий куплет он знал и бесшумно спел его одними губами, вглядываясь бескрайние дали. Было ощущение, будто они сбегали втайне, и чувство обретенной свободы защемило в сердце Хонджуна. На заправке, пока Юнхо разбирался с бензином, Хонджун решил пройтись между полок магазина. Интересно, какие шоколадные батончики нравились Юнхо? Хонджун несколько секунд всматривался в названия, прежде чем взять несколько штук сразу. — Что-нибудь еще? — спросила девушка за прилавком. Взгляд Хонджуна упал на полку с презервативами и смазкой, но навязчивые воспоминания он отогнал, и только сам смутился от того, что такие мысли пришли ему в голову. — Нет, нет. Ничего. — А клиентской программой лояльности пользуетесь? — Он пользуется, — Хонджун кивнул в сторону Юнхо, который на улице возился с заправочным пистолетом. Батончики шуршали в кармане джинсовки, и еще минут десять дороги Хонджун размышлял, с какого бы начать Юнхо подкармливать. Наугад он вытащил МилкиВэй. — М? Успел купить? — Украсть, — зачем-то соврал Хонджун, ощущая веселье от их только начавшегося путешествия. О некоторых своих жизненных решениях Хонджун пожалел спустя минут десять после начала взбирания на гору. Несмотря на то, что Юнхо обещал всего полчаса пути, Хонджун, едва завидев крутую узкую тропу, покрытую тут и там кривыми корнями сосен, лишился былого энтузиазма. Это еще была облегченная версия тынсана — им предстояло дойти лишь до горной террасы и заночевать там в палатке, перед этим, разумеется, сделав походный ужин на костре — и никаких покорений вершин Чарисан. Ощутимой пользы Юнхо он принести не смог, поэтому смущенно жевал копченые колбаски, сожалея обо всех упущенных возможностях побыть джентльменом. Жар костра обдавал кожу своим дыханием: на шее появилась испарина, но отстраняться совсем не хотелось. Юнхо был совсем близко, его спокойное и сосредоточенное лицо было освещено пламенем, отчего тени подчеркивали скулы и нос с горбинкой. Хонджун любовался им, утоляя свою жажду смотреть на Юнхо без страха быть осужденным кем бы то ни было. Или неправильно понятым. Или понятым правильно, но без своего на то желания. — Спасибо, что предложил вырваться хотя бы на денек, — сказал Юнхо. — Я тебе пару десятков раз предлагал вырваться на всю жизнь. Куда-нибудь в другой город. Но кто меня слушает? На лице Юнхо появилась смущенная улыбка, и он отвел взгляд. — Ты ведь уедешь? Потом, через два года? Об этом Хонджун старался не думать. Если раньше мысли об обозримом возвращении его утешали в моменты глубочайшей ненависти к N-мёну, то теперь что-то иное стало его разрывать. Он знал, что Юнхо никаким бульдозером невозможно было сдвинуть отсюда, и тешили его теперь мысли отнюдь не о Сеуле, а о фантомном будущем с Юнхо. И с тех пор, как Хонджун вернулся в реальность из мира грез об Австралии и Европе, в нем поселилось неожиданное решение — остаться в этой жалкой деревне, если ему удастся заполучить взаимную любовь Юнхо. Вопрос повис в воздухе, и Хонджуну сделалось не по себе от того, что заняло его ум. — А что, будешь скучать, если уеду? — решил отшутиться он. — Буду. Юнхо задумчиво смотрел на костер, и языки пламени отражались в его карих глазах. Говорил он без доли шутки, будто совсем не разделяя игривое настроение Хонджуна. — Тогда, чтобы на расстраивать тебя, мне придется остаться. — И ты останешься расстроенным сам. Не ты ли мне говорил что-то о любви к себе? — все-таки поддразнил его Юнхо. На этот раз взгляд пришлось отвести самому Хонджуну. Теперь он ощущал себя таким же заложником собственной жизни, каким был Юнхо, и ситуация его пусть и не была такой же безвыходной (в конце концов, главное условие взаимной любви пока не было выполнено), тяжесть неминуемой жертвы легла на его плечи. — Прости, не стоило мне на жалость давить. Я ведь знаю, как для тебя важна карьера и как тебе претит местный уклад жизни. Конечно, дружба это замечательно, но кто ради такого будет жертвовать всем. — Может кто-то и пожертвует... — уклончиво ответил Хонджун. Он поднял взгляд на небо, полное ярких звезд. За все время он так и не выучил ни одного созвездия, хотя столько раз намеревался. Набравшись смелости, Хонджун придвинул свою ладонь ближе к руке Юнхо и будто невзначай позволил их мизинцам соприкоснуться. Его тело будто прошиб электрический разряд, и волнение осело внизу живота. Юнхо руку не отодвинул, только тоже поднял взгляд к звездам. — Смотри внимательно. Загадай желание, когда упадет звезда, — сказал Юнхо. Так Хонджун и сидел, вслушиваясь в треск костра и размеренное дыхание Юнхо. Вдруг Юнхо, будто бы опомнившись, торопливо встал с бревна и засуетился, чтобы подготовить палатку ко сну. Хонджуну ничего не осталось кроме как вздохнуть. Одна звезда мелькнула, оставив за собой короткую черту отблеска. В этот вечер у Хонджуна было лишь одно желание.

