Why couldn't you love me? All of me!

— И запомни, Кроули, — медленно, почти выговаривая каждое слово, сказала Вельзевул. Её голос, обычно язвительный и колкий, теперь звучал приглушённо, серьёзно, как у врача, предупреждающего о возможных осложнениях. Она сидела на краю постели и внимательно осматривала спину девочки, которая спала беспокойным сном, тихо всхлипывая и иногда шевеля плечами. — Когда крылья начинают прорезаться, температура держится только один день. Только в этот день. Потом она обязана спадать. Это нормальное состояние для полукровок. Она подняла голову, её взгляд остановился на Кроули. В комнате было душно. За окном по крыше монотонно стучал дождь. Кроули сидел на жёстком стуле, ссутулившись так, что спина болела сильнее, чем обычно. Красные волосы падали на лицо, а тёмные очки скрывали глаза, но по сжатым губам и нервному постукиванию пальцев по колену было понятно: он на пределе. Было мучительно смотреть, как его ребёнок страдает от процесса, на который он сам не может повлиять. — И… что я должен буду делать? — голос предательски дрогнул, и он тут же кашлянул, словно хотел придать себе привычную иронию, но не смог. — Азирафель кое-что рассказывал… как это бывает. Ну, примерно. Но… кажется, сам он никогда не сталкивался с этим. На миг он замолчал. Ему было неуютно признавать своё неведение. Габриэль, всё это время стоявший у окна, медленно повернулся. Его отражение в стекле было бледным, почти призрачным. Он смотрел на Ханну взглядом, в котором смешались жалость и воспоминания о чём-то давно прошедшем. — Первое, что тебе понадобится, — аптечка. — Он говорил ровным голосом, тем самым тоном, которым когда-то отдавал приказы легионам ангелов. Габриэль сел на край стола, склонился чуть вперёд. — Прорезание крыльев — процесс мучительный. Ты ведь понимаешь: растёт новая часть тела, появляются раны, мышцы перестраиваются. — Он слегка махнул рукой в сторону девочки, словно указывал на очевидное. — Я сталкивался с этим только раз. Был ребёнок… у одного ангела. До сих пор помню, каково это — помогать прорезаться крыльям. Он протянул руку к тумбочке, взял чистый лист бумаги и начал быстрым, чётким почерком писать список. Бумага шуршала, ручка царапала по поверхности, а Кроули всё это время следил за ним, как за чем-то отдалённо угрожающим. — Крылья могут быть разного цвета, — продолжал Габриэль. — Белые, чёрные, серые. Иногда с вкраплениями. Всё в пределах этого спектра. Белые с чёрными точками на концах или наоборот. Как получится — угадать невозможно. Он передал лист Кроули, и тот неуклюже взял его, даже не взглянув — пока что бумаги для него не имели значения, только дочь. Вельзевул поднялась с кровати, плавно, как тень. — Самое важное — это уход после, — сказала она, подходя ближе. — Первые несколько дней крылья будут как рана: болеть, ныть, дрожать. Она должна проводить время на солнце, отдыхать. Двигать ими — как можно меньше. Одежда роли не играет: в этот период ткань не повредит. Её тон был сух, но взгляд смягчился, когда она бросила последний взгляд на девочку. — Через неделю начнётся следующий этап. Она должна научиться чувствовать крылья, управлять ими. Но это зависит от множества факторов: от силы, от того, как быстро заживёт кожа, как окрепнут мышцы. Неделя — минимальный срок. Иногда требуется дольше. Габриэль достал из кармана небольшой флакон с розовой жидкостью и поставил на тумбочку. — Это поможет ускорить заживление. — Его голос стал почти мягким. — Силы мы передать не можем, но вот лекарство — можем. Он кивнул Кроули и направился к двери. Вельзевул последовала за ним. Уже открыв дверь, она задержалась, не оборачиваясь: — Если что-то пойдёт не так… ты знаешь, где нас найти. И шагнула в коридор. Дверь закрылась, оставив Кроули одного в тишине. Он опустил голову, снова посмотрел на дочь. Маленькая фигурка, укрытая одеялом, дышала неровно, то сбивчиво, то глубже. Щёки раскраснелись от жара, волосы прилипли ко лбу. Он протянул руку, поправил прядь. И снова остался сидеть, неподвижный, только пальцы иногда подрагивали.

