Искусство выживания в доме №12

Их интим — это не нежность и ласка. Это продолжение битвы иными средствами. Они влетели в спальню, сметая на своем пути подсвечник. Нарцисса, не разжимая губ, сжатых в поцелуе, сильным движением развернула Гермиону и вколотила её в перину кровати. Тело Гермионы отскочило на пружинах, но уйти ей не дали — стройная, сильная блондинка всей тяжестью своего тела придавила её, как хищник. — Думала, отделаешься? — её шёпот обжигал ухо, а руки, грубые и опытные, рвали на Гермионе тонкую домашнюю робу. Ткань сдалась с приятным треском. — Думала, твои жалкие вопли о безопасности что-то изменят? — Я не вопила, я... Ах! — её возражение превратилось в стон, когда пальцы Нарциссы, холодные от ночного воздуха, впились в её мокрую плоть, не лаская, а исследуя, требуя, отбирая. Она двигала ими резко и точно, знающе, находя каждую точку, каждую нить, связывающую сознание с телом, и дёргая за них. Гермиона выгнулась, её пальцы впились в спину Нарциссы, в дорогой шёлк, а под ним — в кожу. Она вспарывала ногтями бархат кожи, царапала, пытаясь найти спасение в этой боли, ярости, в чём угодно, лишь бы не утонуть в этом нарастающем, неконтролируемом вихре. По тёмной ткани проступили тёмные, густые пятна. — Сдаёшься? — Нарцисса дышала тяжело, её безупречная причёска рассыпалась по лицу безумием, а в глазах стоял тот же холодный восторг, что и в момент произнесения идеально отточенного оскорбления. — Ни... никогда... — выдохнула Гермиона, но её тело кричало иное. Оно трепетало, предательски рвалось навстречу каждой боли, каждому прикосновению. И тогда Нарцисса изменила ритм. Её пальцы, скользкие от её влаги, согнулись внутри неё с такой силой, с такой властной требовательностью, что это уже не было болью. Это был яркий, ослепляющий разряд, перерезавший все нервные окончания, стирающий волю, мысли, всё. Гермиона закричала. Не стон, не вопль, а низкий, хриплый, животный крик, который рвался из самой глубины, из того самого места, где копилась вся её ярость, вся её сила, вся её борьба. Она кричала, и её ногти впивались ещё глубже, а тело билось в конвульсиях абсолютной, тотальной капитуляции. Нарцисса наблюдала за этим с торжествующим, голодным взглядом художника, доведшего свою работу до совершенства. И только когда последняя судорога отпустила Гермиону, она наклонилась и впилась в её губы в новом поцелуе — уже не яростном, а медленном, владетельном, полном безраздельного права собственности. — Молчи, — приказала она против её губ, и в этом было всё: и «я знаю тебя», и «ты моя», и «завтра мы сделаем это снова». Их следующая ссора вспыхнула из-за Люциуса. Вернее, из-за его портрета, который Нарцисса с присущим ей изящным цинизмом повесила в коридоре «для поддержания генеалогического баланса». — Ты с ума сошла?! — взревела Гермиона, едва войдя в дом с пачкой свежих «Придир». — Это что такое?! — Это искусство, дорогая. Пусть и в весьма посредственном исполнении, — невозмутимо отозвалась Нарцисса, не отрываясь от созерцания своих идеально отполированных ногтей. — Он задаёт определённый… настроенческий контраст с тем ужасом, что ты называешь «постимпрессионизмом» на кухне. — Он пялится на меня своим надменным взглядом каждый раз, когда я прохожу к себе в кабинет! — А ты попробуй пройти достойно. Может, он и одобрит. Это была последняя капля. Гермиона взмахнула палочкой, и золочёная рама треснула, а полотно съежилось, изображая обиду бывшего владельца. Война была объявлена. Она длилась ровно сорок семь минут. Летели заклятья, хрустальные лебеди с грохотом уступали место летающим книгам, а ковёр в гостиной снова свернулся в рулон от заблудившегося «Редукто». Всё как обычно. Но что-то изменилось. Не было прежней ядовитой горечи. Был азарт. Спортивный интерес. Когда заклинание Гермионы сорвало с Нарциссы шелковый халат, та не зашипела от ярости, а громко рассмеялась: — Наконец-то твой плебейский вкус добрался до моего гардероба! — Молчи! Твои кружева вызывают у меня мигрень! — рявкнула Гермиона, но в её глазах вспыхнул не знакомый гнев, а нечто иное — дикое, голодное, предвкушающее. И Нарцисса это увидела. Война плавно сменила фронт. Уже не было нужды