***

Хонджун с пренебрежением пропустил пальцы сквозь собственные грязные волосы. Ему хотелось как можно быстрее добраться до душа, и с нетерпением он прильнул лбом к окну машины, всматриваясь в уже знакомые пейзажи и пытаясь высчитать вместо навигатора, когда же он уже окажется дома. Показалась гряда многоэтажек, и машина замедлила ход, въехав в городскую черту. На улицах было совсем пусто, не считая бабушек-жаворонков, которые еще до петухов повылазили из домов на огороды. Юнхо разбудил Хонджуна совсем рано, пожаловавшись на холод, и клялся, что выспался достаточно, чтобы вести машину. Вдали, у самого дома Юнхо, Хонджун заметил фигуру, прищурился, и узнал в ней Минги. Он приветственно помахал ему, хотя и остался немного озадаченным тем, с чего Минги вдруг решил их встретить. Юнхо постучал пальцами по рулю. Машина тяжело развернулась и въехала во двор. Минги так и стоял на месте. — Привет? — неуверенно начал говорить Хонджун, когда вышел из машины. Выражение лица Минги было странно нечитаемым, и воздух между ними тремя загустел от осевшего волнения. — Ты не отвечал мне весь день, — Минги не удостоил Хонджуна ни приветствием, ни даже взглядом, сразу вцепившись глазами в Юнхо. — Мгм... Грудь Юнхо опустилась, и он потупил взгляд в асфальт. — Юнхо... — с упреком в голосе обратился к нему Минги еще раз, — Что это значит, Юнхо? Хонджун все понял: Юнхо ничего Минги не сказал об их путешествии. Вмиг в груди стало так тяжело, что Хонджуну перехотелось дышать — что-то непоправимое было зачем-то сделано Юнхо, и вся ответственность нависла над плечами Хонджуна в одном миллиметре, готовясь раздавить его. — Интернета не было. В горах. — ответил Юнхо. — Удивительно! Ты ведь наверное очень хотел меня предупредить, что исчезнешь черт знает куда с... — по всей видимости Минги проделал невероятные усилия, чтобы не обозвать Хонджуна, — ним. Кто бы мог подумать, что в горах нет связи? Минги был искрящимся оголенным проводом, страшным человеком, доведенным волнением до точки кипения. — Я звонил твоей матери. Ее-то ведь ты не забыл предупредить. Ты понимаешь, как я выглядел? Юнхо снова пробормотал что-то невнятное. Хонджун хотел провалиться сквозь землю. О чем только мог думать Юнхо, когда решился утаить от Минги их план? Скрыть их исчезновение ведь было совершенно невозможно, как минимум потому, что Хонджун жил с Минги в одном доме. Это была полная бессмыслица. Несмотря на свои намерения на Юнхо Хонджун не хотел становиться угрозой в глазах Минги как можно дольше — он ведь даже не был уверен в наличии хоть какого-то шанса на успех. Юнхо создал тайну на пустом месте, и все стало только вдвойне сложнее. Хонджун прекрасно понимал, как теперь все выглядит. Ведь если Юнхо не сказал, значит, было что скрывать. Только это было бессмысленно — скрывать было что Хонджуну, а не Юнхо. Хонджун был в полной растерянности. Но все желание попытаться сгладить острые углы сложившейся ситуации вдруг облеклось в совершенно не те слова. — И что? — с вызовом спросил Хонджун. Минги перевел на него взгляд, полный злобы и при этом искреннего изумления. — И что? — раздраженно повторил он. Весь рационализм из Хонджуна испарился под жаром желания заступиться за Юнхо. Потому что не смотря ни на что, ни на всю глупость Юнхо, ни на удивительную комичность ситуации, Хонджун был до глубины души предвзят. Если Юнхо так поступил, значит у него была причина. Если он соврал и Хонджуну тоже, значит, и на это была причина. Потому что Юнхо был хорошим человеком. Значит, ни Минги, ни Хонджун не заслужили его доверия в тот момент. — Тебя это вообще не касается. — Касается, — настоял Хонджун. На лице Минги промелькнуло понимание и жалость, от которых у Хонджуна подкосились колени, но в следующую секунду Минги угрожающе навис над ним — не предполагал Хонджун, что драться за Юнхо ему предстанет абсолютно не метафорически. — И что, ударишь меня? — окончательно потеряв всякое логическое мышление надавил Хонджун. Толика страха все равно осталось в его груди, и он бросил взгляд на руки Минги — тот сжал кулаки, будто действительно готовясь ударить. Ему так захотелось, чтобы Минги это сделал. Но Минги заколебался, и напряжение медленно покинуло его тело. — Нет, — коротко сказал он, отвел взгляд и сделал полшага назад, — ...