It Takes Three

***

Прежде чем у Хонджуна успела сформироваться хотя бы одна мысль, он уже обнаружил, что подошва его кед была наполовину погружена в гальку, и пирсинг в ухе громко звякнул, соприкоснувшись с экраном телефона. Уен ответил быстро. Раздался его звонкий голос, и Хонджун открыл рот, чтобы что-то сказать — так и не понял что именно. Он бесшумно выдохнул и опустил взгляд на камешки под ногами. — Хонджун? Ты чего молчишь? Случилось что? — торопливо заговорил Уен. Его голос прерывался помехами — Хонджун, не заметив, ушел далековато от цивилизации, и сеть ловила с короткими перебоями. Хонджун снова открыл рот, готовясь рассказать все, из-за чего Уену позвонил, но он как будто потерял контроль над голосовыми связками, те так и не сомкнулись, и из гортани снова вышел бесшумный выдох. Возможно, проблема была и вовсе не в гортани, не в периферическом неврозе, а в том, что нейроны в голове так и смогли соткать из полной растерянности Хонджуна хоть какое-то подобие фразы, и этот бесшумный выдох вполне емко отражал мысли Хонджуна. — Подожди минуту, — выдавил из себя Хонджун, когда начал беспокоиться, что Уен сбросит лишенный смысла звонок, подумав, что Хонджун случайно на что-то нажал. — Это ты мне первый позвонил — возмущенно отозвался Уен, но остался на линии. Раздалось его дыхание, шуршание, стук и шкварчание — кажется, Уен был занят готовкой. — Помнишь, я тебе рассказывал, что Юнхо влюблен в друга своего детства? — Тот, у которого ты дома живешь? — Ага... Минги. — Минги, — отозвался Уен. На фоне зашкварчало с новой силой. — Это у них взаимно, — сказал Хонджун, и сам растерялся от прозаичности собственных слов. Суть была проста донельзя, но контекст сделал это осознание тем событией, из-за которого Хонджун сбежал с работы и позвонил Уену, едва успев собраться со словами. — Мило, — коротко ответил Уен, кажется, невпечатленный. Хонджун почувствовал себя тупицей. — Нет, ты не понимаешь. Они оба влюблены друг в друга уже лет десять точно, и все страдали и страдали... оказывается. — А тебя они как ловко в это втянули? Скажи. — подразнил его Уен, — Чего сам не понял раньше? Как будто не трудно было предположить, что два гея из маленького города могут испытывать друг к другу интерес. На фоне снова загремела посуда. Именно то, о чем он сказал, и заставляло Хонджуна почувствовать себя неловко. Он снова сжал губы, задумавшись. — Думал, что Минги гетеро. — Не все же такие милашки с Хондэ, как ты. Хонджун открыл и закрыл рот. И не желая еще сильнее компрометировать свои интеллектуальные способности, коротко попрощался с Уеном, который, кажется, значимость события так и не смог оценить, но зато пообещал рассказать все Сану и вместе похихикать над тем, в какую "Санта-Барбару" заманило Хонджуна красивое личико Юнхо. Хонджун еще немного постоял на берегу, пытаясь избавиться мыслительного оцепенения. Он сбежал, оставив в своем кабинете одного Минги, который был в таком же раздрае, и теперь только мог гадать, остался ли тот на месте, переосмысляя все годы знакомства с Юнхо, или уже был где-то перед ним на коленях, делая предложение руки и сердца. Хонджун вернулся в материальный мир только когда случайно перевел взгляд на угол экрана, осознал, что действительно покинул рабочее место посреди дня и опаздывал на прием уже минут на двадцать. У кабинета его встретила седая аджумма с катарактой на оба глаза — Хонджуну сомнительно повезло, ведь та не могла взглянуть на настенные часы, поэтому смиренно все это время ждала Хонджуна — и он торопливо выписал ей направление в Чинджу к офтальмологу. *** Хонджуну не спалось. Минги вечером домой не вернулся, а Юнхо не отвечал на сообщения. Так что Хонджун, оставленный без ответов, не мог прекратить вечернее мыслеблудие. Юнхо никогда не был достаточно многословен, чтобы Хонджун смог повоображать о том прошлом, что Юнхо и Минги делили между собой, и мысли его устремились в будущее. Весь парадокс заключался в том, что, пресыщенный романтическими дорамами, Хонджун уже собирался увидеть титры с кастом актеров,ведь, достигнув апогея, романтическое напряжение наконец-то было разрешено, чувства, скорее всего, озвучены, поцелуи свершены и настал хэппи-энд мудреной истории любви. Только кульминация никакая не случилась, Хонджун все так же должен был вставать завтра на работу и продолжать эту жизнь, несмотря на то, что логическая точка уже стояла. Будучи несостоявшимся в отношениях сам, Хонджун до точно такого же исхода добирался несколько раз, разрешал все виды напряжения, и потом всё. Несмотря на хэппи-энд в какой-то момент становилось невыносимо сложно. Его недолгие отношения разваливались с разным уровнем драмы и горького послевкусия. И теперь Хонджун совершенно не знал, какое будущее предполагать, потому что Юнхо и Минги с таким трудом перебрались через рубеж взаимного признания в любви, что хотелось теперь им пожелать только счастья. Но, к сожалению, Хонджуну дальше нуля в школе цифры изучать было не нужно, чтобы сосчитать примеры "долго и счастливо" своих знакомых. Уен и Сан были не совсем в счет — межличностные отношения были профессиональным интересом Уена, и Хонджун бы удивился, если бы тот на собственном опыте был плох в том, за что драл какие-то немыслимые деньги со своих клиентов. Хонджун повернулся на другой бок. Предыдущая мысль ускользнула от него в темноту ночи на окном, и теперь на смену ей пришла задумчивость о собственном будущем. Если Юнхо и Минги начнут встречаться, то склеятся как сырые рисинки, и сам Хонджун окажется за бортом последних своих социальных контактов в N-мёне. Интереса ни к кому более он здесь не питал, поэтому в таком случае ему придется вернуться в изначальному плану — отстраненно пережить еще два с половиной года. Но в этот раз такой вывод принес Хонджуну уныние — он затосковал по Юнхо, еще даже не покинувшему его. Порыв ветра из приоткрытой форточки лизнул кожу щеки Хонджуна, сдув последние мысли из его уже сонной головы.

