Таверна у серого кардинала

Несмотря на то, что я переживал это уже во второй раз, проснуться в новом теле всё же оказалось странным чувством — будто мозгу сперва нужно вспомнить, какие кнопки нажимать, какие мышцы шевелить и в каком месте теперь располагаются ощущения. Сначала я услышал мир: негромкий потрескивающий звук, похожий на то ли старые доски, то ли тлеющий уголёк где-то глубоко в стенах; лёгкий сквозняк, будто кто-то оставил щёлочку в окне; слабый шорох внизу, уже знакомый по вчерашнему вечеру. Потом пришло понимание собственного тела — тяжеловатого, будто пропитанного усталостью, с ноющими плечами и затёкшей спиной. Настоящее тело, ждущее, чтобы я наконец встал и занялся делом, а не разлагался в постели как ленивец. Сон всё ещё стоял у меня перед глазами — такой отчётливый, будто я прошёл через чужую память, а не придумал всё сам. Слишком цельный, тёплый и уверенный, чтобы отмахнуться. Там было ощущение дома, семьи, запаха пирога, а главное — принадлежности. Но я ясно понимал: это не моя история. Это, скорее всего, память того, кто жил в этом теле до меня — настоящего Аберфорта, со своим прошлым, чувствами и людьми, которые были частью его жизни, а не моей. Я мог только наблюдать, как случайный прохожий в чужом фильме, которому позволили заглянуть в закрытый семейный альбом, но не дали права на подпись под фотографией. И всё же, пока воспоминание не успело рассеяться окончательно, оно зацепило во мне ниточку, которая, казалось, давно была надёжно завязана и убрана на самую дальнюю полку. Я лежал, таращась в потолок, и думал не о том, как красиво выглядел тот сон, и даже не о том, кем были эти люди, которых я видел чужими глазами, — а о том, что в моём прошлом мире, там, где меня звали Джонатаном Оливером Грином, тоже были лица, которые могли бы присниться так же ярко. Только это уже были не дети — взрослые люди со своей жизнью, своими домами и головами на плечах. И не хрупкие статуэтки, которые развалятся от пары неудачных шагов, а нормальные, крепкие, живые люди, которых воспитывали не в тепличных условиях, а в реальности, где иногда и падать приходится, и вставать тоже. Я, конечно, не учил их выживать в самых суровых условиях, но уж точно не растил так, чтобы при любом шторме бежать к ближайшему углу и плакать в занавеску. А внуки — так те вообще энергия на ножках, будь у них чуть больше магии, я бы сейчас ни секунды не сомневался, что они лично смогли бы выдернуть меня обратно хоть из тартара, хоть из космоса. Но вселенная распорядилась иначе, и, похоже, дорогу назад мне никто не прокладывает. Ну и ладно… что уж теперь. Не первый я человек, который выпал из привычной жизни, и, судя по литературе, точно не последний. Да, неприятно, что всё случилось вот так, без предупреждения и даже без приличного «прощай». Могли бы хотя бы записку оставить: мол, «Уважаемый Джонатан, готовьте чемоданы, вам предстоит путешествие в стиле "натянем на вас чужую шкуру и посмотрим, как справитесь"». Было бы, конечно, мило — но, как известно, никто не обязан заботиться о твоём комфорте, когда речь идёт о мистических трансплантациях личностей. Стану ли я сидеть и лить слезы в подушку, вспоминая, как там всё было хорошо и гладко? Сомнительно. Не тот возраст, чтобы заниматься эмоциональными марафонами, и не тот характер, чтобы плавать морской губкой в собственных переживаниях. Слёзы — они, может, и помогают кому-то, но пока я жив и у меня есть руки, ноги и новый дом, который, по всей видимости, скоро будет считать меня своим хозяином (ну или хотя бы квартирантом с оплатой в виде труда), — плакать просто некогда. Да и бессмысленно. Трактир сам себя не поднимет, а жизнь, как обычно, ждать не станет — идёт дальше, даже если ты валяешься и размазываешь по лицу «горе-печаль-несчастье». И раз уж я здесь, в теле чужого мужика, в этой непонятной магической