не ударю. Выражение его лица сделалось совсем потерянным. В груди Хонджуна осела горечь, и стыд сжал горло — ему стоило молчать и не мучить Минги еще больше. Он имел полное право волноваться и ревновать, а Хонджуну вообще не следовало начинать вмешиваться в их едва случившееся счастье. Хонджуну было тошно: он не знал, что ему делать и что ему следовало бы. Он с самого начала понимал, что причинит Минги боль, но и представить не мог как велика разница между теоретическим знанием и реальными последствиями. Воображать себя лицемерным и бесчувственным было легко вплоть до момента, как он действительно осознал, что делает. Его счастье было эквивалентно чужому несчастью. И ничего нельзя было сделать — Юнхо невозможно было ни поделить, ни раздвоить. Оставалось только зайти еще дальше или отступить. И Хонджун не мог вынести, что этот выбор усилиями Юнхо наступил для него так рано. Хонджун понимал Минги. И ему было жаль, что все так складывалось. Но впервые за долгое время у Хонджуна был личный интерес, которому он не мог противиться, отчего вел себя как подлец. Хонджуну одновременно было невыносимо стыдно за свои намерения, и при этом доселе неизвестная ему гордость за свое решение посоревноваться расцветала в груди. — Да... — после нескольких секунд тишины продолжил Минги, — я не могу запретить тебе проводить время с другом. Это просто... я волновался, Юнхо. Мне очень жаль, что ты по какой-то причине не смог сказать мне о своих планах. Возможно, я действительно не заслужил твоего доверия. Юнхо молчал, и Хонджун бросил на него взгляд, надеясь понять что-то по его лицу. Но Юнхо отвернул голову, не позволив ему. — Что я сделал не так? Вопрос повис в воздухе. Минги, не дождавшись ответа, все-таки не совладал с чувствами и ударил машину Юнхо по капоту. — Черт. Да что с тобой не так? — выругался он, кинув раздосадованный взгляд на Юнхо, и сел в свою машину, видимо, не имея больше желания терпеть эту сцену. Хонджун устало сполз на асфальт и прикрыл глаза, измотанный днем, который едва только успел начаться. — Какого черта ты ему не сказал? — устало спросил Хонджун, когда тишина между ними затянулась, а пикап Минги исчез из поля зрения, вырулив со двора. — Я хотел... я хотел, просто... Хонджун устало застонал. — Да, боже, забей уже. Блять, ну ты и начудил. Юнхо виновато потупил взгляд. — Боялся, что Минги ревновать будет. — Поздравляю, теперь он действительно ревнует, и, честно говоря, это исключительно твоя проблема. Подбрось меня до дома, и дай мне отдохнуть хотя бы день от вашего дерьма.

***

Хонджун лег в кровать и уснул — этого дня ему уже хватило с головой. Вечером он не нашел в себе сил встать с кровати, оттого что увяз в мыслях. Минги, очевидно, по поведению Хонджуна все понял, хоть и продолжал звать его "другом" Юнхо. Для своего успокоения, видимо. Хонджун бы счел его совсем идиотом, если бы тот не понял почему Хонджун вдруг с таким рвением вступился за Юнхо и отчего хотел Минги спровоцировать. И этой пылкостью все было испорчено. Пошло прахом терпение Минги в сторону Хонджуна и вера в его безобидность, несмотря на то, что в каком-то смысле он был "бывшим" Юнхо. Обратился пеплом и план Хонджуна безопасно испытать себя и Юнхо — теперь ни о какой подпольной деятельности по подрыванию верности Юнхо и речи быть не могло. Остались лишь прямая конфронтация или отступление. К ночи Хонджуну было уже только тошно от себя, и более ничем он не гордился в том, что сделал и что намеревался. Внизу послышались шаги — Минги вернулся к полуночи — и усталость на Хонджуна нахлынула с новой силой. Он вел себя нечестно по отношению к Минги, по отношению к Юнхо, который до сих пор считал его другом, по отношению к самому себе. Потому что был слабым человеком, неспособным на какое-либо смелое действие. Он барахтался в своей жизни, все порывался сделать что-то значительнее своей жалости, а все равно вел себя так, что стыдно было в зеркало смотреть. Хонджун решился сдаться. Все это было невыносимо для него. Выключил уведомления на сообщения Юнхо, сделав первый шаг назад. Им нужно было остыть.

***

— Ты обижен меня? — из ниоткуда возник Юнхо, как только Хонджун отошел от поста медсестер, уже устав вместе с ними рассчитывать дозировку антибиотиков шестилетке. Вот поэтому он не любил работу с детьми — те требовали индивидуального подхода, а Хонджун уже привык выписывать в назначениях одно и то же. Сейчас Хонджун был занят, а не обижен, но все равно коротко ответил: — Да. — Но все ведь в порядке. Я поговорил с Минги. — Это ясно. А мне ты нахуя сказал, что предупредил его? Дважды ведь сказал. Юнхо вздохнул. Это уже было неважно. Хонджун на самом деле даже не был обижен. Он просто сделал второй шаг назад.