***

Хонджуну стоило переквалифицироваться в провидца. Все, что за последние две недели получил от Юнхо это его возбужденный шепот на ухо "мы встречаемся" и редкие ответы на сообщения, обычно через день после того, как сам Хонджун что-то ему писал. Хонджун новые условия понял и, несмотря на то, что синдром отмены от Юнхо мучил его в каждую минуту свободного времени, которое теперь не с кем было коротать, увеличил дистанцию между ними. Больше не было ни чаепитий (все перерывы Юнхо и Минги стали делить на двоих), ни обедов в ресторане семьи Чон, ни всех видов времяпрепровождения с Юнхо. И только теперь, вынужденный сутками листать соцсети и смотреть начавшие надоедать сериалы, Хонджун понял, насколько в свою жизнь вплел Юнхо. К своему стыду, при всем понимании Хонджун все равно бесился, что романтические отношения для всех людей были настолько важнее даже самых теплых дружеских. Где-то в глубине души он все еще злился даже на Уена, который в университетские годы также почти покинул Хонджуна, устремившись за любовью — даже спустя годы эта дистанция между ними осталась. Понять было уже невозможно, что больше задевало Хонджуна: обида за уязвленное эго или зависть. В конце концов он-то так и не испытал настолько сильных чувств хоть к кому-нибудь. Теперь Минги стал пропадать сутками в квартире Юнхо, и неожиданно Хонджуну пришлось отвечать на вопросы его родителей — он что-то невнятное сказал про их воскресшую после некоторых недопониманий дружбу и на следующий день чуть не придушил Минги на работе. Пусть либо сам своей матери сказки сочиняет, либо держит себя в руках, раз так важно ему скрывать собственную бисексуальность, и не ночует у Юнхо. В конце концов им было уже не по шестнадцать лет, чтобы играть по ночам друг у друга в приставку. Хонджун вообще не понимал, что Юнхо с Минги планировали касательно этих отношений. Невозможно ведь было усидеть на двух стульях: остаться в этом злосчастном городишке в настолько тесном окружении семьи и быть в секретных гомосексуальных отношениях. Чувства Хонджуна были противоречивыми. Он был рад, желал Юнхо с Минги только счастья; был озлоблен на свое новое одиночество; был преисполнен скептицизмом о будущем этих отношений. *** Когда Хонджун вернулся с работы, Минги уже сидел в его комнате и крутился из стороны в сторону на скрипучем компьютерном кресле. — Знаю, что дом твой, но это все-таки немного невежливо... — сказал Хонджун. Переодеваться при Минги он не решился, и сел поверх покрывала в уличных джинсах. — Я просто... эм, хочу поговорить. Ты извини, да. Мне больше не с кем. Про Юнхо. Минги говорил почти шепотом. Хонджун вдруг осознал, что действительно был единственным, кто был в курсе их отношений и тем, кому Минги мог доверять что-то настолько личное. — Ладно? — Ты знаешь, наверное, все-таки больше моего. Как себя вести. И прочее. — Прочее? Минги замялся, он нервно хрустнул пальцами, и его взгляд заблуждал по углам комнаты. — Ты же понимаешь, что я вообще не в контексте того, что между вами происходит. Я не могу что-то тебе сказать, пока ты нормально не объяснишь, что у вас не так. Или так. — Да... ладно. Хорошо. Я никогда до этого не встречался с парнем. Хонджун кивнул. Ему стало интересно, был ли у Минги секс, или он свою бисексуальность определял теоретически, ориентируясь на чувства к Юнхо, но спрашивать ничего не стал. — В общем... как мне стоит себя вести? С Юнхо. Хонджун озадаченно посмотрел на него и приподнял бровь, даже не зная, что сказать. — Я имею в виду мне нужно быть прежним? Но если я хочу совершать какие-то романтические жесты. Не знаю какие, правда. Платить за Юнхо? Дарить ему цветы? Подарки? Так принято делать? Или... я не знаю, Хонджун. Не знаю, как себя вести с ним. Мне кажется, я могу сделать что-то странное или обидеть его. Хонджун осоловело моргал, не до конца веря, что Минги, взрослый мужчина, сейчас серьезно спрашивал у него советов и настолько был вне контекста гей-отношений. — Почему у Юнхо не спросишь, чего он хочет? — Да разве он сам знает? Он ведь вообще ни с кем не встречался за жизнь. Хонджун понял, что все, что будет происходить дальше, будет... тяжело. Он и сам не был как-то особенно опытен или компетентен в отношениях. Но такие вещи даже ему давались как-то естественно, поэтому он и не предполагал существование подобной сложности. — Забронируй столик в каком-нибудь хорошем ресторане в Чинджу. Может даже с европейской кухней. Не знаю... просто красивое свидание. Минги кивнул, а затем его взгляд снова заметался. — У нас много знакомых там. А если узнают? Поймут? ...Это будет очень сложно.