***

Несколько часов спустя Ханна зашевелилась. Сначала тихо, почти незаметно: пальцы сжались, потом разжались, ресницы дрогнули. Она моргнула, открывая глаза, и медленно пришла в себя. С трудом приподнялась на локтях, голова качнулась, взгляд остановился на отце. Кроули сидел в той же позе. Голова склонилась на грудь, руки скрестились на груди, он дремал, но выглядел так, будто и во сне был настороже. — Пап? — тихо позвала она. — Пап? — громче, с ноткой тревоги. Он не отреагировал. — Пап! — позвала она ещё громче. Кроули вздрогнул, поднял голову, мгновенно проснулся. Он протёр глаза, сорвался со стула и в два шага оказался у кровати. — Ханна… — голос его был взволнованным, но мягким. — Как ты себя чувствуешь? Он взял с тумбочки градусник, протянул ей, но, заметив её усталый взгляд, щёлкнул пальцами и слегка ускорил процесс чудом. Ртутный столбик застыл на 38,2. Уже лучше, чем утром. — Немного лучше, — пробормотала девочка, потирая спину. — Но лопатки… будто их на части рвут. — Это… нормально, — тихо сказал Кроули. — Но ненадолго. Перевернись, — попросил он. — Я проверю. Она послушно легла на живот. Кроули осторожно коснулся спины, ощутил твёрдые бугры под кожей. — Совсем немного осталось… — пробормотал он. — Когда кончики прорежутся, будет больно. Но потом станет легче. Она стиснула зубы, но кивнула. — Пап, — вдруг сказала она почти шёпотом. — А кто мы… на самом деле? И есть ли другие, как мы? Кроули выдохнул и опустил ладонь ей на волосы, гладя, как делал всегда, когда хотел успокоить. — Никто толком не знает, кто вы. — Его голос звучал устало. — Полукровок, кроме тебя с братом и сестрой, нет. Ты — первая. Мы с Азирафелем первые решились… на подобные отношения. — А дядя Габриэль и тётя Вельзевул? — спросила она. — Они… решились позже, — Кроули на секунду задумался. — Примерно за год до того, как Габриэль потерял память. И именно в этот момент Ханна издала резкий крик боли. Её крик был резким, почти нечеловеческим — и в нём слышалось не только страдание, но и первобытный ужас. Кроули вскинулся, сердце ухнуло куда-то вниз. Он резко отдёрнул руку и увидел, как бугры на спине Ханны начали шевелиться, словно под кожей что-то жило и рвалось наружу. По лопатке скатилась тонкая струйка крови, оставив на белой простыне алое пятно. Глаза Кроули расширились. — Начинается… — выдохнул он, и в этом слове было всё: и страх, и готовность, и отчаяние. Он метнулся к двери, практически выбежал в коридор, и через секунду уже рылся в ванной. Аптечка — вот она, тяжёлая металлическая коробка. Он схватил её, прижал к груди и бросился обратно. На бегу он не заметил косяк двери — с силой ударился ногой и, потеряв равновесие, рухнул на пол. Аптечка выскользнула из рук и с грохотом раскрылась, разметав по полу бинты, пузырьки, ножницы, стеклянные флаконы. Несколько из них разлетелись, и по дереву растеклись липкие капли, запах лекарств ударил в нос. — Чёрт! — сдавленно выругался Кроули. Из комнаты донёсся