***

Несмотря на то, что Хонджун сдался в едва начатой войне, Минги уже успел сделать все нужные ему выводы, и отношения были испорчены. В конце концов Хонджун ведь и не отрицал — а ведь мог пойти и сказать Минги, что тот все надумал, и что во всех недосказанностях и двойных смыслах виноват Юнхо, который в самый неподходящий момент забыл о своей способности говорить. Но гордость Хонджуну не позволила: ему в глубине души нравилось знать, что Минги все-таки счел его за соперника. Хотя теперь между ними и наэлектризовался воздух до такой степени, что Минги стал стараться с Хонджуном даже в одной операционной не находиться, предав свой собственный интерес к хирургии. До этого, какими бы натянутыми их отношения порой ни были, Минги все-таки всегда старался хотя бы на фактическую работу это не переносить. В этот раз, видимо, что-то у него в голове совсем перемкнуло, должно быть, заподозрил романтический умысел Хонджуна в каждом его действии со дня знакомства с Юнхо и преисполнился ненавистью к "разлучнику". Наверное. Хонджун ведь тоже говорить разучился и возможность объясниться даже не рассматривал. Пусть Минги себе надумывает что угодно, пусть мучается — такова цена за хонджунову великодушную уступку. Слова и их отсутствие были их общей проблемой. Минги зачастую ничего не говорил, предпочитая демонстративность и заочный поиск внимания, а Юнхо, наоборот, порой думал и говорил немыслимо много, но никогда это не приводило к действиям. На таком фоне Хонджун и сам потерял смысл диалогов. — Ну и ситуация... — резюмировал Уен. — И что мне делать? Хонджун переживал хандру от несостоявшейся любви: лежал на полу и смотрел в потолок, подумывая о том, чтобы украсть очаровательную привычку Юнхо в любой непонятной ситуации начинать спиваться виски. — Ммм... а какой итог для тебя самый желанный? — Свадьба с Юнхо в Мельбурне, — зачем-то съязвил Хонджун. Уен к этому оказался невосприимчив. — Отлично, друг. Бери лист и придумывай пошагово инструкцию как этого исхода добиться. Я серьезно сейчас. Я слышу твой скепсис, но эта мечта находится в границах адекватного. Мельбурн существует, в конце концов. И австралийское законодательство позволяет вам пожениться. Хочешь — действуй. Хонджун закатил глаза и вздохнул. — Тогда сформулируй желание иначе. — Как сделать так, чтобы Юнхо просто был счастлив? — С Минги он будет счастлив? — вопрос был не риторическим, Уен, кажется, и сам задумался. — Не думаю. — А с тобой? Хонджун не ответил вслух, но было ясно, что и в этом он глубоко сомневался. — Не знаю даже. Может быть, вам обоим оставить его уже в покое: пусть женится там, или что он хочет. Обет безбрачия пусть примет и станет монахом, если пожениться совсем уж не может. Может, он со всей этой мутью в голове вообще счастливым стать не способен. Может, ему не любовь нужна, а психиатр депрессию полечить.

***

На первом этаже больницы появилось напечатанное комично огромными буквами, чтобы увидели точно все, объявление о предстоящем общегородском субботнике. Хонджун эту информацию проигнорировал: взывания воздать любовь дорогому N-мёну в его душе отклика не нашли. Он и думать об этом позабыл, пока к нему не пришел главврач Чхве — участие оказалось добровольно-принудительным, но своими отговорками Хонджун все-таки выторговал то, что дражайший N-мён за отзывчивость отплатит нововыкрашенным потолком в кабинете. А то Хонджуну уже стало казаться, что поток здесь изначально оформили в стиле подтекающей крыши. Разводы уже оккупировали большую его часть. Выигрывали все, пока Хонджун не узнал, что до того, как Минги в распределителе успел бы вписать свое имя под именем Юнхо, мать Юнхо за ужином в ресторане убедила главврача Чхве самому вписать к сыну в команду дочку своей подруги. Вышло неловко. А дальше Чхве Джисок отчего-то догадался Минги с Хонджуном поставить вдвоем вычищать прилегающий к больнице берег. И пока Юнхо наслаждался компанией незамужней учительницы естественных наук местной средней школы, Хонджун умирал внутри. И снаружи тоже умирал — спина через пару часов непосильного труда болела нещадно. Это Минги все было нипочем: тот, наверное, иммунитет к воздействию бесполезного труда в армии получил, и теперь только Хонджуна подстебывал за изнеженность. В закату голова Хонджуна будто бы заполнилась ватой. Дневная дремота перевоплотилась в переутомление, гудящее в ушах и жгущее глаза. Изможденные мышцы перестали слушаться воли Хонджуна, и в конце концов, едва последний мешок собранного мусора был отставлен в сторону, Хонджун позволил своему телу растечься на нагретой солнцем гальке. Океан шумел невысокими волнами, и