***

Впервые за все время они настолько часто разговаривали с Минги. Он все еще остерегался говорить о своих отношениях в стенах родительского дома даже самым тихим шепотом, поэтому местом для разговоров стал спортзал, и заниматься они стали в одно и то же время. О своих провидческих способностях Хонджун сделал неутешительный вывод — предчувствовать будущее он мог едва ли на пару недель. Одиночество, с мыслью о котором он почти смирился, закончилось, видимо, с первыми же проблемами в чужих отношениях. Минги стал приходить к нему поговорить, хотя в то же время Юнхо стал более скрытным. Это стремление Минги быть хорошим бойфрендом Хонджун ценил, хотя и чувствовал себя как-то неловко, когда пытался дать совет. За следующую неделю он узнал о следующих переживаниях: Минги хотел платить за Юнхо, но это было как-то неловко, ведь Юнхо был в курсе о скромном размере зарплаты медбрата, а сам получал вдвое больше; Юнхо в порыве чувств иногда забывал о том, что это были не отношения, а целая конспирологическая операция — он мог неосознанно публично проявить какую-то нежность, и Минги сердце болело просить его быть осторожнее; Юнхо, кажется, все еще ревновал Минги к медсестре Юхен, а Минги так и не смог нормально с ней объясниться, и его это гложило... Не совсем по своей воле Хонджун оказался сам с головой погружен в омут чужих отношений. Минги все порывался говорить, но у него не всегда получалось облекать свои ощущения в слова, да и Хонджун чувствовал себя обманщиком, потому что он не понимал всех тонкостей по разным причинам, но все равно пытался дать Минги какой-то выход и предложить план действий. Уен, когда слышал короткие пересказы этих переживаний и проблем, только возмущался, что в этих отношениях никто как будто не способен взять ответственность на себя. К Юнхо он уже давно был предвзят, а в поведении Минги его возмущал этот бесконечный поиск советов от третьего человека. Хонджуну он предрекал остаться крайним, если что пойдет не так. *** Наступил апрель. Стало совсем тепло днем, но ночью температура за окном снижалась так сильно, что Хонджуну приходилось кутаться в два одеяла. Вечером он натягивал самое большое найденное им одеяло от одного бортика кровати до второго, заворачивался во второй и затаскивал эту берлогу ноутбук. Вместе с ним на постели он и засыпал, даже не ставя фильм на паузу — завтра он все равно его не досматривал. Едва Хонджун успел заползти в постель, стены содрогнулись и верхнее одеяло свалилось ему на голову — настолько громко на первом этаже хлопнула входная дверь. Послышались тяжелые шаги, и Хонджун увидел тень чужих ног у своей двери. Скрипнули половицы, но Минги, неподвижно простояв несколько минут, так и не постучал Хонджуну стало как-то не по себе, и он решил спросить у Минги, что это был за ночной психоз, завтра после работы. Интрига длилась меньше, чем Хонджун предполагал. В перерыве к нему в кабинет неожиданно зашел Юнхо и сел на стул для пациентов, перегнувшись через весь стол так, чтобы Хонджун услышал его торопливый шепот. — Минги тебе ничего не сказал? Хонджун сразу понял, что это должно быть связано с вчерашней попыткой содрать дверь с петель силой удара. — О чем? — Я ведь знаю, что он с тобой о нас говорит... Вчера... Не говорил тебе ничего вечером? Хонджун покачал головой, и Юнхо продолжил: — Я думаю, что скажет. Пожалуйста, Хонджун не говори ему о том, что было между тобой и мной. Не обо всем. Мы с ним повздорили, он наговорил мне всякого... — О чем конкретно не говорить? Юнхо помялся несколько секунд. — Не говори, что я когда-либо боттомил. Пожалуйста. Я очень прошу... Я разберусь потом со всем между нами, но не говори. Прости за это, я вообще не хочу тебя впутывать в наши проблемы... просто знаю, что Минги может захотеть обсудить это с тобой. Юнхо говорил так быстро, что Хонджун с трудом успевал за его мыслями. Он просто кивал в такт паузам, неуверенный в том, что ему чувствовать относительно происходящего и чего стоит ожидать. — А с тобой-то мы можем поговорить, что происходит? Почему Минги возвращается посреди ночи, громит первый этаж в собственном же доме, а потом у меня под дверью стоит полчаса? Это, знаешь ли, жутко. Юнхо поджал губы, нервно задергал ногой, отчего заскрипел лоснящийся линолеум под его подошвой, но в конце концов кивнул. — Зайдешь после работы ко мне? Хонджун сомневался в том, имеет ли он право находиться в квартире Юнхо, учитывая контекст их отношений. Было очевидно, что их отношения откатились до платонически дружеских, и все бы было гораздо проще, если бы прошлые привилегии подразумевали только лишь секс. Они позволяли себе слишком много прикосновений, слишком много жестов на грани романтически-нежных, чтобы Хонджун знал, как себя теперь вести. Он просто шарахался от Юнхо, лишь бы не пересечь случайно эту пунктирную черту — и от этого все становилось только более неловким. Юнхо все еще был таким же красивым, таким же интригующим, манящим, как и раньше, и Хонджун не мог так просто избавиться от подсознательных намерений на него. Будь он на месте Минги, то, наверное, ему бы хватило одного лишь факта общения, чтобы ревновать. Юнхо должен был понимать это. И причины дистанцирования с его стороны Хонджуну тоже становились ясными. Но вот они снова были наедине, на маленькой кухне в квартире Юнхо. И Хонджун уже только поэтому чувствовал себя на месте преступления. Юнхо налил чай и сел напротив. — Бывает ли так, что ты любишь человека, но не хочешь его... в сексуальном плане? — неуверенно начал Юнхо. — Бывает. Существуют же асексуалы. — Но я не асексуал. Хонджун опустил взгляд в кружку с чаем и задумался. — Хорошо... Просто, чтобы избежать недопонимания: ты не хочешь Минги или не хочешь секса с ним? Возможно, ты заметишь разницу... — Второе. Хонджун кивнул. Диалог шел как-то странно, как будто Хонджун перестарался и между ними была дистанция гораздо больше дружеской. Он чувствовал себя так же, как когда вел прием в больнице, но как вывести диалог в другое, более приземленное русло он совершенно не знал. — Не хочешь или боишься? — Такое чувство, что ты заранее знаешь ответ, — полушутливо, но с долей неловкости, сказал Юнхо. Его щеки покраснели и он слегка отвернул голову в сторону, пытаясь это скрыть. — Наверное, просто не хочу. Хонджун бы хотел знать. Но чувства и мысли Юнхо всегда были для него потемками. — Скажи, если не хочешь это обсуждать, — опомнившись, добавил Юнхо, — Это ведь странно, наверное... Хонджун отрицательно покачал головой. — Мы можем долго разгадывать вместе, что ты испытываешь. Либо ты можешь рассказать мне все сам. Юнхо резко вдохнул, как будто только этого и ждал, будто он заготовил целую речь, но что-то подвело его, вместо пламенных слов он только вздохнул. Покачал глиняную чашку между пальцев и неуверенно начал говорить. — Когда ты спросил, боюсь ли я или не хочу, я хотел сказать боюсь. Но это не совсем так. У нас с Минги не было... ты понимаешь. Я просто не могу... сначала и правда, думал, что боюсь: я ведь недостаточно опытный. Волновался, что ему не понравится со мной, и это все испортит. Каждый раз, когда дело шло к чему-то такому, я просил подождать, пока не понял, что меня гложет что-то большее, чем стеснение. — Знаешь, этот романтический троп про друзей с детства иногда кажется мне странным, — задумчиво ответил Хонджун, когда Юнхо замолчал, не найдя следующих слов, — Может, вы знаете друг друга слишком долго, воспоминания из детства слишком живые, и это ломает что-то в сексуальном влечении? — Отчасти. Я знаю о Минги и о том, как он мыслит, слишком много. Понимаешь, для него очевидно, что я буду... снизу. — Разве это не отличная новость для тебя? — ...Это унизительно, — после нескольких секунд молчания сказал Юнхо. — Боттомить? Хонджун не пытался скрыть скептицизм в своей интонации. Вообще-то, он надеялся, что Юнхо все-таки не кретин... — С Минги. С тобой нет. Это странно: я хочу его, я хочу, чтобы он меня... ты знаешь. Я ведь хочу. И одновременно с этим так же сильно я не хочу этого. Хонджун, по правде говоря, так и не смог понять чувств Юнхо. Кажется, Юнхо и сам еще ничего не понял. Он просто просил о времени и пространстве, о возможности разобраться своих чувствах наедине с собой. И хотел, чтобы Хонджун ничего из того, в чем Юнхо еще не был уверен, не говорил Минги. В конце концов, это произошло всего лишь один раз.

