Искусство выживания в доме №12

Второй год. Второй год, как в доме №12 по пл. Гриммо, помимо вечной пыли и вечно ворчащего портрета миссис Блэк, поселились два абсолютно противоположных явления природы, связанные узами брака и фамилией «Блэк-Грейнджер». Нарцисса Блэк-Грейнджер, урожденная Малфой, была ходячим воплощением холодной, выдержанной эстетики. Ее жизнь после войны – это тихий, изысканный бунт. Бунт против устоявшихся правил, против прошлого, но бунт с идеально уложенными волосами и в дорогих шелковых халатах. Ее оружием были язвительные, идеально выверенные фразы, вонзающиеся точно в межреберье, и ледяное презрение. Гермиона Блэк-Грейнджер, урожденная Грейнджер, была ее антиподом. Ее бунт был горячим, хаотичным, книжным и практичным. Она боролась с пылью заклинаниями, с несправедливостью – статьями в «Придире», а с призраками прошлого – прямым взглядом и сжатыми кулаками. Ее оружием был логичный, неоспоримый аргумент, летящий в лоб, как гранитная глыба. Их совместная жизнь напоминала изысканный, но смертельно опасный танец. Утро начиналось не с кофе, а с битвы за газету. — Ты пролила эспрессо на хроники светской жизни, — голос Нарциссы был сладок, как стрихнин. — На единственный раздел, который в этом рупоре скудоумия можно читать без риска для IQ. — Светская хроника сообщает, что леди Эджкомб в третий раз сменила фамилию, — парировала Гермиона, не отрываясь от колонки с анализом магической экономики. — Это не новость, Нарцисса. Это патология. И вытри, пожалуйста, лужу. Твое заклинание «Тергео» точнее. День продолжался войной за интерьер. — Книги не должны валяться на полу, как подстилка для бладхаунда! — шипела Нарцисса, едва не наступив на фолиант «Трансфигурация высшего уровня». — А хрустальные лебеди не должны занимать всю полку, где можно разместить литературу! — огрызалась Гермиона. — Они пускают пыль в глаза и настоящую пыль на все вокруг! Но кульминацией дня неизменно становилась вечерняя Битва. Та, что начиналась с невинного спора о том, чья очередь кормить сов, а заканчивалась… магией. Великолепной, разрушительной, катарсисной магией. Стоило прозвучать какой-нибудь фразе вроде: «Твой педантский контроль напоминает мне Люциуса в его худшие годы!» или «Твоя напускная аристократичность – просто дурной вкус, приправленный снобизмом!» – как дом наполнялся золочеными вспышками заклинаний. Это был их язык. Их способ выжить. Не замалчивать боль, не прятать обиды, а выплескивать их в вихре магии, превращая гостиную в поле брани. Летающая мебель ронялась со стуком, вазы разбивались с блеском, ковры сворачивались в трубочку от случайно попавшего «Редукто». Они кричали, спорили, метали чары, пока не падали без сил на единственный уцелевший диван, задыхаясь и глядя на звездное небо сквозь новую дыру в потолке. И на следующее утро, молча, вместе чинили все волшебной палочкой. Потому что после бури всегда наступал штиль. До следующей бури. Однажды у Нарциссы появился Новый Проект. Проект большой, блестящий, ревущий и смертельно опасный. Мотоцикл. Уже более улучшенная модель, которая у Нарциссы была. Не какой-нибудь заурядный «Магистр-3000», а громадный, допотопный, маггловский «Харлей-Дэвидсон», который она купила с аукциона, отреставрировала и зачаровала так, что он летал, рыча, как разъяренный дракон. — Это верх идиотизма! — кричала Гермиона, едва тот монстр, пыхтя черным дымом, вписался в парадную дверь, снося ручку. — Ты себя возомнила Сириусом?! — Сириус, дорогая, был неудачливый хулиган, — холодно отвечала Нарцисса, лаская ручку газа. — А я – состоявшаяся женщина, ищущая острых ощущений. Не выноси мозг. Мотоцикл стал яблоком раздора №1. Он стоял в холле, пугая эльфов-домовиков и пахнул бензином и магией. Гермиона на него смотреть не могла. И вот, после особенно жаркой ссоры о том, кто забыл закрыть окно и впустил в дом садового гнома, Нарцисса, не сказав ни слова, вскочила на своего стального коня. — Куда ты?! — взревела Гермиона, выбегая в холл. — Прокатиться! Остудить голову! Прежде чем я остужу твою! — рявкнул мотор, и Нарцисса с ревом вынесла мотоцикл на улицу, оставив на паркете жирный