чайки кружились в розоватом от закатного солнца небе. С Минги за весь день они перекинулись всего парой фраз, и в глубине души Хонджун надеялся, что тот как можно быстрее утилизируется с пляжа вместе с мешками мусора, оставив Хонджуна, раздраженного усталостью и насквозь потного, впитываться в берег. Но Минги, глубоко зевнув, сел в метре от него, устремив взгляд в горизонт. Хонджун вздохнул, прикрыл глаза ладонью и позволил теплому апрельскому ветру сдувать с кожи въевшуюся в кожу вместе с потом пыль. Порыв желания все исправить взял контроль над прилипшим к нёбу языком Хонджуна. — Ты в тот день неправильно все понял, — на пробу тихо сказать Хонджун, — Это не должно было стать секретом. Я думал, Юнхо тебя предупредит, мы с ним ведь именно так и договорились... Минги хмыкнул, перебив Хонджуна. — Тебе нравится Юнхо? Диалог потерял смысл. Хонджун мог ответить лишь ложью, но он не хотел врать, оттого и промолчал. — Тогда я правильно все понял, — сказал Минги. — Я не буду пытаться. Никогда. Минги ничего не ответил, но линия его челюсти стала выделяться отчетливее, и взгляд, направленный вдаль горизонта, казался острее. — Хонджун, зачем ты сюда приехал? — Минги начал твердо, но в конце его голос надломился. Хонджун сглотнул, от этой странной, будто бы лихорадочной, интонации его самого бросило в жар. Он не знал, что больше раздражит Минги: молчание или любая попытка говорить. Минги продолжил, не дождавшись ответа Хонджуна. — Что, нравится здесь? Квартирку новую получишь, отдохнешь от своего Сеула у океана. Хорошо, да? — с издевкой спросил Минги, — Ради этого и такую дыру вытерпеть можно пару лет. Но я одного не пойму: зачем ты влез в нашу жизнь? Тебя самого совесть не мучает за то, что ты с нами сделал? — Что? — тихо спросил Хонджун. Воздух стал таким тяжелым, будто бы совсем неподвижным, словно в следующую секунду он наэлектризуется, и сверкнет гроза. — Ты никогда не поймешь, что на самом деле натворил. Тебе кажется, ты всегда был прав. Но ты все сделал только ради своего веселья, — Минги на секунду замолчал, собираясь с мыслями, — Я никогда не хотел любить Юнхо. И он никогда не хотел любить меня. На самом деле мы никогда не хотели быть вместе. Вот что я понял. Вот та причина, по которой мы так и ничего друг другу не рассказали, ни в школе, ни после. Это был негласный договор: в глубине души мы все знали, но также мы знали, что сделаем этим только хуже. Хонджун снова сглотнул. Голос Минги совсем надломился, и по коже Хонджуна прошла волна мурашек. — Зачем ты приехал, Хонджун? Если бы не ты, все было бы по-другому: мы бы не сказали друг другу то, что нам не стоило. Мы бы с Юнхо однажды нашли жен, у нас были бы дети. Понимаешь? Мы бы смогли стать счастливыми даже так. Время бы дало забыть о чувствах. Юнхо, если бы и не был счастлив в браке, нашел бы себя в отцовстве. Знаешь... иногда я представляю, каково бы это было. Жить нормальной жизнью. Стать шаферами на свадьбах, крестить детей друг друга... Зачем ты сделал все сложнее? Мы бы разобрались без тебя, смогли бы остаться нормальными, а ты ведь от скуки приехал и все разрушил. Хонджун не знал, что сказать. Он облизал обветрившиеся губы, и с тоской посмотрел на Минги. Но несмотря на жалость, в груди Хонджуна запылала ярость от категорического несогласия. — Да черт с ним. Теперь мы вместе. И сновы ты. Снова ты все портишь. Снова ты играешь в свои игры, треплешь нервы, мучаешь нас. Я же вижу, что ты делаешь с Юнхо. Зачем? Хонджун, зачем ты здесь? Хонджун едва мог сдержать желание вцепиться Минги в горло, чтобы его задушить. — Ты ничего не знаешь, — коротко и твердо сказал Хонджун, испытывающе приблизившись к Минги, — поэтому, будь добр, заткнись. Не обвиняй меня в том, над чем я не был властен. Меня вынудили уехать. Или ты думаешь, что я здесь исключительно ради того, чтобы позлить тебя? — То есть тебе тут даже не весело? Никто из нас что ли выгоду не извлекает? Так может уедешь нахуй туда, откуда взялся? Оставишь нас в покое? — Минги угрожающе наклонился над Хонджуном, пользуясь своим физическим превосходством. И Хонджун, как бы ни хотел сдержаться, сохранить лицо, позволить Минги просто пережить свое отчаяние, тоже надломился. Потому что он мог вытерпеть многое, но только не такое беспощадное, бессмысленно жестокое напоминание о том, что причинило ему столько боли год назад. — Они шантажировали меня, — Хонджун схватил Минги за футболку, не зная, как еще выплеснуть свою злость, — Тем, что лишат будущего. Что не позволят никогда больше работать хирургом. Они подстроили все так, что я "убил" известного человека, оперируя его. И мой единственный