кричать. Достаточно было взгляда. Слишком резкий бросок заклинания обернулся тем, что Нарцисса грубо прижала Гермиону к стене, впиваясь в её губы. Борьба за палочки превратилась в борьбу за ремень на брюках Гермионы. — Всё ещё беспокоишься о моей безопасности? — прошипела Нарцисса, срывая с нее блузку. — Только о том… ах!.. как бы тебя саму не пришлось… собирать по кускам! — выдохнула Гермиона, царапая ей спину. Они рухнули на тот самый злополучный стул у камина — тяжёлый, дубовый, фамильная ценность рода Блэк. Нарцисса откинулась на спинку, закурив одной рукой, а другой властно притягивая к себе Гермиону, всё ещё облачённую лишь в ярость и полудраные брюки. — Ну что, Грейнджер, — её голос был хриплым от дыма и желания. — Готова признать превосходство моего художественного вкуса? В ответ Гермиона, с вызовом глядя ей в глаза, резко прыгнула на неё, сомкнув бёдра вокруг её талии. Древнее дерево хрустнуло, не выдержав безумной нагрузки, и с оглушительным грохотом они рухнули на пол в облаке пыли, табачного пепла и сдержанного хохота Нарциссы. — Вот блядь, — философски выдохнула блондинка, лежа под Гермионой среди обломков своего прошлого. — Кажется, мы только что убили семейную реликвию. — Зато спасли генеалогический баланс, — фыркнула Гермиона, откусывая пуговицу на её брюках. Их прошлое — война, Люциус, все эти призраки — было важно. Но не так важно, как вкус кожи друг на друге и дурацкое желание смеяться прямо здесь, на полу, среди щепок. Утро после «битвы за реликвию» началось не с кофе, а с молчаливого созерцания останков стула. Нарцисса, закутавшись в шелковый халат с драконами (подарок не то от китайского посла, не то от бывшего однокурсника, чье имя она предпочитала не вспоминать), ворошила обломки носком тапочка. — Знаешь, — философски заметила она, — если собрать всё, что мы сломали за последний год, можно построить небольшой форт. Или очень дорогой костёр. Гермиона, наливая себе чай, фыркнула. На её шее красовался свежий синяк, идеально совпадающий по форме с заколкой Нарциссы. — Предлагаю сжечь. Сразу и форт, и костёр. И пригласить на это зрелище того идиота-портретиста, чтобы подавился собственным пафосом. — О, у тебя просыпается вкус к разрушению, дорогая. Я горжусь, — Нарцисса улыбнулась, томно потянулась, и пояс халата коварно развязался. — Кстати, о кострах… Ты не видела мою новую ночнушку? Ту, что чернее греха и короче твоего терпения? Так начался новый день. Повод для стёба и последующего примирения нашёлся быстро. Им оказалась… зубная щётка Гермионы. Электрическая. Маггловская. — Что это за жужжащий механический таракан у нашей раковины? — голос Нарциссы прозвучал с той сладкой ядовитостью, которая предвещала либо бойню, либо лучший секс в жизни. Часто и то, и другое одновременно. — Это технология, Нарцисса. Цивилизация. То, что помогло человечеству избежать массового кариеса, пока вы, волшебники, жевали палочки драконова корня! — Гермиона встала в позу, готовясь к лекции. — Оно жужжит, — заявила Нарцисса, как будто это было верхом неприличия. — Как разъяренная фея с похмелья. Это нарушает мой эстетический и акустический покой. И пахнет отчаянием. — Она чистит зубы в три раза эффективнее твоих зачарованных палочек! — Она выглядит так, будто его создавали для совсем других, куда более пошлых целей, — парировала блондинка, поднимая щётку с видом археолога, нашедшего сомнительный артефакт. — Она вибрирует, Грейнджер. Неприлично вибрирует. Ты точно уверена, что читала инструкцию? Гермиона покраснела. Не от стыда, а от ярости. — Это не… — О, я уверена, у него есть режимы, — Нарцисса нажала кнопку, и щётка зажужжала с новой силой. — «Стандарт». «Отбеливание». «Глубокая… полировка»? Боги, какая вульгарность! — Дай сюда! — А что, тебе нравится этот режим? — Нарцисса сделала шаг назад, играючи уворачиваясь от её хватки. Её глаза блестели азартом охотницы. — «Глубокая полировка»? Я могу предоставить тебе аналогичные услуги. Без этого унизительного жужжания. — Ты невыносима! — А ты — занудна. И у тебя щека в зубной пасте. Смотри, какая расточительность. Вместо того чтобы вытереть щёку, Гермиона рывком выхватила палочку. — Лакорпу́с! — крикнула она, целясь в противный жужжащий аппарат. Заклятие пролетело в сантиметре от щётки и угодило прямо в душ с тропическим ливнем, который Нарцисса установила на днях вместо «скучной маггловской лейки». Из него хлынула не вода, а густой, ароматный клубничный зефир. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь довольным жужжанием щётки и тихим «плюхом» падающего зефира. А потом Нарцисса рассмеялась. Это был не её привычный ядовитый смешок, а настоящий, грудной, заразительный хохот. — Поздравляю, — выдохнула она, вытирая слезу. — Ты только что атаковала сантехнику заклинанием для летания по воздуху и превратила мой тропический рай в кондитерский цех. Это новый рекорд даже для тебя. Гермиона смотрела на зефирный потоп, и её гнев таял с каждой секундой. Уголки её губ дрогнули. — Она всё ещё жужжит, — сдавленно сказала она. — Тогда мне остаётся только одно, — Нарцисса отбросила щётку в сторону. Она приземлилась в унитаз с водой и с коротким замыканием испустила дух. — Заткнуть тебя более традиционным способом. На этот раз они не стали дожидаться, пока пол превратится в поле брани. Нарцисса просто прижала Гермиону к липкой от зефира стене и заставила замолчать своим проверенным методом. Гермиона ответила с привычной свирепостью, обхватив её бёдрами и сдёрнув с них шелковый халат. — Режим «глубокая полировка» активирован, — прошептала Нарцисса против её губ, прежде чем её губы опустились ниже, оставляя на коже не следы зубной пасты, а куда более интересные отметины. Где-то под ногами хрустели осколки их быта, пахло клубникой и грехом, а сломанная щётка тихо дымилась в унитазе. И это был их идеальный беспорядок. Резкий разворот, пригвоздивший к липкой от зефира стене, был вызовом. Языком, который они обе понимали в совершенстве. Карие глаза Гермионы горели не просто желанием — в них плясали отблески только что отгремевшей ссоры, торжество и животная жажда взять реванш. Её движение было не лаской, а захватом территории. Резко схватив Нарциссу за клитор, она вызвала не стон, а короткий, взволнованный взвизг, больше похожий на предупреждающий рык загнанной в угол пантеры. — Ты за это ответишь, Грейнджер, — прошипела Нарцисса, её пальцы впились в плечи Гермионы, пытаясь перехватить инициативу, её спина изогнулась в немом вызове. Ответом ей стал укус в шею. Жёсткий, без предупреждения, на грани боли. И тут же — обжигающе горячий, влажный язык, зализывающий оставленную метку. Это был гениальный тактический ход: отвлечь, сбить с толку, заставить тело вздрогнуть и на мгновение забыть о дерзости её пальцев. Юркие, стремительные пальцы Гермионы, не встречая сопротивления, погрузились внутрь. И не с одним, не с двумя — а с тремя, сразу, одним уверенным и грубым толчком. Глаза Нарциссы округлились от шока и этого дерзкого, почти оскорбительного проникновения. Её рот приоткрылся в беззвучном крике, её ногти впились в кожу Гермионы так, что та почувствовала, как проступает кровь. Это было нарушение всех правил, всей её выстроенной эстетики — это было прямо, грубо и невероятно эффективно. — Вот так, — хрипло выдохнула Гермиона ей в ухо, её дыхание срывалось. — Всё ещё хочешь поговорить о моей зубной щётке? Нарцисса не нашлась что ответить. Всё её существо было парализовано волной боли и дикого, немыслимого удовольствия, смывающего всё, как цунами. Её бедра дёрнулись, пытаясь либо принять эту грубость, либо бежать от неё. Гермиона не давала выбора. Её пальцы двигались внутри неё не плавно, а резкими, глубокими толчками, каждый из которых заставлял Нарциссу вздрагивать и издавать сдавленные, хриплые звуки. Это не было любовью. Это было наказанием и наградой одновременно. Это было доминированием, вырванным с кровью и потом. Она прижалась лбом к спине Нарциссы, чувствуя, как та вся дрожит, как её мышцы то сжимаются в попытке вытолкнуть непрошеных гостей, то расслабляются, предательски поддаваясь натиску. Запах их смешанного пота, клубники и секса висел в воздухе густым, опьяняющим туманом. — Кончай, — приказала Гермиона, и её голос звучал хрипло и властно. Её пальцы ускорились, изменили угол, находя ту самую точку, которая заставила Нарциссу закричать — не