***

— Почему он сказал "унизительно"? — повторил вопрос Уен. Хонджун согласно промычал в ответ. — Да все просто. Юнхо гомофоб. Считает что существует какая-то социальная иерархия, которая зависит от того, топ он или боттом. Почему не "унизительно" с тобой? Потому что ты не разделяешь эти его взгляды. Почему "унизительно" с Минги? Потому что Юнхо знает, что тот мыслит так же, как и он. — Это грустно... — вдохнул Хонджун. Он покачивался из стороны в сторону на компьютерном кресле, прижимая телефон к уху. — Бедный-бедный Юнхо, — отозвался Уен, — Всего лишь считает, что ты на самом дне его гомофобной иерархии. *** Минги выбрал не лучший момент, чтобы заговорить об их с Юнхо сексуальных проблемах. Хонджун на вытянутых руках держал штангу, умоляя свои легкие не забывать дышать, его руки начали дрожать — Минги страховал его. Для него эти несколько минут не были настолько же напряженными, как для Хонджуна, поэтому он, видимо от скуки, начал говорить. — Я думал, что у нас с Юнхо все будет идеально. Понимать друг друга будем с полуслова. Хонджун издал жалкий вздох, борясь за жизнь. — Еще и проблемы такие... даже вслух нормально не поговоришь о них. Если бы Минги вздумал его убить в этом самом тренажерном зада, он мог бы просто перестать страховать, и Хонджуна бы задушила штанга. Но вместо убийства Минги вернул ее на место, и Хонджун уронил руки и часто задышал. — Хватит с тебя. Собрав последние силы, Хонджун сполз на пол. Язык прилип к сухому небу, поэтому Хонджун так и не нашел сил что-то ответить. Минги, кажется, больше нужны были свободные уши, чем какие-либо слова, и он продолжил, на этот раз усевшись на пол рядом с Хонджуном. — Юнхо не хочет меня. Наверное. Все как-то неловко, я не понимаю... Брови Минги сошлись у переносицы. — Почему секс в отношениях ему дается сложнее чем дружба с привилегиями? — вдруг спросил он. Атмосфера в зале неожиданно изменилась, и Хонджуну стало не по себе, его охватило то же чувство, что в тот день, когда Минги стоял у него ночью под дверью. — Я просто не понимаю... Юнхо говорит, что у него всегда были сложности с близостью, но как тогда вы были вместе столько времени? — с уже заметной обидой в голосе заговорил Минги, — Почему у него с тобой все получалось, а у нас с ним нет? Вы точно не любили друг друга? Минги попытался сказать это полушутливо, но Хонджун чувствовал его ревность в каждой интонации. — Нет, — коротко ответил он, надеюсь осадить пыл Минги. Минги отвел взгляд. Кончики его ушей покраснели, и он стал перекатывать между пальцев шнурок кроссовок. Чуть надавил на пластиковый наконечник, и тот вдруг хрустнул. — Просто это немного раздражает, вот и все. Хонджун понимающе кивнул. — Это самый неприятный вид проблем в отношениях. Правда, бесит. Но будь снисходителен к Юнхо: он ведь впервые с кем-то встречается. — Но все-таки, почему у тебя с Юнхо все было настолько хорошо, что вы... просто трахались, а у нас с ним — нет? Хонджун бы поспорил с этим "хорошо", но решил оставить право тайны за Юнхо. Но вдруг ему в голову пришло сказать кое-что, просто чтобы проверить реакцию Минги: — Да это просто я так хорошо боттомлю. Губы Минги приоткрылись в удивленном выдохе, как будто он только что осознал то, к чему его и постарался подтолкнуть Хонджун. Но больше он ничего не сказал.

***

— Родители спрашивают, почему перестал вместе с нами ходить к ним в ресторан? — между делом сказал Юнхо, когда они пересеклись у регистратуры. Хонджун растерялся с ответом: то, о чем заговорил Юнхо, не уложилось бы ни в какие слова, которые Хонджун мог произнести посреди больницы. Тем более на разговор обратила внимание дежурившая на первом этаже медсестра. — Да что-то занят был, — язвительно ответил Хонджун, совершенно не поняв, к чему Юнхо начал этот разговор. Он бы и наедине не стал отвечать на этот вопрос, потому что все было очевидно. Уже к концу рабочего дня он, все еще испытывая раздражение, написал Юнхо: Я Не прихожу, потому что это странно Быть третьим На вашем месте мне бы и вдвоем было неловко сидеть перед родителями 16:07 Я Ты будто поиздеваться решил надо мной Сам ведь все понимаешь 16:09 Юнхо практически в ту же секунду прочитал сообщения — боже, хоть кто-то в этой больнице занят работой или нет? Под его именем появлялось и исчезало злосчастное "печатает", а Хонджун все никак не мог отложить телефон, томлясь ожиданием. В конце концов на экране появился плод столь долгого печатания. Юнхо Педиатр Я не знаю, что делать 16:15 Телефон был отложен на угол рабочего стола. Хонджун откинулся на скрипучем кресле и устало вздохнул. Юнхо Педиатр Прости Был не в настроении утром, и хотел сказать что-то задевающее Они действительно спрашивают И я не знаю что им сказать 16:21 Юнхо Педиатр Это просто сложно Они хотят, чтобы мы втроем пришли в воскресенье на ужин В дом 16:22 Хонджун издал еще один вздох, искоса смотря на появляющиеся на экране сообщения Юнхо Педиатр Пожалуйста Не хочу делать все еще сложнее 16:30 *** Пса Юнхо звали Тюдони. Он хромал, кажется, на все четыре лапы, некогда золотистая шерсть выцвела сединой, а глаза помутнели. Едва завидев Юнхо, он вышел из старческого оцепенения и запрыгал вокруг старого хозяина, облизывая руки и подставляя голову под ладони, выпрашивая ласки. Юнхо присел перед ним на корточки, и позволил наброситься на себя. — Ну же, поиграйте с ним тоже! Хонджун кинул взгляд на Минги. Но тот смотрел только на Юнхо. Не найдя поддержки, Хонджун с неохотой прошелся ладонью по жесткой шерсти, стараясь лишний раз не смотреть доживающего свой век пса. Слишком уж жалким он выглядел. Родители Юнхо стояли на ступенях у двери, встречая гостей. Ради этого вечера Хонджун надел брюки с рубашкой, хотя и не до конца понимал тематику мероприятия. Дом родителей Юнхо выглядел на порядок аккуратнее, чем тот, в котором жила семья Минги. Внутри был свежий ремонт, привычный глазу минимализм, но несмотря на это Хонджуна бросило в жар от неприятного волнения. Он