шанс сохранить хоть что-то был согласиться на их правила — предать себя и уехать в эту дыру. Выражение лица Минги совершенно изменилось, на нем вместо злости проступила озадаченность, и он возбужденно зашептал: — Кто? За что? Хонджун сглотнул. Он никогда не говорил об этом даже Юнхо. И никогда не собирался Минги, но теперь он уже не мог сдержать желание выговориться, настолько его мучило все, что с ним произошло и продолжало происходить. Хонджун не мог больше выносить молчания, и не мог больше руководствоваться какой-то логикой — он был на грани безумия. Он не знал, поступал ли он в своей жизни хоть когда-нибудь правильно, но больше не было сил терпеть чужое непонимание того, что намерением Хонджуна всегда было лишь совершить что-то хорошее. — Я вскрыл финансовые махинации руководства больницы. Доверил свои мысли тому, кого тогда не подозревал — а он оказался лишь частью схемы. Главврачу... — Даже без коротких перерывов на дыхание сказал Хонджун. Сколько же раз он порывался поговорить об этом хоть с кем-нибудь, со своим братом, с Уеном, с Юнхо... и довел себя до того, что изливал душу Минги. Человеку, которому теперь не хотелось доверять как никогда прежде — Минги ведь его ненавидел. И какая в этом разница, но Хонджун желал, чтобы Минги прекратил обвинять, чтобы понял его. На лице Минги отразилось полное замешательство, но затем вмиг выражение его лица приобрело неожиданную серьезность. Он вцепился рукой в запястье Хонджуна. — У тебя есть доказательства? — порывисто спросил он. — Что? — теперь в замешательстве был сам Хонджун. Он перестал понимать, куда свернул их диалог, ведь вместо сопливого плаканья друг другу в плечи о несправедливости жизни, Минги пришел к чему-то совершенно другому, и теперь его взгляд потерял даже и тень былой обиды. — Доказательства? У тебя есть? — повторил Минги, неосознанно сжимая руку Хонджуну еще крепче — тому стало совсем не по себе. — ...Фотографии на телефоне. Тебе-то чего? Чего пристал? Я ведь не про это, — Хонджун попытался от Минги отодвинуться, — Я попробовал, но в полицию я с этим не пойду. Да отпусти руку мою. Что с тобой? Солнце почти утонуло в горизонте океана, последние лучи скользили по щеке Хонджуна, и вечер стал темнее в самый неподходящий момент. Хонджуну стало неспокойно на душе, в животе осело волнение. — Дай мне телефон. Я сделаю все за тебя. — Да ты о чем вообще? Тебе какое дело? Отстань. Вдруг руки Минги лихорадочно заскользили по талии и бедрам Хонджуна в поисках телефона. — Стой! Остановись, я тебе говорю. Отстань! — Хонджун вытянул руки, не позволяя Минги приблизиться к нему, — Ты с ума сошел?! Ты что делаешь? Чего удумал? — Какой смысл говорить? Ты не поймешь меня. Отдай свой чертов телефон. Я сам сделаю все, как надо, раз ты на это не способен! Хонджун дернулся в сторону, пытаясь отцепиться от Минги, от которого было совершенно неясно чего ждать, но тот продолжал тянуться к карману джинсов. Тогда Хонджун вскочил на ноги, и Минги схватил его за голень — видит бог, Хонджун этого не хотел, но, не зная, что еще сделать, он наступил на ладонь Минги — то взвыл и потерял хватку. Хонджун рванул в сторону. Он ничего не понимал, и, по всей видимости, Минги не собирался вести конструктивный диалог. Симпатическая система диктовала Хонджуну, что его сейчас либо изобьют, либо обездолят тем, что воспользуются фотографиями с телефона не в его целях. Решение было одним. Бежать куда подальше от Минги, которого, видимо, последние остатки разума покинули. Минги поднялся и дернул за ним. Галька трещала под каждым шагом, в ней вязли кроссовки, Хонджун сжал телефон в кармане — Минги был совсем близко, и Хонджуну было совершенно некуда деться от его длинных рук и огромного роста. Сердце застучало в ушах. Хонджуну сделалось совсем страшно, когда Минги схватил его за куртку и дернул назад. Да черт с ней! Хонджун вытащил телефон из кармана и позволил Минги стащить куртку с его плеч. Это дало несколько метров форы, но бежать по пляжу было бессмысленно, и Хонджун, стоило ему почувствовать дыхание Минги у своего затылка, от безысходности рванул в сторону океана, надеясь, что Минги будет достаточно благоразумен и не последует за ним. Вода и мелкие осколки камней и ракушек заполнили кроссовки — Хонджун заколебался но долю секунды, но все-таки сделал несколько шагов в воду. Холодная вода коснулась его бедер. Идти дальше стало невыносимо тяжело. Слабые волны выталкивали Хонджуна ближе к берегу, а ноги совсем ослабли. Он повернулся в сторону берега, но в ту же секунду почувствовал чужие руки на своих плечах. Минги был в нескольких сантиметрах от него. Он что-то