след. Гермиона, не помня себя от ярости, выскочила за ней. Она что-то кричала про ПДВ, про безопасность, про то, что это чистое безумие. Нарцисса, уже на взлете, обернулась, чтобы бросить колкость. Это была ее роковая ошибка. Она не увидела низкий каменный бордюр тротуара. Вжииииик... ХРУСТ! Звук был ужасен. Металл, скрежеща и деформируясь, встретился с гранитом. Мотоцикл, эта гордая игрушка, клюнул носом, перевернулся и понесся по мостовой, высекая снопы искр. Нарциссу, по счастливой случайности, отбросило в сторону, на мягкий газон. Она кубарем прокатилась по траве, зарывшись лицом в прошлогоднюю листву. Все затихло. Гермиона застыла на месте, сердце колотилось где-то в горле. Она подбежала. Нарцисса, откашлявшись, уже поднималась. Ее безупречная куртка и штаны были в грязи, идеальная прическа растрепана, на щеке алела ссадина, а под глазом проступал фиолетовый синяк. Но она была жива. А вот мотоцикл… Мотоцикл представлял собой жалкую груду искореженного металла. Двигатель отлетел в сторону, колесо скрутилось в дугу, бензин медленно стекал в канализационную решетку. Восстановлению он не подлежал. Однозначно. Нарцисса, пошатываясь, подошла к руинам. Она смотрела на них, а не на свои дрожащие руки в ссадинах и синяках. Гермиона ждала новой бури, нового визга, обвинений, истерики. Но Нарцисса лишь обернулась. Ее ледяные глаза встретились с карими, полными ужаса и облегчения. И вдруг она тихо, хрипло рассмеялась. — Видишь? — прошептала она, указывая на мотоцикл. — Полная хрень. Ломанный горшок. Она посмотрела на Гермиону, на свой окровавленный локоть, на синяк под глазом, смотря в разбитые зеркала, на небо над головой, по которому плыли беззаботные облака. — А мы… — она выдохнула, и в ее голосе впервые не было ни сарказма, ни холодности, только чистое, обжигающее удивление. — А мы целы. Они стояли, прижимаясь друг к другу, вывариваясь адреналином и внезапным облегчением. Секунду, другую. А потом лед тронулся. Не Гермиона первой потянулась к ней — Нарцисса резко, почти по-хозяйски, схватила её за затылок и притянула к себе. Это не был нежный поцелуй. Это было продолжение ссоры, битвы, падения — яростное, солёное от крови и пыли столкновение губ, зубов, языков. В нём было всё: немой крик о том, «я чуть не потеряла тебя», и злорадное «видишь, я была права», и животное «но это не важно, потому что ты здесь». Гермиона ответила ей с той же свирепостью, впиваясь пальцами в кожу на её спине, чувствуя под тонкой тканью куртки напряжённые мышцы. Она не подчинялась. Она равноценно нападала. Их борьба нашла новый выход, сменив вектор с разрушения на поглощение друг другом. Нарцисса, не размыкая поцелуя, сильным, уверенным движением прижала её к холодной стене дома, отрезав путь к отступлению. Её дыхание было горячим и прерывистым. — Заткнись, — прошипела она против её губ, и в этом было больше нежности, чем во всех словах мира. — Просто заткнись. И Гермиона подчинилась. Не потому что её заставили. А потому что в этой грубой доминации был единственный язык, на котором они могли без слов сказать самое главное. Мораль была проста, как удар кирпичом по голове. Можно ссориться до хрипоты, разбивать друг другу сердца вдребезги, разбрасывать мебель и ломать дорогие игрушки. Но в конце дня, когда стихает рев мотора и звон разбитого хрусталя, главным остается лишь одно – тихий, пьянящий, невероятный факт. Вы обе живы. И у вас есть завтра, чтобы снова разругаться из-за газеты. И послезавтра. И еще много-много дней подряд. И это – самая большая победа из всех возможных. *** Вечер начался, как и всегда, с битвы — на этот раз из-за магической безопасности зубной пасты. Гермиона, сгорбившись над кипой пергаментов на кухонном столе, с силой ткнула пальцем в тюбик, который держала Нарцисса. Тот самый, изысканный, французский, с ароматом белых орхидей и, как теперь выяснилось, с сомнительными чарами. — Я не прошу тебя варить зелья в нашем фарфоре, Нарцисса! Я прошу прочитать элементарный состав! — её голос звенел, как натянутая струна. — «Зачаровано на ослепительную улыбку»? Это что вообще значит? Это может быть что угодно! От безобидного