яростно, а отчаянно, сдавленно, как будто её душили. И она кончила. С тихим, сорванным стоном, содрогаясь в конвульсиях, вцепившись в Гермиону так, будто та была единственным якорем в этом море обрушившегося на неё дикого, неконтролируемого удовольствия. Они рухнули на пол, на мягкий, липкий ковёр из зефира, тяжело дыша. Гермиона медленно вынула пальцы, и её рука дрожала от напряжения. Нарцисса перевернулась к ней. Её глаза, ещё несколько минут назад полные яда и насмешки, теперь были тёмными, почти чёрными от шока и невысказанной признательности. Она молча притянула Гермиону к себе и впилась в её губы в долгом, солёном, усталом поцелуе. Тишину после боя нарушило едва слышное «жжжжж». Они лежали на кафельном полу ванной комнаты, среди брызг воды и зефира, тяжело дыша. Нарцисса первой пришла в себя. Её аристократичное чутьё уловило незнакомый звук. Она приподнялась на локте, её идеальная бровь поползла вверх. Звук шёл прямиком из унитаза. Оттуда доносилось настойчивое, похожее на агонию «жжжжж-буль-жжжжж». — Ты… ты слышишь? — голос Нарциссы был хриплым. Гермиона, уже почти уплывавшая в объятия Морфея, лениво открыла один глаз. — Ммм? — Похоже, твой механический таракан… не оценил моего жеста гостеприимства, — произнесла Нарцисса с плохо скрываемым раздражением. — Он решил устроить акцию протеста. Гермиона приподнялась и застыла с немым криком ужаса и неверья на лице. Она была там. Её бедная, непонятая электрическая щётка. Та самая, которую Нарцисса с пренебрежением швырнула в унитаз. Каким-то чудом она не сдохла. Лежа на дне, она отчаянно жужжала и вибрировала, поднимая мелкие брызги и яростно пытаясь… почистить воду до кристальной чистоты. Наступила секунда ошеломлённой тишины. А потом Гермиона фыркнула. Ещё раз. И затем её тело содрогнулось от беззвучного смеха. Она зажала рот рукой, но сдержать его было невозможно. Тихий хохот перерос в сдавленный визг, а затем и в оглушительный, животный, истерический рёв. Она каталась по скользкому кафелю, колотя по нему кулаком, слёзы ручьём текли по её щекам. — О-она… о-она… чистит унитаз! — она выдохнула с надрывом, едва способная говорить. — На том самом режиме, что тебя так смущал! О, боги, я больше не могу! Она мстит! Это сатирический памфлет на твой снобизм! Нарцисса сидела, окаменев. Она смотрела то на ржущую как ненормальная жену, то на унитаз, из которого доносилось победное «жжжжж». Весь её аристократический строй рушился с треском. И этот смех. Этот плебейский, неуправляемый, дикий хохот был последней каплей. — Грейнджер, — её голос прозвучал опасно тихо. — Это не смешно. Я утопила эту штуку. Это должно было быть элегантным и окончательным решением. В ответ та только закатилась в новом приступе смеха, указывая пальцем на пышущий паром унитаз. Ярость. Чистая, первобытная ярость затмила всё. Нарцисса, совершенно голая, с развевающимися волосами, вся в пятнах от зефира, вскочила на ноги. — Я СКАЗАЛА, ЗАТКНИСЬ! ОНА ДОЛЖНА БЫТЬ МЕРТВА! Пространства для бегства не было. Гермиона, хохоча до слёз, отползла к стене и в качестве щита схватила первую попавшуюся вещь — тяжелую мраморную крышку от бачка, на которой был высечен герб Блэков. — Не подходи! — всхлипывала она от смеха, выставляя импровизированный щит. — Я защищу её! Она — символ несгибаемой воли техники перед ликом твоего чванства! — Это символ дурного вкуса! И ты сейчас разделишь её участь! — Нарцисса сделала выпад, пытаясь обойти «щит». Так в тесной ванной комнате началась дикая, абсурдная битва: совершенно голая, шипящая от ярости Нарцисса Блэк пыталась добраться до хохочущей до слёз, тоже голой Гермионы, которая отбивалась гербовой крышкой от унитаза. — Верни немедленно фамильную ценность, плебейка! — Она мне для душевного равновесия! Нарцисса швырнула в неё осколком мыльницы. Гермиона отбила его крышкой. Преследование продолжилось вокруг раковины, залитой клубничным зефиром. Это был апокалипсис. Абсурдный, липкий и невероятно смешной. И где-то в дверном проёме, наблюдая за этим безумием, старый портрет Финеаса Найджелуса Блэка тихо пробормотал: — Наконец-то в этом доме снова появилась жизнь. И, похоже, кишечная палочка. И чихнул от клубничной пыли.