чувствовал себя неуютно. Сам контекст сводил его с ума, и он совершенно не хотел находиться в этом месте. Но госпожа Чон уже выделила ему местечко напротив Минги и принялась наполнять тарелки бурлящим чонголем. — Давно не видим тебя у нас. А Юнхо нам ничего не говорит совсем, — торопливо заговорила она. — Да просто времени все не было, вы уж простите меня. — Поссорились вы что ли? Не пойму. И сегодня сидите притихшие. Ты, Минги, чего такой понурый? Непохоже на тебя совсем, — Минги в ответ пробормотал что-то, но хозяйка дома махнула рукой, — Ну ничего. Ничего так не примиряет как сытный ужин. Едва Хонджун подумал о том, чтобы потянуться к палочкам, отец Юнхо потер подбородок и обвел глазами всех гостей. Морщины около его глаз разгладились, и он заговорил: — Чаль Мокгесымнида, — начал господин Чон. Все присутствующие сложили руки и груди, и Хонджун растерянно повторил за ними, — Благослови нас, Господи, и эти Твои дары, которые мы собираемся принять от Твоей щедрости. Через Христа, Господа нашего. Аминь. Хонджуна снова бросило в жар. Никогда прежде он не молился перед едой, все его внутренности сжались, и запах чонголя стал вызывать тошноту. На этот раз он пересекся с потемневшим взглядом Минги. Как же Хонджун не хотел быть здесь! Минги несильно пнул его по лодыжке под столом. Говорили в основном госпожа Чон и Минги, оба простые и разговорчивые по своей натуре. Юнхо был мрачным. Хонджун даже не хотел представлять себя на его месте: тот в конце концов сидел за одним столом со своими родителями, тайным парнем и... свою роль в его жизни Хонджун не мог определить одним емким словом. В любом случае своим присутствием Хонджун лучше не делал. Под столом улегся Тюдони, и его шумное дыхание заполняло тишину, то и дело возникавшую за столом. — Вы, правда, какое-то удивительное поколение, — сказала мать Юнхо, — Совсем несемейные. Не понимаю, как мы вас так смогли воспитать, что вы не стремитесь жениться. Она бросила взгляд на мужа, и тот согласно кивнул. — Ох, только на Минги одна надежда. Юнхо, тебе бы взять пример с друга. Всегда у него кто-то есть. Видела тебя недавно с одной милой девушкой. Она тоже из больницы, да? Такая красивая. Как у вас с ней? Все хорошо? Вы уже, наверное, давно вместе. У Хонджуна сперло дыхание, и ему показалось, что с минуты на минуту у него начнется респираторный невроз, настолько этот разговор был ужасным для них всех. Он бросил взгляд на Юнхо, надеясь поддержать, и тот, сжав губы, печально посмотрел на Хонджуна в ответ. Минги на секунду замялся. — Да так вышло, что расстались мы с ней. Вот... — Ох, прости-прости, милый. Ничего страшного. Вы молодые, помиритесь еще. Но все равно, странное вы поколение. Я в этом возрасте уже давно замужем была, а вы все "встречаетесь". — Это все чужие ценности, — коротко сказал отец Юнхо, — Голливудских фильмов насмотрятся, и дурью маются до сорока лет. Как потом в церковь еще заходить не стыдно! — Да несмышленые совсем. Не поймут, что в жизни главное семья, — снисходительно сказать госпожа Чон, — Ты не ругайся на них, милый. Пусть уж маются, хотя бы с девушками, а то знаешь... еще чего бывает. Может, какая девочка им мозги на место вправит, раз уж мы с тобой с не смогли. Хонджуну захотелось лезть на стены. Но вместо этого он нехотя ковырял мясо в тарелке, не находя сил поднести его ко рту. Соус и приправы стали пахнуть вязко, противно оседать в носу. Ненавидеть родителей Юнхо он не мог, те были милыми людьми, но слушать их не было у него сил. Однако он злился на них, потому что вполне представлял, сколько боли причиняли Юнхо эти слова, наверное, повторяемые сотни раз. Родители Юнхо кивали друг другу, соглашаясь в том, что младшее поколение совсем испорченное вышло, и даже не смотрели в сторону своего сына. Юнхо пытался слиться со стеной. — А у тебя, Хонджун, как в этом плане? Есть девушка? Хотя ты переехал все-таки.... На языке Хонджуна уже вертелась его маленькая безобидная ложь, про лапочку-девушку, с которой они расстались незадолго до переезда. Можно было бы сказать, что Хонджун все еще тоскует по ней, поэтому ни на кого больше и посмотреть не может. Он нервно стал покачивать ногой, цепляясь тылом стопы за ножку стула. Лапша и овощи в тарелке разбрелись от нервного перебирания их палочками, став напоминать кашу. Хонджуну уже было просто мерзко смотреть в тарелку. Ему вдруг захотелось сказать правду. Назло признаться, что он гей. Оказать услугу всем присутствующим, и завершить этот унизительный диалог ядерным взрывом. Ради Юнхо Хонджун мог бы пожертвовать своей тайной, ему ведь в конечном счете не было никакого дела до мыслей окружавших его в этом городе людей. Он уедет отсюда, да и плевать. Хонджун мог бы признаться за них всех и увидеть реакцию. Если бы чета Чон проявили терпимость, это бы спасло Юнхо, избавило бы от тянущей под воду вины. Хонджун почти решился. Он снова посмотрел на Юнхо — никогда прежде он не видел настолько животного страха у кого-то в глазах. Негативная реакция убьет Юнхо. Хонджун сглотнул вязкую слюну. Не найдя сил никому из присутствующих смотреть в глаза, он опустил взгляд в тарелку. — Перед переездом с девушкой расстался. Любил ее сильно, но вышло так. После этих слов что-то важное погибло и внутри Хонджуна. Ему сделалось так гадко на душе, как не было уже давно. Он хотел надеяться, что сделал правильный выбор хотя бы для Юнхо. — Эх, молоджь... Юнхо, а ты-то что такой нерадивый? Ладно, у друзей твоих все складывается нелегко, но они хоть как-то пытаются личную жизнь построить, а ты что? Еще родителей своих даже ни с кем не познакомил за всю жизнь. Ну что делать нам с тобой? — Да не стыди ты его перед друзьями. А то дразнить еще начнут, — прервал жену отец Юнхо, и подмигнул сыну, — Все будет у него. Но и ты усилия приложи, сын. Порадуй родителей внуками в конце-то концов. Хонджуну захотелось уронить голову на стол и прекратить попытки пережить этот вечер. В его колени ткнулся мокрым носом Тюдони.