новый, ещё более мучительный стон дочери. Его пронзил холодный ужас: он теряет время. Он, не обращая внимания на боль в ноге и осколки под пальцами, схватил ближайший бинт, на ходу мотая его на палец. Влетел в комнату, едва не споткнувшись снова. — Кусай! — резко сказал он, протягивая забинтованный палец к её губам. — Быстро, кусай, не бойся! Она послушалась. Вцепилась зубами так, что он ощутил, будто она его сейчас откусит. Кроули стиснул зубы, не издав ни звука, и сосредоточился на ней. И вовремя: на её спине кожа разошлась, и наружу прорвался острый кончик крыла. Хлынула кровь, брызнув прямо ему на рубашку. Он пошатнулся, но удержался на ногах. — Держись, малышка… держись, — бормотал он сквозь зубы, не зная, слышит ли она его. Ханна оторвалась от его пальца, приподнялась на руках, лицо перекосилось от боли. Она зажмурилась так, что ресницы дрожали, кулаки сжались до белых костяшек. Из её груди вырывались сдавленные стоны, дыхание стало рваным. Крылья, медленно, мучительно, продолжали рваться наружу. Сначала — второй кончик, потом ещё кусок. Каждое движение давалось ей ценой боли. Простыня под ней пропитывалась алыми пятнами, и Кроули едва сдерживал рвущийся наружу крик вместе с ней. Он впервые видел такое — и это пугало его до онемения. Всё, что он мог, — быть рядом. — Почти… почти… — повторял он, будто мантру, хотя сам не знал, сколько ещё продлится эта пытка. Минуты тянулись как вечность. И вот наконец крылья полностью вышли наружу. Сначала смятые, влажные, окровавленные, потом чуть расправились. Огромные, слишком большие для маленькой девочки, но уже принадлежащие ей. Ханна издала пронзительный крик, последний, истощённый, и рухнула лицом в подушку. Её руки бессильно свесились: одна — на подушке, вторая — вниз, почти касаясь пола. Кроули замер, тяжело дыша. Он смотрел на её крылья — и не верил, что всё позади. В комнате стоял запах крови и чего-то ещё — как будто свежая гроза ворвалась сквозь стены. — Всё… всё, малышка… — прошептал он. Он снова сорвался и побежал в ванную. На этот раз медленнее, стараясь не разнести всё вокруг. Собрал осколки, отставил в сторону разбитые пузырьки, налил в тазик тёплой воды, нашёл щёточку и ватные диски. Его руки дрожали, вода плескалась через край. Вернувшись, он поставил тазик на тумбочку и сел рядом. Аккуратно, почти благоговейно взял щётку и начал смывать кровь с белых перьев. Каждое движение — осторожное, будто он боялся сломать их. Вода в тазике быстро окрасилась в алый цвет. И там, где кровь уже сошла, он увидел: крылья белые. Настоящие. Но он ещё не знал, останутся ли они такими или покроются чёрными отметинами на концах. Он просто чистил их, не отрывая взгляда. Комната погрузилась в тяжёлую тишину. Только дыхание. Её — прерывистое, поверхностное, словно каждое движение грудной клетки даётся через силу. Его — сбивчивое, будто он сам только что пережил ту же пытку. Ханна лежала неподвижно, крылья тяжело распластаны по простыне.

