Искусство выживания в доме №12

Званый ужин в Министерстве Магии по случаю сбора средств для восстановления заповедника единорогов был тем самым событием, где сливки магического общества должны были продемонстрировать своё благородство, щедрость и… образцовые семьи. Гарри Поттер, уже привыкший к своему мундиру начальника Отдела Авроров, чувствовал себя в этом море шепота и блеска как на минном поле. Рон Уизли, краснеющий в своём самом неудобном парадном мантии, наливал себе тыквенный сок, как будто это был огненный виски. — Ну хоть бы уже тосты начались, — пробормотал он. — А то я умру от скуки, пока миссис Блэк-Грейнджер в сорок пятый раз рассказывает, как её прабабка спасла единорога от… кого бы там ни было. Джинни, сиявшая в платье цвета пламени, ткнула его локтем в бок. — Замолчи, Рон. Смотри, кто это к нам направляется. И… вроде бы не одна. Три пары глаз поднялись одновременно. И три челюсти отвисли в абсолютно синхронном, немом изумлении. Через зал, легко лавируя между столиками, шли они. Нарцисса Блэк-Грейнджер в платье из тёмно-изумрудного шелка, которое облегало её фигуру, как вторая кожа, с холодной, отстранённой улыбкой на идеально накрашенных губах. И… Гермиона. В платье глубокого винного оттенка, из той же переливающейся ткани. Её обычно взъерошенные волосы были уложены в элегантную, но невычурную причёску, открывая шею. Она не улыбалась, но её выражение было спокойным, даже мягким. Но самое шокирующее было не это. Самое шокирующее было то, как они двигались. Нарцисса шла на полшага впереди, но её рука была легчайше, почти незаметно положена на поясницу Гермионы, будто направляя её. Это не было владением. Это была… галантность. Защита. Идиотская, немыслимая, сюрреалистическая галантность. Они приблизились к столу, за которым сидели окаменевшие Поттеры и Уизли. — Гермиона? — выдохнул Гарри, его взгляд метнулся от её платья к невозмутимому лицу Нарциссы и обратно. Он выглядел так, будто увидел, как Драко добровольно записался в Общество защиты магглорождённых. — Гарри, Рон, Джинни, — Гермиона кивнула им, и её голос звучал ровно, но в её глазах читалось предупреждение: «Не спрашивайте. Ни слова». — Поттер, Уизли, — кивнула Нарцисса. Её взгляд скользнул по Рону, и тот невольно выпрямился, как на досмотре у старшего офицера. — Миссис Поттер. Прелестное платье. Отлично оттеняет ваш цвет волос. Джинни, которая открыла рот для язвительного комментария, на секунду опешила от прямого, пусть и формального, комплимента. И тут случилось самое невероятное. Подошёл официант, чтобы подвинуть стул для Гермионы. Но Нарцисса его опередила. Лёгким движением руки она отстранила его и сама лично отодвинула массивный стул для своей жены. — Позволь, дорогая, — её голос прозвучал непривычно тихо, почти нежно. И пока Гермиона, с лёгкой, почти незаметной улыбкой садилась, Нарцисса наклонилась и… коснулась губами её макушки. Это был не страстный поцелуй. Это было ласковое, краткое, почти отеческое прикосновение. Совершенно неестественное. Совершенно безумное. И оттого — сработавшее на все сто. Гарри поперхнулся своим соком. Рон издал звук, похожий на лопнувший воздушный шарик. Но быстрее всех сориентировалась Джинни. Ее челюсть, отвисшая от изумления, медленно сомкнулась. В её карих глазах, всегда таких насмешливых и проницательных, вспыхнул огонёк чистого, неподдельного восторга. Она всегда знала, что Гермиона способна на большее, чем заседания в Министерстве. Но это… это было гениально. Она перевела взгляд с идеально неподвижной спины Гермионы на холодное, аристократичное лицо Нарциссы, которая теперь садилась рядом, поправляя свою салфетку с видом королевы, восходящей на трон. Джинни хищно улыбнулась. Она раскусила игру мгновенно. Это была не любовь. Это была война. Самая изощрённая, самая зрелищная война, которую она когда-либо видела. — Ну что, — тихо прошипела она Гарри, который всё ещё не мог прийти в себя. — Я же говорила, что из их брака получится что-то интересное. — Это… это же какой-то