дыре с сомнительным сервисом и домовиком, который вряд ли будет приносить кофе в постель, — придётся перестраиваться. Я, знаете ли, не музейный экспонат, чтобы лежать под стеклом, и не говорящая статуя из коридора Хогвартса. А значит, пора вылезать из постели и начинать новое утро. С чего-то же оно у меня должно начаться. Так что дни пошли своим чередом, как это обычно бывает, когда в голове уже приняли решение жить, а не ждать, когда жизнь придёт и позвонит в дверь с готовым планом. Приходилось напоминать себе, что теперь я Аберфорт, а не Джонатан, потому что с каждым утром в голове всё ещё звучала старая фамилия, как наклейка на чемодане, которую не успели отодрать. Но раз я теперь хожу в этом теле, читаю его книги, дышу его воздухом и сплю на его тряпочном ложе, то рано или поздно привыкну. Человеку свойственно адаптироваться — особенно если вариантов всего два: или принимаешь, или строишь драму на ровном месте. А я уже давно вырос из того возраста, когда можно себе позволить валяться и думать: «А вдруг это всё само рассосётся». Поначалу всё происходило медленно, и я бы даже сказал — осторожно. Не было резко-кардинальных решений «Сейчас всё перекрашу, всё снесу и построю дворец». Нет, я не из тех, кто хватается за кувалду и начинает чертить наполеоновские планы на потолке. Мне хватило пары часов по дому, чтобы понять простую и неприятную истину: тут нужен не архитектор, а санитар с терпением. И, возможно, респиратор. Начал, как нормальный человек, с малого: выкинул из комнаты то, что не принадлежало даже свалке, вытряхнул коврик, который, кажется, ещё помнил времена динозавров, и провёл пальцем по подоконнику — да, пыли хватило бы на слепок двух новых домовиков. Потом постепенно перешёл к лестнице, коридору, залу, и вскоре понял, что облагораживать — это слишком нежное слово. Это было скорее восстановление после стихийного бедствия, где стихией, судя по всему, был прежний хозяин. Я откатил очередной стол, который кряхтел, как старик на морозе, и под ним обнаружил целый склад затвердевших крошек, обломков стекла и чего-то неопознанного. Судя по виду, это неопознанное когда-то было жареным луком, но, возможно, пережило три поколения посетителей и начало самостоятельную эволюцию. — Торин! — крикнул я, глядя на это «археологическое открытие». — А что вот это, по-твоему? Домовик подошёл, посмотрел сверху вниз и пожал плечами: — Доказательство того, что хозяева редко заглядывают под мебель? Или часто бросают еду. — Бросают? Я думал, вы тут колдуете или что-то такое… — А вы думали, магия разлитое пиво испаряет? — фыркнул он. — Нет уж, хозяин. Магия — она для великих дел. А грязь — это грязь. Она любит руки. Ваши. Домовик ухмыльнулся на последнем слове и оскалил острые зубки. Ох и ехидна, а не эльф. — Ясно, — буркнул я, поднимая совок. — Значит, у нас новый принцип. «Мне досталась магия, но всё равно работаю как дворник». — Вам идёт, — хмыкнул Торин. Я медленно вдохнул, чтобы не ответить чем-нибудь из тех выражений, которыми мои внуки меня ругали за «недетскость речи». А потом… да чёрт, улыбнулся. Этот ушастый мерзавец делал это специально. И получал удовольствие, хоть и пытался не показывать этого. Интересно… значит, предыдущий Аберфорт был таким скучным, что даже ругачки* не было? Я мельком глянул на домовика. Он делал вид, что равнодушно перетаскивает тряпки, но уши у него держались чуть выше, чем раньше — как у кота, который делает вид, что просто лежит рядом, хотя на самом деле ждёт, чтобы его кто-то погладил. К обеду я вынес на улицу четыре ящика хлама. И ещё три, которые Торин упрямо называл «полезными в хозяйстве» — хотя пользы там было ровно столько же, сколько в ржавой ложке без ручки. — Вот это точно выбросим, — сказал я, вытаскивая что-то похожее на сломанную ножку стула. — Нужная вещь! — воскликнул домовик. — На случай ремонта