***

Минги остался помочь помыть посуду, а Хонджун, сославшись на усталость, смог ускользнуть. Сначала он действительно направился домой, но, не пройдя и трети пути, развернулся в сторону многоэтажки, в которой жил Юнхо. На душе было гадко и тяжело, но Хонджуну показалось необходимым сказать Юнхо хотя бы что-то поддерживающее наедине. Именно сейчас, а не завтра утром на работе. Он сел на бордюр под подъездом и прижал колени к груди. К вечеру стало совсем прохладно: Хонджун потерся замерзающим носом о брюки и спрятал руки в широких рукавах пальто. Бетон, на котором он сидел, вытягивал все тепло из тела. Все, до чего Хонджун мог додуматься — происходящее было мраком. Вся жизнь Юнхо была настолько ужасной и жалкой, что быть даже сторонним свидетелем было невыносимо. В голову пришли мысли о собственной семье. Хонджун признался в своей гомосексуальности слишком рано, и унижающее всякое человеческое достоинство диалоги о создании семьи были пресечены на корню, едва успев начаться. Только теперь он осознал всю ценность этого поступка. Да, отношения с родителями, особенно с отцом, были безвозвратно испорчены, и никогда больше Хонджун не сможет стать с семьей настолько близкими людьми, как это было когда-то в его далеком детстве. Когда-то раньше он жалел о том, что решил поместить в их доме эту неловкость от фундаментального несогласия, но только что он увидел то будущее, на какое обрек бы себя, будь он хотя бы немного более мягкотелым. Тоска по родителям, по прежней их безусловной любви давно забылась. Стоило Хонджуну сепарироваться, и даже отец смягчился. Но на дистанции от семьи ему было лучше: он сохранил собственное достоинство, а им не нужно было ежедневно смотреть на свое неидеальное чадо, в глубине души надеясь на его "исправление". В конце концов в качестве отдушины у них остался старший брат Хонджуна, его красавица-жена и очаровательная внучка. У Юнхо ведь тоже был брат. Хонджун знаком с ним был только заочно, слышал, что тот заканчивает университет в Пусане, только на кого именно тот учился Хонджун все запомнить никак не мог: нечто расплывчатое и гуманитарное. Тот приезжал в родной город редко: был занят учебой и работой одновременно. Интересно, каким он был? Нельзя ли было отдать его в качестве утешения родителям? Отвечал ли он всем запрашиваемым ими качествам хорошего сына? Юнхо все не торопился возвращаться в свою квартиру. Не могло же так быть, чтобы он остался в доме своей семьи? Хонджуну бы на его месте там не спалось. От скуки Хонджун стал выдирать крошечные, по-свежему зеленые сорняки в щелях между бордюрными камнями. Уличный фонарь у подъезда слегка мерцал, у самой лампы бесновалась мошкара... Как же, должно быть, это стыдно: сидеть перед родителями со своим парнем и слышать их пожелания найти поскорее жен! Как же это унизительно, выглядеть самым жалким среди всех лжецов — Юнхо, в отличие от Хонджуна, язык проглотил и даже соврать ничего не смог. И все это на глазах Минги — человека, в чьих глазах так выглядеть, наверное, ужаснее всего. Хонджун уже не был уверен в словах поддержки, которые так хотел сказать. Послышались шаги, и в сотне метров от себя Хонджун увидел Юнхо. Тот шел, засунув руки в карманы куртки и опустив голову, и то и дело пинал камни носком ботинка. Только когда камень врезался в Хонджуна, Юнхо наконец поднял глаза и заметил, что кто-то ждал его у подъезда. Выражение его лица никак не изменилось, не было ни удивления, ни радости, ни недовольства, одна лишь усталость. Ничего не сказав, он сел рядом с Хонджуном на бордюр. Между ними оказалась заботливо очищенная от сорняков щель, и Хонджун едва удержал себя от просьбы обратить внимания на плод его работы. — Знаешь, Юнхо, умоляю, просто уедь уже отсюда. С Минги. Прекрати это... Юнхо поморщился, как будто настолько эта идея претила ему. — Прости, — просто сказал он, никак не прокомментировав то, что сказал Хонджун, — мне жаль, что вечер прошел именно так. Они сидели в тишине, и Хонджун стал жалеть, что прождал столько времени, а в итоге сам даже сказать ничего не мог. И Юнхо ничего не говорил. Не существовало слов, чтобы передать всю ту горечь, осевшую в душе, и в то же время сделать этот день хоть немного легче для Юнхо. А ни в каких иных словах смысла не было: ни в слепом утешении, ни в жестокости констатации фактов. Юнхо хотелось обнять, но больше Хонджун себе не мог этого позволить. Единственное, что он мог сделать для Юнхо, это дать их коленям соприкоснуться. Через одежду, Хонджун почувствовал тепло чужого тела. Юнхо задрожал — внутри него снова что-то сломалось, и он спрятал лицо в ладонях. — Ты не представляешь сколько раз я об этом думал. Но от этой мысли мне только хуже. Я не могу... ты ведь знаешь, мои родители хорошие люди, я люблю их... — А Минги любишь? — перебил его Хонджун. — Да. — А себя? Юнхо ничего не ответил. Хонджун вздохнул и поднял с асфальта тот камень, который несколько минут назад врезался в него усилиями Юнхо. Камень оказался и не камнем вовсе — нелепым куском цемента с всохшим в него мусором. — Сегодня я сказал Минги кое-что очень обидное. Хотел проводить его домой... Теперь Хонджун понял, почему ему пришлось ждать Юнхо так долго. — Извинишься потом. — Да не за что извиняться. Мы оба знаем, что каждый так думает. Просто сегодня я сказал это вслух, потому что не мог больше выносить этого. — Что ты ему сказал, Юнхо? Тот поднял взгляд на фонарь, усталость сошла с его лица, и теперь Юнхо казался блаженно расслабленным. — Я люблю Минги. Я ненавижу Минги. Он сделал меня таким. Ненормальным. Сделал меня таким, что мне совестно матери в глаза смотреть. Таким, что стыдно к Богу в молитвах обращаться. — Юнхо... — Я тоже сделал его таким. Я знаю, что за это он тоже ненавидит меня.