бред, — прошептал в ответ Гарри, смотря, как Нарцисса наливает Гермионе воду, и их пальцы на секунду соприкасаются у кувшина. — Они же ненавидят друг друга. Они в прошлом месяце чуть не разнесли пол-улицы из-за мотоцикла! — Ненавидят? — Джинни фыркнула, поднимая бокал. — Гарри, дорогой, иногда ты удивительно наивен. Посмотри на них. Гарри посмотрел. И увидел не то, что видел раньше. Он увидел, как Нарцисса, слушая скучную речь какого-то чиновника, под столом положила свою руку на руку Гермионы. Не для нежности. Это было быстрое, точное движение. Сжатие. Словно сигнал: «Терпи, я тоже. Мы справимся». И он увидел, как уголок губ Гермионы дрогнул в едва уловимой улыбке, и её палец на секунду ответил на это сжатие. Это не была ненависть. Это был тандем. Странный, безумный, опасный и невероятно эффективный. — Боже, — наконец выдохнул Рон, очнувшись. — Они что, правда теперь… это? — он сделал невнятный жест пальцами. — Нет, Рон, — Джинни отхлебнула вина, её глаза блестели азартом. — Они не «это». Они играют. И, похоже, это лучший спектакль в городе. Держу пари на десять галеонов, что к концу вечера все будут только и говорить о том, какая они образцовая пара, а про ту статью в «Ежедневном пророке» все забудут. Гарри покачал головой, всё ещё не в силах поверить. Но теперь, присмотревшись, он видел игру. Видел лёгкую насмешку в глазах Гермионы, когда Нарцисса что-то ей шептала на ухо. Видел, как в том взгляде, который Нарцисса бросила на подошедшего к ним скептически настроенного чиновника, промелькнула её старая, добрая, ледяная ярость, мгновенно спрятанная под маской светской учтивости. Они не влюбились. Они объединились против общего врага. И наблюдать это было страшнее и очаровательнее, чем любое проявление нежности. — Ладно, — сдался Гарри, смотря, как Нарцисса с убийственной вежливостью отшивает того самого чиновника. — Допустим. Но я бы не хотел быть тем, против кого они играют. — О, ещё бы, — рассмеялась Джинни. — Бедняги. Они даже не знают, что на них охотятся не львица и пантера по отдельности, а один большой, красивый и очень злой грифон. Спектакль был сыгран безупречно. Они были последними, кто покидал зал Министерства, мило беседуя с толстым покровителем заповедника, которому Нарцисса пообещала чек, от которого у Гермионы задёргался глаз. Они улыбались, кивали и всё время касались друг друга: Грейнджер — её руки, Нарцисса — ее плеча. Это был танец, отточенный и смертельно опасный. Их жертва, журналист Скелгроув (под чьим псевдонимом, как тут же выяснила Нарцисса, скрывался недобитый прихвостень Пожирателей, мечтавший о реванше), наблюдал за этим, и с каждым их нежным взглядом, с каждой галантной улыбкой его лицо становилось всё зеленее. Он ждал провала, ждал фальшивой ноты, ждал, что Гермиона взорвётся, а Нарцисса оскалится. Но видел лишь идеальную картину супружеского счастья, которая была тем раздражительнее, чем безупречнее выглядела. К концу вечера он смотрел на них с такой непрекрытой ненавистью, что даже Гарри Поттер нахмурился и занял место поближе, на всякий случай. Дверь дома №12 на пл. Гриммо захлопнулась с тишиной, какой в этих стенах не слышали, кажется, со дня его постройки. Магия заклинания Тишины, повешенного на входную дверь ещё самим Финэасом Найджелусом, дрогнула от неожиданности. Первыми грохнули туфли на шпильках. Нарцисса швырнула их в угол с такой силой, что один из портретов в прихожей чихнул от пыли. — Никогда, — прошипела она, срывая с себя изумрудные серёжки, — слышишь меня, Грейнджер? Никогда в жизни я не тратила столько сил на то, чтобы не наложить на кого-нибудь «Круциатус» просто за то, как он жуёт свой паштет. — Ты? — Гермиона сорвала с себя изящную диадему, в которую её заставили заколоть волосы. — А я? Я должна была сидеть и улыбаться, пока тот старый козёл в золотых очках рассказывал, как «очаровательно, когда женщины интересуются политикой, милая, вам бы ребёночка завести»! Она сделала шаг к Нарциссе. Та сделала шаг к ней. Они стояли нос к носу, грудь вздымалась