***

Прошло несколько часов. Девочка снова открыла глаза. Мир казался ей зыбким, но она увидела: отец всё ещё рядом. Кроули сидел рядом. Его ладони были испачканы кровью, рубашка тоже, очки лежали на тумбочке. На пальце — глубокий след от её укуса. Он смотрел на дочь, и в его глазах сквозь усталость и панику проступала странная нежность, почти благоговение. — Папа… — хрипло выдохнула она. — Ты уже проснулась? Как себя чувствуешь? — Руки тяжёлые… ноги тоже. Холодно. — Она моргнула. — Каждый раз, когда боль пронзает плечи, крылья сводит судорогой. Но… я чувствую, что они становятся частью меня. — Она вздохнула. — И… я хочу пить. — она обернулась на свои крылья. — Что ты делаешь? — Чищу твои крылья, — ответил он. Вода в тазике была окрашена в красный. — Всё ещё? — девочка удивлённо посмотрела на часы. — Чтобы очистить полностью, нужно время. Ты ведь не хочешь ходить с грязными крыльями? Она слабо улыбнулась. — А твой палец? — Жив, — Кроули показал руку. — Не откусила. Он быстро отнёс тазик в ванную, вернулся и провёл ладонью по её крыльям. Они были тёплые и мягкие. — Прекрасные крылья, — прошептал он. — Идеально белые. Мягкие… как у Азирафеля. Он закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Ханна перевернулась и села. — Пап?.. Он уткнулся в её грудь, едва сдерживая рыдания: — Прости меня… Пожалуйста, прости. Ханна обняла его, стараясь успокоить. Его плечи дрожали, грудь сжималась, и слёзы всё ещё катились по лицу. Он сжал её немного сильнее, словно боясь отпустить, но через несколько мгновений мышцы ослабли. Сердце утихло, дыхание стало медленным и ровным. — Всё будет хорошо… — пробормотал он, прижимаясь к ней, — обещаю. В комнате воцарилась тихая, мягкая тишина. Лёгкое шуршание перьев казалось единственным звуком в мире. Его глаза постепенно закрывались, веки стали тяжелыми, руки сами опустились на колени. Он попытался сесть ровно на стуле, но усталость оказалась сильнее: тело словно растекалось, спина больше не держала, и он провалился вперёд. Стул скрипнул, спина коснулась кровати, и, не удержав равновесие, Кроули мягко опрокинулся на бок, падая на подушку рядом с Ханной. Его рука почти инстинктивно легла вокруг неё. Ханна даже не пошевелилась, не удивилась. Она тихо перевернулась ближе к нему, удобно устроившись рядом, и обняла его в ответ, прижимая к себе. Тёплое дыхание и лёгкая тяжесть его тела казались ей естественными, как будто так и должно быть. — Спокойно, пап… — тихо прошептала она, — лежи здесь. Всё хорошо. Кроули вздохнул глубоко, тяжело, но спокойно. Медленно, почти бесшумно, он проваливался в сон, крепко прижавшись к дочери. Его голова лежала на подушке рядом с её, плечо касалось её, и вся усталость последних часов, вся тревога и страх — растворились в тихой безопасности. Ханна закрыла глаза и тоже расслабилась, ощущая, как ритм дыхания отца успокаивает её. В комнате остался только мягкий, ровный ритм сна двух близких существ, наконец, нашедших покой.