говорил, но Хонджун слышал только свое сердцебиение и шум океана. Он вытянул руку с телефоном вверх, чтобы на него не попала вода. Но Минги был выше, он уцепился за запястье Хонджуна, и Хонджуну не осталось ничего, кроме как въехать локтем ему по ребрам. Минги дернул его за футболку, и Хонджун потерял равновесие. Теперь он вцепился в Минги, чтобы не упасть под воду. Все смешалось: вода попала Хонджун в глаза, он тряхнул головой, пытаясь избавиться от нее, чужие руки сжали его плечи, кровь зашипела в сосудах, Минги ухватился за телефон — у Хонджуна закружилась голова. Страх сжал горло. Хонджун не мог позволить никому обнародовать эту информацию — на кону стояла его жизнь, ведь без медицины себя он не смыслил. Хонджун разжал пальцы... и телефон упал под воду. — Ты ебаное ссыкло! — услышал он оглушающий крик Минги. Тот потянулся руками под воду, но в этот раз Хонджун оттолкнул его. И они оба потеряли равновесие. Волна накрыла Хонджуна с головой. От неожиданности он вдохнул, и соленая вода заполнила его нос и рот. Под водой он чувствовал конечности Минги, его движения — и снова ударил его локтем уже совсем наугад. Хонджун вынырнул и закашлялся, пытаясь избавиться от попавшей в гортань воды. Минги вцепился в его плечи. — Ты с ума сошел? — Это ты с ума сошел! Минги вдруг с головой погрузился под воду, все еще не оставив надежд найти телефон на дне, но Хонджун вытащил его за шкирку. — Дай мне... — Да все! Нет уже ничего! Хонджун схватил его подмышками и вытянул ближе к берегу. Одна из волн все-таки сбила Хонджуна ног. Острые камни впились ему в колени, и, потеряв всякие силы, Хонджун едва дополз до сухой части берега и рухнул на него. Его ноги до колен все еще были погружены в неглубокую воду. Теплый апрельский ветер больше не казался таким безобидным, когда скользил поверх насквозь мокрой одежды и пробирал до костей. Минги лег рядом с ним. Такой же насквозь мокрый он тяжело дышал и с какой-то усталостью смотрел то на горизонт океана, то на Хонджуна. Тишина длилась так долго, что волосы Хонджуна успели обсохнуть. Первый сдался он. — Что это нахуй было? Минги вместо ответа тяжело вздохнул. Он провел рукой по коротким волосам и закрыл глаза руками — а затем застонал в исступлении. — Да уже ничего не важно! Ни твои чувства к Юнхо, ни твой эгоизм... — сказал Минги еще через несколько минут. Все это время они так неподвижно и лежали в метре друг от друга. — Ты страшный человек. — Боишься теперь? — Да. Хонджун ответил честно. Часть его порывалась сбежать куда подальше, потому что теперь он Минги совсем не понимал, и не знал, чего ждать от него в следующую секунду. Но после такого всплеска адреналина, в конечном счете, Хонджуну уже было все равно. Потребность безвольно лежать на гальке превосходила любые доводы рассудка. — Это потому что ты ссыкло. И эгоист. — Ты не можешь осуждать меня за страх! — Еще как могу. Ты, блять, тридцатилетний мужчина. — Кто бы говорил! Ты член Юнхо отсосать боишься, и еще мне что-то говоришь? Губы Минги дрогнули, и выражение лица замерло где-то между усмешкой и досадой. Между ними снова наступила тишина. Помимо телефона Хонджуну, кажется, предстояло расстаться и с размокшими от воды Найками. Когда вода стала казаться совсем холодной, он наконец притянул ноги ближе к себе. Белый шум мыслей слился со звуками океана. — Ты не жалеешь, что выбрал молчание? — Сначала я выбрал не его. Но все сложилось так, что мне осталось только проглотить несправедливость этого мира, — задумчиво ответил Хонджун. — Чего тебя вообще так задела эта история? Чуть не утопил меня вместе с телефоном... Притянув ноги к себе, Минги сел. На Хонджуна он все еще не смотрел — только куда-то за горизонт. Его короткие волосы уже совсем высохли, и жесткие пряди, покрытые слоем соли, стали торчать во все стороны. — Отец не говорил, почему он хромает? Хонджун слабо, боясь спугнуть странное настроение, какое услышал в тихом голосе Минги, покачал головой. — Мы тогда так и не смогли ничего доказать... У нас ничего не было... — меланхолия будто бы затопила все пространство между ними. — Я тогда был в выпускном классе... а он работал на рыбацкой лодке, — начал говорить Минги, спустя несколько секунд молчания, — Утром погода была ясная, но к ужину начался шторм и... много чего произошло. Но он не получил выплату по страховке — время получения травмы установить было невозможно. Я не знаю, я тогда вообще был ребенком, да и сейчас я совсем мало понимаю в юридических вопросах. Компания как-то доказала, что травму он получил уже после завершения смены, а то что из-за шторма он не мог вернуться в доки никого не