осветляющего глиттера до… до самозатягивающейся петли, которая активируется при зевке! Нарцисса, невозмутимая, поднесла тюбик к свету, изучая этикетку с видом дегустатора, обнаружившего в дорогом вине мушку. — Это значит, дорогая моя паникёрша, что мои зубы будут безупречны, в то время как твои продолжат разрушаться от этой маггловской абразивной пасты, которую ты гордо называешь «со фтором». Она пахнет то ли ментолом, то ли смирительной рубашкой. — Фтор — это научно доказанная защита от кариеса! А твой «ослепительный» может в один прекрасный день ослепить тебя в прямом смысле! Или, того хуже, начать диктовать тебе проклятия вместо утренних аффирмаций! — О, боюсь, мой запас слов и так переполнен проклятиями, особенно когда я просыпаюсь и вижу твои книги на моём месте у камина, — парировала Нарцисса, сладко улыбаясь. — И потом, что с тобой случилось? Где та отчаянная героиня, что носилась с ловушками для дементоров на шестом курсе? Тебя пугает зубная паста? — Меня пугает твоё наплевательское отношение к базовой безопасности! — вспыхнула Гермиона. — Сначала летающий мотоцикл, который чуть не разнёс пол-улицы! Потом зачарованный фен, который чуть не высосал душу из домового эльфа! Теперь это! Ты ведёшь себя как… как безбашенный первокурсник, который готов сунуть палец в любое заклинание, лишь бы оно блестело! Нарцисса медленно, с подчёркнутой театральностью, поставила тюбик на стол. Её глаза сузились, а язвительная улыбка стала ещё шире и опаснее. — Позволь мне прояснить для тебя, моя невротичная жемчужина, — её голос стал тихим и обволакивающим, как яд. — Тот мотоцикл был шедевром инженерной и магической мысли. Тот фен — досадной недоработкой, которую я тут же исправила. А эта паста… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — была протестирована на твоём любимом директоре, том самом, что ел у меня из рук в моём доме. И с ним всё в полном порядке. Если, конечно, не считать хронического идиотизма. Она сделала шаг вперёд, и теперь их разделял лишь край стола. — Вся твоя жизнь, Гермиона, — это попытка построить клетку из правил, предписаний и глупейших предосторожностей. Выстроить стены, чтобы ничего непредсказуемого, ничего живого никогда не проникло внутрь. Ты борешься с пылью, с гномами, со мной… Ты так боишься жизни, что предпочитаешь её не жить, а… сортировать по полочкам. Гермиона застыла, её грудь вздымалась от гнева. Это было уже не про пасту. Это было про всё. — А ты… ты носишься по жизни на своём проклятом «Харлее», не глядя под колёса! Ты не строишь стены, ты просто мчишься, снося всё на своём пути, и называешь это свободой! Это не свобода, Нарцисса! Это чистейшей воды безрассудство! Это… — Это жизнь, — перебила её Нарцисса, и её голос вдруг потерял всю ядовитость, став низким, хриплым и невероятно интенсивным. Она обвела пальцем по воздуху, и тюбик с пастой с грохотом улетел в мусорное ведро. — Такая, какая она есть. Грязная, опасная, непредсказуемая. И ты знаешь, что я права. Ты ненавидишь это. Но ты жаждешь этого. Ты дрожишь от страха, что однажды я вклинюсь в ту самую стену, что ты так старательно возводишь. Она обошла стол, и теперь от Гермионы её отделяли сантиметры. От неё пахло орхидеями, дорогим виски и угрозой. — Так что хватит уже трястись над своими правилами. Хватит пытаться меня обезопасить. — Она резко, почти грубо, схватила Гермиону за подбородок, заставив посмотреть на себя. В её глазах плясали демоны, и Гермиона поняла, что это и есть та самая опасность, та самая «небезопасность», которую она так боялась и так желала. — Ты хочешь безопасности? Я дам тебе её. Я вколочу тебя в ту самую кровать так надёжно, что ты забудешь собственное имя. Это будет единственная стена, которая у тебя останется. И это буду я. И прежде чем Гермиона успела найти возражение — а она его искала, отчаянно и безуспешно, — губы Нарциссы грубо прижались к её губам, запечатав любой протест. Это был не поцелуй. Это было объявление войны. Войны, которую Гермиона знала, что проиграет. И которую жаждала проиграть снова и снова. P.S. А дальше, Александр Волга, будет секс, ахаха. Пока ты что-нибудь не брякнул))))