***

Уен только хмыкнул, когда услышал пересказ Хонджуна о том вечере. — Знаешь, что такое "ловушка Кафки"? — спросил Уен. Хонджун отрицательно промычал в ответ. Между пальцев он крутил карандаш. — Мать Юнхо такое проворачивала с вами весь вечер. Я думаю, что она, если не знает, что Юнхо гей, то догадывается. И использует свое "незнание", в котором Юнхо уверен, чтобы добраться до скрываемой им уязвимости. Забавно, правда, про тебя она скорее всего ведь не знает, но зато случайно в твою уязвимость попала. — Это ты про что? — Ее подсознательная цель — получить подтверждение своим подозрениям. Все эти разговоры о браке это что-то вроде ловушки, которая ставит Юнхо перед выбором: либо признаться в правде, либо быть уличенным во лжи. До тебя она случайно добралась, тебе стало жалко Юнхо. Ты ведь поэтому подумал признаться. Любишь Юнхо, почувствовал давление на него, почувствовал, что тот уже на грани, и избавить его захотел от этого припирания к стенке. — Думаешь, что Юнхо моя уязвимость? — Думаю, что его мать сука. У Хонджуна затекла спина, и он перебрался на кровать. Уложив голову на подоконник, он бездумно смотрел в темный океан, уходящий в горизонт. Уен продолжал говорить. — Не знаю, что уж там Юнхо точно сказал Минги, но, думаю, имел в виду он "я ощущаю себя ненормальным из-за этих отношений", но в итоге его психологические механизмы защиты спроецировали это вовне, на Минги. И вместо признания в собственных переживаниях, поиска поддержки от партнера вышло... вот это. Не умеют твои друзья чувства в слова облекать нормально. — Будь к ним снисходительнее, — устало сказал Хонджун, — учитывая весь этот когнитивный диссонанс, от одновременно их гомофобии и факта гомосексуальных отношений, они еще хорошо справляются. — "Лавандовые" гомофобы. Не бьют геев, а только психологический террор устраивают друг другу. Эйфория от разрешенного романтического напряжения прошла, и теперь они погрязнут в бесконечных ссорах. Пока еще стараются сгладить углы, но ты ведь чувствуешь, что с каждым следующим днем фитиль догорает. Все больше конфликтов между ними накапливается. Хонджун продолжал играть с карандашом, пока не выронил его и тот не упал за кровать. Но поднимать голову с подоконника совсем не хотелось. Океан сегодня был красивым и спокойным. — Во всех отношениях есть конфликты? Юнхо и Минги выглядят так, как будто смогут преодолеть это. — Ссоры это способ регуляции дистанции. В их случае, близость должна пугать еще больше, чем конфликты, которые Юнхо и Минги друг от друга отталкивают на безопасное расстояние. Ссоры так становятся ритуалом. Садистически-мазохистический цикл. На самом деле Хонджуну не очень нравилось холодное мышление Уена, но никак иначе привести собственные мысли в порядок он не мог. Все было простыми паттернами, которые Уен мог понять, даже лично не общавшись с людьми, о которых говорил, и все из его уст звучало так естественно правдиво, что Хонджуну приходилось соглашаться. — Думаешь, они будут счастливы? — Зависит от того, совпадут ли их приоритеты. *** Насколько Хонджун мог судить, Юнхо и Минги принимали какие-то усилия для примирения, и предыдущий надлом сменился оттепелью. И Юнхо, и Минги перестали потрошить собственные отношения Хонджуну в уши. В голове без чужих проблем стало свободнее, и он уже успел обрадоваться этому чувству, как стало уже слишком пусто. Даже если Уен списывал это вовлечение Хонджуна в отношения чужой эмоциональной незрелостью и прочими психологическими пороками, на самом деле Хонджуну все нравилось: и единственный в нынешних условиях доступный вариант общения, и ощущение себя ментором. Теперь он на собственной шкуре осознал, как именно чувствовал себя Минги, когда Хонджун “отнял” его единственного друга. Даже совершенное бессознательно зло вернулось бумерангом, видимо, чтобы в следующий раз Хонджун не был таким слепым. Но самое неожиданное, что он заметил среди своих чувств — злость за пренебрежение. Он отдавал себе отчет, насколько значимым человеком был для него был Юнхо, и смириться с мыслью о собственном положении в чужих глазах было оскорбительно. Хонджун был подушкой для слез, в которую можно было уткнуться в минуты отчаяния, но о коей забывали на следующий же светлый день. Все будто упустили из виду, что Хонджуна это может обидеть. От этого чувства он мог от них отмахнуться и без рубцов забыть, стоило дать себе время. И даже так, Хонджун заскучал по голосу Юнхо,его прикосновениям, запаху волос и бесконечным нерешаемым проблемам, о которых Юнхо ему плакался в плечо. Кажется, нытье было заразным, иначе с чего бы это ему сделалось так не по себе без Юнхо. *** Минги пришел говорить в среду вечером, когда Хонджуну выпало ночное дежурство. Уставший от борьбы со скукой и разочарованный тем, что в этот раз все уныние нельзя было даже промотать сном, Хонджун не успел обрадоваться хоть какой-то компании, как на голову ему свалился рассказ о продолжении конфликта. Теперь даже он заметил цикличность, о которой говорил Уен — садистически-мазохистического толка или какую другую — был короткий период, когда Юнхо с Минги сближались, но, едва успев коснуться друг друга хотя бы метафорическими кончиками пальцев, позволяли чему-то между ними взорваться, и их отбрасывало на расстояние "ненависти". Конфликт, связанный с сексом, все еще, как оказалось, не был исчерпан. — Подводя итог, вы сексуально несовместимы, учитывая, что вы оба топы, — суммировал Хонджун. Юнхо новых инструкций ему не дал, поэтому Хонджун решил, что разумно будет продолжать позволять тому хранить свои секреты. После одного из разговоров с Уеном Хонджун теперь вполне понимал его мотивы, но не особо представлял, чего Юнхо хотел добиться от сложившейся ситуации: был ли у него план по укрощению гомофобии Минги или он просто старался избежать секса до последнего. Хонджун лежал на кушетке для пациентов, прикрыв глаза и закинув ногу на ногу. Вообще-то, он уже немного хотел спать и очень надеялся, что у него это удастся, поэтому методичным лежанием готовил свое тело ко сну. Минги хмыкнул, но возражать не стал. Только достал очередной предмет из