волновало. Хонджун сглотнул вязкую слюну. Он ничего этого не знал, и господин Сон, как ему до этого казалось раньше, не был не обременен переживаниями. — Чтобы восстановить сустав нужна была дорогая операция, но у нас не было возможности оплатить ее без выплаты по страховке. Вот и все. С тех пор отец не может работать, как прежде. Да, он нашел новое увлечение, которое даже приносит хорошие деньги... теперь все не так, как было до травмы. Каждый день он трижды принимает обезболивающее. Минги, казалось, порывался рассказать больше, но оборвал себя и замолчал, не позволяя Хонджуну увидеть его обнаженную боль. — Мне жаль... — Ты спрашиваешь почему? Почему я хочу справедливости? Хоть где-то, если для собственной семьи я так и не смог ее вытребовать. Не мне тебе говорить, что все те деньги, которые были украдены, просто не спасли людей, которые нуждались в том лечении, которое технически не было обеспечено; в той государственной страховке, которая не была выплачена. Разве тебе не очевидно? Тогда почему ты считаешь свою шкуру, свой страх, свое безволие, свою карьеру, да что угодно еще, выше жизни людей? Стоит ли тебе брать всю эту профессиональную ответственность, если ты не знаешь, что такое эмпатия? — Ты подыграл несправедливости. — Продолжил Минги. — Теперь ты тоже виноват. И тебе жить с этим — надеюсь, у тебя есть совесть, которая изведет тебя. Ведь все остальное больше не важно. Доказательств больше нет. Стыд от осознания собственной ничтожности и малодушия накрыл Хонджуна с головой. — Скажи, зная все это, если бы у тебя все еще была возможность обратиться в полицию, ты бы сделал это? Не ради меня, не ради моего отца, а просто... ради справедливости что-ли. Хонджун сделал глубокий вдох, собираясь с силами и пытаясь избавиться презрения к себе, сдавившего горло. Ответ был неутешительным. — Нет. Я бы не смог. — Мы оба жалкие слабаки. Что ты ебаный трус, что я. Но я сегодня пойду к Юнхо, снова переступлю себя, потому что есть что-то большее, чем я. Минги закрыл лицо ладонями. — Я знаю, что во многом я хуже тебя. Что я не бойфренд мечты. Я гомофоб, и это никого не делает счастливым. Мой социальный статус ниже твоего: у меня нет высшего образования, зарплата меньше твоей. Все, что у меня есть это родительский дом и старая тачка. Я ведь понимаю, что лучше нам с Юнхо уехать отсюда, я не идиот. Но у меня отец инвалид, а я единственный ребенок в семье. Как я могу оставить своих родителей? — Я ведь даже никогда не был достаточно умным для Юнхо. Единственный шанс приблизиться к нему я продолбал, потому что тупой, и не смог сдать экзамены. Я знаю! Я хуже тебя! Поэтому и ревную — у меня против тебя нет шансов. Доволен комплиментом, да? Я понимаю свою заведомо проигрышную позицию. Но у меня в отличие от тебя хватает яиц, даже в таких условиях, сделать все, чтобы у меня был шанс быть рядом с Юнхо. Даже если это сложно и требует времени, даже если мне нужно сломать что-то в себе... Знаешь, почему я говорю тебе это? — Я... нет, Минги, я... — Потому что я проигрываю тебе. У меня нет шансов стать лучше, чем ты. И только из-за своей слабости я прошу тебя отступить. Глуповато вышло, конечно... сначала обвинить тебя в малодушии, а потом просить о такой щедрости. Вот такой я трус. Прошу тебя о жалости к себе. Хонджун был пресыщен эмоциями. В висках запульсировала тупая боль. Он снова ничего не смог сказать Минги. — Знаешь что? Я сделаю это ради него. Я про секс. Я сделаю... если Юнхо хочет так. Потому что это все, что я могу ему дать. Минги поднялся на ноги и бросил свой уставший взгляд на Хонджуна. — А ты иди ты к черту, Хонджун. Тоже мне, недостижимый в своем великолепии... Может, в чем-то я все-таки и смогу быть лучше тебя. Хонджуну хотелось возненавидеть себя. Он действительно был жалким человеком, и вся его мотивация заключалась лишь в спасении собственной шкуры. И в это, в корне своем ничтожное существование, он хотел сделать счастливым. Свое счастье он оценил выше счастья Минги. Как и свою карьеру он счел важнее пренебрежения медициной. В нем не осталось морали — только страх и жадность. Минги дозвался совести Хонджуна, и та стыдом затопила его сердце. Стыдно ему стало даже за свое пренебрежение Минги, которого он все время считал деревенщиной, поверхностным простаком, и ни разу всерьез не задумался о его чувствах и переживаниях. А ведь жизнь его была такой сложной, что сам бы Хонджун, пожалуй, застрелился бы еще двадцатью жизненными обстоятельствами ранее. Вечер застелил N-мён темнотой. Одежда Хонджуна уже совсем высохла, и он продолжил лежать на начавшей остывать гальке, пока небо не озарил свет луны.