***

На следующий день в доме стояла удивительная тишина. За окнами всё ещё дул лёгкий ветер, но здесь, внутри, царило мягкое тепло. Камин потрескивал, огонь жадно поедал сухие поленья, отбрасывая оранжевые отблески на стены и потолок. Воздух наполнился запахом горелых дров, немного сладковатым, уютным. Кроули устроился на низкой табуретке, рядом с дочерью. Ханна сидела на ковре, закутавшись в тёплый плед, спиной к нему. Крылья её уже просохли и теперь расправлялись во всей своей красоте — белые, словно только что выпавший снег, перья мягко отражали свет камина. В них всё ещё была видна слабость — неравномерность перьев, лёгкая дрожь, когда Ханна пыталась удерживать их неподвижными. В руках Кроули была расчёска с длинными тонкими зубцами. Он вёл ею медленно и осторожно, будто боялся повредить крылья, убирая редкие выпавшие перья и аккуратно приглаживая остальные. Каждое движение сопровождалось лёгким шорохом. У его ног уже стояла небольшая коробочка, куда он бережно складывал упавшие перья. Он напевал себе под нос тихую мелодию — что-то лёгкое, почти колыбельное. Ему самому от этого становилось спокойнее, и Ханна, слушая, то и дело прикрывала глаза, словно мелодия убаюкивала её. — Старайся не двигаться, — мягко сказал Кроули, когда крылья в очередной раз вздрогнули. — Я… не знаю, как, — тихо призналась девочка. — Они сами дёргаются. — Ничего, — он чуть улыбнулся. — Это нормально. Ты научишься. Это как… учиться ходить заново. Сначала падаешь, потом держишь равновесие, а потом идёшь уверенно. Ханна опустила голову, пряча глаза. — Прости, — почти шёпотом сказала она. Кроули осторожно положил ладонь ей на волосы, потрепал по макушке. — Нечего извиняться, — отозвался он. — Ты делаешь всё, что можешь. И даже больше. Он вернулся к расчёсыванию, проводя гребнем по крыльям всё ниже. Девочка сидела неподвижно, слушая его дыхание и шорох перьев. Потом, спустя несколько долгих минут тишины, она вдруг спросила: — Папа… — её голос был таким тихим, что почти растворился в треске камина. — Ты скучаешь по папе? Рука Кроули остановилась. Расчёска зависла в воздухе, его пальцы дрогнули. Он опустил взгляд на белые крылья, потом — на коробочку с перьями. Грудь болезненно сжалась. Он сжал руку в кулак, убрал её, будто боялся, что дрожь выдаст его. Несколько секунд он молчал. — Вчера… — продолжила Ханна, чуть повернувшись к нему. — Вчера ты плакал. Когда у меня прорезались крылья. Я подумала, что ты скучаешь. Кроули резко выдохнул, прикрыл глаза. Он пытался найти слова, но они упорно не приходили. Тишина тянулась. Лишь камин потрескивал, будто дразня его своим спокойствием. Он и вправду скучал по Азирафелю, но не хотел этого признавать. Ханна была точной копией Азирафеля. Светлые вьющиеся волосы, пронзительные голубые глаза, лучезарная улыбка и тот самый смех. Её белоснежные крылья только подтверждали всё это. Всё, что ей досталось от Кроули, это нос и небольшие черты лица. Характером она так же была в Азирафеля. Не зря они назвали её Ханна — цветок. Она была нежной, как только что пробившийся цветок весной, что грелся в первых лучах солнца. Наконец он всё же заговорил, тихо, хрипловато: — Конечно, скучаю. — Он наклонился чуть ближе к дочери. — Как не скучать по тому, кого любил всю жизнь? Она повернулась, посмотрела на него. В её голубых глазах отражался огонь камина. — Я тоже скучаю по папе, — сказала Ханна, уже громче. — Хотя он ушёл всего неделю назад. Почему? Кроули сжал зубы, но сдержался. — Он решил… что может сделать мир лучше, — произнёс он осторожно. — Ему казалось, что это его долг. — Думаешь, у него получается? — спросила она. Кроули впервые за разговор улыбнулся. Нежно, почти грустно. — Если у кого и может получиться, так это у Азирафеля, — сказал он. — Он умный. Сильный. Он знает, что делает. Ханна подползла ближе, уткнулась в его грудь и прошептала: — Я хочу, чтобы он вернулся. Кроули обнял её обеими руками, прижал к себе. Его губы коснулись её волос, и он едва слышно выдохнул: — Я тоже, Ханна. Я тоже. Он гладил её по голове, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё рвалось на части. Он поднял глаза к потолку, словно в пустоту, словно в небеса — туда, где сейчас находился Азирафель. И впервые за долгое время Кроули мысленно молился. Не Богу, не небесам. Только одному ангелу.

***

В это время на небесах Азирафель лежал в темноте, тяжело дыша, со стиснутыми зубами и старался сдержать любые крики, пока его спину и крылья жгло от боли, а из ран тонкими струйками текла кровь. Он обернулся на того, кто стоял позади, глаза сверкнули гневом, прежде чем всё тело снова пронзила боль.