от ярости и подавленных эмоций. Воздух снова затрещал от привычного напряжения. Эльфы-домовики, уже привыкшие к ритуалу, замерли в ожидании: вот сейчас полетят заклятья, вот сейчас начнётся битва. Но её не было. Вместо этого Нарцисса медленно, не отрывая взгляда от карих глаз Гермионы, подняла руку и… развязала тот самый сложный узел на её диадеме, который никак не поддавался у Грейнджер самой. — Всё же ты была великолепна, — тихо сказала Нарцисса, и в её голосе не было ни яда, ни насмешки. Только усталое, искреннее признание. — Когда ты ему ответила, что прежде, чем заводить ребёночка, ему бы следовало завести себе мозг… Я едва не захлопала в ладоши. Гермиона выдохнула. Напряжение спало, сменившись странной, непривычной теплотой. — А ты… когда наклонилась и сделала вид, что поправляешь прядь у моего лица, чтобы прошептать на ухо, какого именно дементора ты призовёшь, чтобы он высосал его душу через соломинку для коктейля… Она не закончила. Она рассмеялась. Тихим, счастливым смехом, который бывает только после большой победы, когда адреналин отступает. Нарцисса улыбнулась в ответ — не холодной, а той самой редкой, настоящей улыбкой, которая делала её глаза удивительно мягкими. И тогда они поцеловались. Это не было продолжением ссоры. Это не было яростным захватом. Это был медленный, глубокий, усталый поцелуй союзников, дошедших до конца поля боя и нашедших друг в друге единственную опору. Они добрались до спальни, скидывая с себя дорогие, пахнущие чужими духами и лицемерием наряды. Но на этот раз они не рвали ткань. Они помогали друг другу с крючками и застёжками, их движения были неторопливыми, почти что бережными. Они оказались в постели, и это тоже было иначе. Не было борьбы за доминирование, не было укусов и царапин как оружия. Были медленные, усталые ласки, долгие поцелуи, тихие шёпоты о том, какого именно идиота они сегодня переиграли. Это было не сражение, а… примирение. Ритуал. После, лежа в темноте сплетёнными конечностями, Гермиона спросила, уткнувшись носом в шею Нарциссы: — И сколько, по-твоему, продлится эта идиллия? До завтрашнего утра? До новой газетной утки? Нарцисса лениво провела рукой по её спине. — Максимум — до завтрашнего завтрака. Я уже ненавижу твой тост с авокадо, который ты опять положишь на мою любимую тарелку. — Это полезно для твоих сосудов. А твоя любимая тарелка — это безвкусный новодел, купленный твоим бывшим в попытке казаться значительным. Наступила пауза. Но в ней не было прежней злобы. Была… привычка. Удобство. — Спи, Грейнджер, — тихо сказала Нарцисса. — Завтра тебе понадобятся силы. — Чтобы отражать новые атаки? — Нет. Чтобы мыть полы. Всё же пари с Паркинсон я проиграла. Пятьсот галеонов — это пятьсот галеонов. Гермиона фыркнула, но прижалась к ней ближе. — Ненавижу тебя. — Взаимно, моя ненаглядная. Взаимно. И засыпая, они обе знали — это не конец их войне. Завтра они снова будут спорить из-за газеты, крушить гостиную магией и пытаться подставить друг другу подножку за завтраком. Но что-то изменилось. Теперь у них было не только поле боя. Теперь у них был и тыл. Послесловие А на следующее утро «Ежедневный пророк» вышел с новой статьей. Маленькой. На последней странице. Под заголовком «К вопросу о достоверности источников» было напечатано короткое и унизительное опровержение предыдущей сенсации, подписанное побледневшим и трясущимся от страха Скелгроувом. Рядом с газетой на кухонном столе лежала открытка. Без подписи. На ней была изображена пара изящных лебедей, плывущих по абсолютно спокойной воде. А с обратной стороны было написано всего три слова, выведенные острым, знакомым почерком: «Выиграли. Следующий раунд наш.» Нарцисса, дочитав опровержение, удовлетворённо хмыкнула и отправила газету в камин одним точным взмахом палочки. Не «Редукто». Обычное «Инсендио». Гермиона, помешивая свой кофе, молча протянула ей ту самую, «безвкусную» тарелку. Но на этот раз — без тоста с авокадо. Их война продолжалась. Но теперь у нее были правила. И общая территория.