мебели. — Торин, если эту ножку поставить под мебель, она рухнет. И мебель, и ножка, и, возможно, клиент. — Зато я буду предупреждать: «осторожно, не садитесь», — серьёзно сказал он. — Гениально! Домовик прищурился. — Это было саркастично? — Нет, что ты. Самая эффективная модель в мире: мебель, на которую нельзя садиться, но за которую всё равно нужно платить. — Хм… так и скажите, что вы не разбираетесь в тонкостях хозяйствования. Я рассмеялся вслух, видя, как ему нравится сам этот процесс, когда его поддевают, когда с ним говорят, когда он участвует, а не топчется как тень. А раньше, судя по всему, ему досталось роль «принеси, подай, иди нахер — не мешай!». Неудивительно, что он теперь сыплет колкостями, как мельница — зерном. К середине дня зал уже начал напоминать не забегаловку контрабандистов, а что-то похожее на место, где люди действительно могут есть, а не опасаться за свою иммунную систему. Столы я протёр, лавки отмыл, стойку отскрёб настолько, насколько вообще возможно отскрести столетний налёт. Даже выбросил три табурета, у которых ножки были на грани философского существования — уже и не стул, но и ещё не щепа. — Я вижу, вы любите разрушать, — заметил Торин, глядя, как я перетаскиваю на свалку очередной перекошенный предмет мебели. — Это называется «санитарный минимум». — Хозяин всегда говорил, что вещи надо экономить. — Судя по тому, что я нашёл, хозяин имел в виду «никогда и ничего не трогать». — Может быть, — задумчиво сказал домовой. — Он… не очень любил перемены. Я остановился. В словах Торина проскальзывало что-то… не печальное, но усталое. Равнодушно-усталое, как будто он уже и не верил, что в этом месте что-то может поменяться. Я выпрямился и сказал мягче: — Теперь будут. Домовик молчал целую секунду, а потом фыркнул: — Посмотрим, когда вы дойдёте до кухни. — О, это угроза? — Это предупреждение. И, судя по его довольной морде, он знал, что меня ждёт. Кухня оказалась… ну… я видел фильмы про заброшенные психбольницы, и там было чище. Котёл, в котором, по-моему, варилось всё, кроме пищи за последние десять лет. Полки, где соседи — мыши, пауки и пара духов, которые, кажется, уже успели оформить здесь вид на жительство — уже разделили территорию. Доски, какие-то банки с содержимым подозрительного цвета, и печь, в которой, видимо, умерла надежда. — И мы тут… готовим? — спросил я. — Иногда, — честно ответил Торин. — Иногда? Что значит «иногда»? — Когда есть, кому есть. — А-а-а… — протянул я. — То есть кухня — как редкое астрономическое явление? — Что-то вроде затмения, — кивнул домовик. Я вдохнул, выдохнул и закатал рукава. — Ладно. Начнём. — Вы уверены? — невинно уточнил Торин. — Торин. — Да, хозяин? — Принеси, пожалуйста, ведро воды. И тряпку. И, если есть, — благословение святого Георгия на экзорцизм. Домовик хихикнул. Реально хихикнул. Мелко, тихо, но я услышал. В этот момент стало совершенно очевидно: он оживал. Оживал от перепалки, от работы, от того, что кто-то рядом живой, говорящий и действующий — ему это, черт побери, нравилось! В отличие от полузатухшего хозяина, который даже не пытался что-то менять. И так стало немного теплее — внутри. Как будто этот трактир, какими бы руинами он ни был, — становится чем-то похожим на дом. Я только закончил победный раунд против кухонной плиты — она впервые за много лет перестала выглядеть как место, где погибло несколько преступлений против кулинарии, — и позволил себе минуту роскоши: оперся на столешницу и выдохнул. И, конечно же, именно в эту минуту дверь трактира распахнулась. Не просто открылась — вломилась, будто её пинком открывал человек, который считает себя важнее законов физики. — Э-э-эй, Аб, дружище! — раздался знакомый неприятно-маслянистый голос. — Ну чё, старый пень, наливай! Я как обычно — на честное слово и в счёт будущей удачи! Я поднял взгляд — и увидел