подставки для канцелярии — на этот раз маркер — и стал крутить его между пальцев, щелкая колпачком. — Насколько это распространенная проблема вообще? — Достаточно. У меня тоже бывало — сказал Хонджун, и отчего-то ему стало забавно, что у него эта "проблема" тоже случилась с Юнхо. — И что в таком случае делать? "Расстаться" хотел съязвить Хонджун, сам удивился этой мысли и не позволил ей сорваться с языка. Наверное, ему действительно стоило выпроводить Минги и отдохнуть уже в конце концов. — Искать компромисс. Вы вообще можете не заниматься сексом с проникновением, если что. Ну... вероятно, так вы и делаете сейчас. Но я имею в виду вообще никогда. И закрыть этот вопрос таким способом. Хонджун приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на реакцию Минги — энтузиазма не наблюдалось. — А ты кстати с чего взял, что тебе не нравится боттомить? Пробовал? — Нет, — категорично ответил Минги, и Хонджун уже не смог сдержать вздох. Минги претили даже мысли об этом. С таким человеком и Хонджуну бы было сложно заняться сексом. — Ну так попробуй. Может, изменишь свое мнение. Минги только нахмурился и взял следующий предмет из карандашницы. Теперь он гнул линейку. На предложение он ничего не ответил. Может, и сам понимал всю патологичность своего мышления касательно гей-иерархии. — Ты как-то спрашивал о романтических жестах. Что хочешь такие оказывать Юнхо. Думаю, это довольно приятно, когда партнер делает что-то для тебя и в сексуальном контексте. Минги все еще молчал. — Итак, Юнхо хочет тебя трахнуть. Позволь ему это сделать. Даже если это не то, что принесет тебе физического удовольствия. Разве этого недостаточно — знать, что твоему любимому человеку приятно? Покажи ему сам, что такая динамика может работать. — Ты не понимаешь. Это сложно... — сказал Минги. — Тогда какого решения проблемы ты ищешь у меня, если не способен на компромисс? Хонджун уже был утомлен общением с Минги, потому что на некоторые темы со стеной было проще говорить, чем с ним. Так и то была податливее. Минги снова молчал. Он потянулся к подставке, попытался достать ножницы и вообще всю ее опрокинул. Растеряв всю сонливость, Хонджун сел. Вот надо же было Юнхо влюбиться в это чудо? — Ты считаешь, что боттомить это унизительно. — Нет! — возмутился Минги. — Тогда что такого "сложного" в том, чтобы сделать это для Юнхо? Минги помедлил с ответом, но нему стало видно, что и его разговор начал раздражать. — Не думаю, что снизу должен быть я. — Отлично. Мы это поняли. Так а в чем заключается твоя проблема? — стал язвить Хонджун. — Это не... — Смотри. Допустим, ты так не считаешь. Пусть так. Но Юнхо думает, что именно такого ты мнения. Если ты будешь топом, то ты "унизишь" его. Понимаешь? Тогда докажи ему, что ты действительно свободен от такого рода предрассудков. Сделай это для него, покажи, что для тебя сексуальная позиция ничего не значит. Поза Минги стала напряженной. Он отвел взгляд. — Я не могу, — коротко сказал он. На этот раз Хонджун не удержался от смешка. — Тогда почему ты требуешь этого от Юнхо? Почему ты, если сам понимаешь насколько это может быть сложно, позволяешь себе давить на него через ссоры? Ты ведь понимаешь, что ставишь ему своего рода ультиматум: либо ты даешь мне "унизить" тебя, либо мы... не знаю. Расстаемся. — Да с тобой поговорить невозможно. Ты предвзят. Ты на его стороне! — Да? А ты, его парень, почему не на его стороне? А ты точно его вообще любишь? А? — Ты ничего не понимаешь! — гораздо громче сказал Минги. Его щеки покраснели. Хонджуну, наверное, не стоило так сильно пытаться вывести его из себя, но теперь было поздно: Минги уже был зол, а у надпочечники Хонджуна уже произвели достаточное количество адреналина, чтобы ему хотелось продолжить. — Чего это я не понимаю? Что быть принимающим партнером ассоциируется с "женской" ролью? А это противоречит маскулинности? Что добрая половина геев со своей внутренней гомофобией разобраться не могут? И при этом для них боттоминг это просто квинтэссенция всего гомосексуального, и ничего кроме стыда и отвращения сама мысль о нем не приносит? Ты издеваешься что ли? Думаешь ты какой-то особенный что ли? Или что в Сеуле геи другие какие-то без дерьма в голове? Хонджун сам не понимал, чего так завелся. Но прямо сейчас, ему хотелось как можно сильнее задеть Минги, чтобы тот наконец перестал мучить Юнхо — тот уже настрадался за жизнь. — Что тебе важнее: собственная гордость или сохранение отношений, о которых ты, вроде как, половину жизни мечтал? Слушай, да, может, тебе действительно стоит бросить эти попытки перестраивать себя? Стоит ли такое бесславное гомосексуальное будущее этих всех усилий? Вдруг Хонджуну сделалось не по себе. Его изначальным планом было уговорить Минги на компромисс, а теперь единственным, что он хотел услышать, было "я хочу остаться гордым". Он хотел уговорить Минги расстаться с Юнхо. Всем своим сердцем. И Хонджун знал, что Юнхо это сделает только еще более несчастным, что то, что Хонджун сейчас делал больше не было благодеянием и заботой. Что-то совершенно иное стало руководить им. Что-то, что заставило его желать окончания чужих отношений. И Хонджуна бросило в жар. Пылкость поутихла, и он так и не произнес то, что ему так хотелось сказать. "Не лучше ли вам тогда расстаться?" Минги вдруг всхлипнул. Он не заплакал, слезы не текли по его щекам, но его дыхание сорвалось и все выражение лица говорило о том, что он на грани отчаяния. — Я так люблю его. Так сильно, — Минги задыхался между словами, и наконец смотрел Хонджуну в глаза, будто бы клялся в честности, — Ты не представляешь, как сильно... Я так сильно хочу быть с ним. Романтически и физически. Хочу касаться его, целовать его... Я так хочу сделать его счастливым. Больше всего в жизни хочу. Хонджуну стало тошно от себя. От того странного тяжелого чувства, что осело у него в груди, когда он слушал Минги. Он понимал Минги. Но понимал его на слишком личном уровне. Потому что все, что ему хотелось сказать "да, я тоже этого хочу". — Я просто совсем не знаю как. Я ничего не знаю. Я никогда не знал. Ничего не знал, — тихо закончил Минги.