Мундунгуса Флетчера, помятого, как носок после трёх стирок, и наглого, как кот, который съел твою курицу, но делает вид, что это ты виноват. Торин моментально выгнулся дугой, уши задрались, глаза сузились. — Только его тут не хватало… — проворчал домовик. — Сраная заноза на ножках. — Это кто там про меня пиздит? — оскорблённо фыркнул Флетчер. — Ух ты, домовик огрызаться начал! Аб, ты чё с ним сделал, дрессировку устроил? — Мундунгус, — сказал я ровно. — Уходи. Он затормозил, как будто ему в лицо кинули мокрую тряпку. — Чего?.. — У-хо-ди, — повторил я по слогам. — Сейчас же. Флетчер мерзко расхохотался. — Аб, ты чё, с дуба рухнул? Я сюда десять лет хожу как к себе домой! Ты мне сам наливал! Половину времени бесплатно! Не начинай хуйню. И тут, будто щёлкнуло внутри. …тёмный зал… …бутылка падает на стол… …чужой, хриплый голос — настоящий Аберфорт: «Да бери уже, лишь бы ты от меня отъебался…» …Мундунгус — такой же наглый… …и чувство — вязкое, бесконечное раздражение. Как будто кто-то сто раз терпел, потому что был слишком уставшим, чтобы послать. Я выдохнул. Похоже, это всплыла его память, не моя. Но мне она пришлась кстати. — Так, слушай, швабра кривоногая, — сказал я уже без лишней дипломатии. — Один раз объясняю. Это — не твой дом. Ты тут никто. Никакой «дружбы» нет. Есть ты — и есть факт, что ты каждый раз ведёшь себя как говно немытое. Торин тихо, торжественно прошептал: — Мерлин всемогущий, я мечтал это услышать. Флетчер возмутился: — Ты чё, охренел, Аб?! Мы ж свои! — Да пошёл ты в жопу со «своими» за ручку и прямиком по назначению. — сказал я и схватил того за шкирку. — Свои не ведут себя как паразиты. — Эй! Эй! Эй! Поаккуратнее! — завизжал он, болтаясь в воздухе. — Аб, ты чё вытворяешь, старая ты мразь?! — Воспитываю. Я распахнул дверь и не церемонился — дал Мундунгусу уверенный пинок ускорения, то бишь "подсрачник обыкновенный". Флетчер вылетел наружу, пролетел полметра по воздуху, размахивая руками, как жирная чайка, потерявшая равновесие, и смачно грохнулся прямо в огромную весеннюю лужу. ШМЯК! — раздалось так выразительно, что Торин аж прыснул. Грязная вода взметнулась фонтаном, окатив ворюгу с головы до ног. Его мантия моментально превратилась в тяжёлый мокрый тряпичный мешок, а сапоги утонули в чёрной жиже, которая явно собирала в себе лучшие дары Хогсмидской оттепели. — АУ! — возопил он, пытаясь подняться, но сковырнувшись обратно в лужу. — ТЫ ЧЁ, БЛИН, ДЕЛАЕШЬ, МАТЬ ТВОЮ?! — Пользу обществу, — спокойно ответил я. — Омовение ног у тебя сегодня по графику. И не только ног. Флетчер попытался встать ещё раз — и снова поскользнулся, брякнувшись задницей в воду так громко, что мимо проходящая кошка испуганно взвилась на забор. — Да чтоб тебя слизеринцы задом наперёд… Ты… ты точно не Аб… — пробормотал он, пытаясь подняться, весь мокрый, в брызгах и комьях земли, похожий на злопамятного болотного гоблина и щурясь так, будто хотел меня разглядеть через туман. — Раньше ты таким не был… — Раньше у меня, видимо, не было яиц, — сказал я. — Но знаешь что? Сейчас — есть. Так что ноги в руки и пшёл** отсюда нахер. Торин рядом сладострастно выдохнул. — Ай, какая красота… — протянул он. — Можно это увидеть ещё раз? Я могу чай заварить и смотреть на это вечно. Я закрыл дверь и повернулся к домовому. — Думаю, он ещё вернётся. Такие всегда возвращаются. — А ты его опять пнёшь? — с надеждой спросил Торин. — Если даст повод — пну. Домовик довольно хмыкнул, даже хвост бы завилял, будь он у него. — Я скажу так, хозяин… — он хитро глянул на меня. — Прежний Аб… ну… он сдался. А вы — нет. И мне это нравится. Я усмехнулся. — Хорошо, что хоть кому-то. И снова, где-то внутри, на краю сознания — робкий, почти невесомый отклик: не мой, а того, прежнего. Тихая, тёплая благодарность. За то, что я сказал то, что он хотел сказать много лет — но так и не решился.