Глава 1. Перигей
13 сентября 2025 г., 20:26
Придет утро страшнее ночи.
Привет, дневник! Меня зовут Ся Юси. Я живу в Линкон-Сити вместе с бабушкой Чжан Су и моим гэгэ, Ся Ичжоу. Правда, Чжан Су не совсем родня. Она взяла нас к себе, когда мне было всего семь лет, а Ичжоу-гэ — десять. Мы даже точно не знаем возраст друг друга, наверное, это даже нормально, учитывая тот кошмар во время катастрофы Хронорифта. Ичжоу-гэ даже не помнит маму, хотя на момент ее смерти ему уже исполнилось три. Но он очень хорошо помнит меня — свою Юси-мэй. Бабушка говорит, сознание пытается защититься и стирает часть воспоминаний. Мне хочется думать, что я бы запомнила мамино лицо — хотя бы очертания… Да, Си-Си, мама умерла, когда ты появилась на свет. Я не мог запомнить ее, потому что ее держали в другом боксе лаборатории, но я слышал твой крик, когда тебя отняли от ее груди.***
Привет, дневник! Сегодня такой смешной день, что я не могу уснуть, пока все не запишу. В школе у нас опять проверяли форму. Учительница долго ходила по классу и смотрела, кто надел яркую резинку для волос или кто модничает и носит рубашку навыпуск. Я сидела тихо-тихо, сжимая розовую заколку с яблочком, которую подарил Ичжоу-гэ, и старалась даже не дышать, потому что рубашку надо заправлять в юбку, а у меня она вылезает постоянно, и я уже не раз получала за неряшливость. Ван Мэй за спиной начала шептаться: «Ставлю боба-чай, что ты снова получишь выговор!», и я чуть не рассмеялась. В итоге учительница заметила ее пурпурный браслет и сделала замечание. Вор кричит: держи вора! На перемене мы всей компанией побежали в столовую. Я хотела газировки, и пришлось идти до автомата. Когда мы шли, пришло сообщение от Ичжоу-гэ: «Юси-мэй, не бери еду из автомата 😭😭😭 Я отправил тебе деньги — купи нормальный обед». Я показала девочкам и ответила, что вернусь в столовую, и те стали меня дразнить. Мне стало немного обидно, но сердце у меня потеплело. После уроков мы отправились гулять по рынку. Там продавали танхулу, и я купила палочку. Пока ела, липкий сироп тянулся от ягодам к губам. Ван Мэй смеялась, что я выгляжу как маленькая. Я хотела ее стукнуть, но забила. Я ведь и есть маленькая Юси-мэй. Дома я заварила жасминовый чай. Мне нравится, как чайные листья, словно маленькие зеленые рыбки, плавно раскрываются в прозрачном чайнике. Еще я написала в дневнике планы на завтра: повторить материал, приготовить форму, лечь спать пораньше. Но вместо этого сижу и рисую сердечки на полях. Все верно, Сяо Си, ты моя маленькая Юси-мэй.***
Дорогой дневник, сегодня долгожданный день — Ичжоу-гэ приехал домой из Академии! Я с утра ходила за ним по пятам, потому что не могла поверить, что он снова рядом, что можно слышать его голос не через звонок, а вот прямо так! Бегала за ним как маленький хвостик, и он вспомнил шутку про варана, который ходит за своей жертвой и ждет, когда та устанет, чтобы съесть ее. Балбес) После обеда мы решили прогуляться по городу. В Линкон-Сити шумно в выходные: люди спешат по рынку, продавцы кричат, заманивая покупателей, пахнет каштанами и кукурузой, жаренными на углях. Мы шагали медленно, и Ичжоу-гэ держал меня чуть позади, заслоняя от толпы плечом. «Иди ближе, Сяо Си, так спокойнее», — сказал он и протянул руку. Моя ладошка теряется в его большой руке, но он крепко сжал пальцы, чтобы я не отставала. Мой рот наполнился слюной от ароматов — горячие, сладкие каштаны, их продавали прямо из больших сковород, где они трещали на огне. Один дядечка позвал нас: «Молодой человек, угости сестренку!», и Ичжоу-гэ, конечно, купил целый пакетик. Я держала его и согревалась — такие каштаны вкуснее всего зимой, когда руки мерзнут, но сегодня они показались мне особенными. Ичжоу-гэ соскучился, наверное, потому что покупал мне все. Красные ягоды в сахарной глазури блестели на солнце, как крошечные фонарики. Я, конечно, остановилась и уставилась на них, Ичжоу-гэ только вздохнул и купил палочку. Когда я попробовала первую ягодку, во рту чуть не слиплось от хрустящей карамели, настолько сладко. Зубы заболели моментально, кислая вишня размякала на языке. Я засмеялась, потому что сироп потянулся за губами, и я вспомнила, как Ван Мэй назвала меня маленькой. Ичжоу-гэ только покачал головой и подал салфетку. Потом на углу мы купили печеный сладкий картофель, и я сидела на скамейке, опустив голову на плечо гэгэ, кусала дымящуюся картошку, и мне казалось, что я самый-самый счастливый ребенок на свете. По дороге в парк я остановилась у лавки с мелочевкой — там продавали закладки для книг с иероглифами на удачу и узорами цветов. Мне понравилась одна с жасмином, и я долго на нее смотрела. Ичжоу-гэ заметил, ничего не сказал, но, когда мы отошли, сунул мне в руку маленький сверток. Конечно, там оказалась именно та закладка, только не с жасмином, а с лотосом. Мы прошли дальше, к парку. Там есть заброшенная смотровая площадка на озеро, местечко над обрывом, спрятанное от глаз, где цветут глицинии. Ветер срывал цветки с деревьев, а я пыталась поймать лепестки, и цветом они походили на глаза гэгэ. Ичжоу-гэ улыбался и, придерживая меня за талию, говорил: «Смотри под ноги, Юси-мэй, иначе улетишь в пропасть». Я смеялась и нарочно подпрыгивала выше, затем все-таки подошла к самому краю обрыва — земля там осыпалась, и ветер гулял сильнее, дергал локоны. Я нарочно вытянула руки, сделала шаг вперед и позволила себе упасть. Воздух засвистел в ушах, волосы взметнулись вверх, лепестки глициний закружились рядом в вихре, а я не переставала смеяться, только громко охнула, когда сердце ухнуло вниз и легкие прижались к ребрам. Меня тут же подхватила мягкая сила, эвол Ичжоу обнял меня, и я приземлилась в пушистое облако. Тело зависло в воздухе. — Видишь, Юси-мэй, — донесся сверху спокойный голос Ичжоу-гэ, — я же сказал, ты улетишь. Я крутилась в воздухе, как рыбка в воде, и не могла перестать смеяться. Мне казалось, что весь мир — это ветер, нежные лепестки цветов и улыбка гэгэ. Когда он подтянул меня обратно, я еще дрожала от счастья, и мне казалось, что за моей спиной хлопал не ветер, а мои крылья. — Я знала, что ты поймаешь, — сказала я, и щеки горели от удовольствия. В парке после рынка казалось очень тихо. Мы взяли по мороженому в киоске с нарисованным улыбающимся снеговиком — я ела темное, с черным кунжутом, а Ичжоу-гэ — с зеленым чаем, — и устроились на другой стороне от глициний, внизу, на лужайке у озера. Просто сидели и глядели, как дети бегают по газону и кидают друг в друга мячом. И я вдруг вспомнила — мальчик по имени Ли Шэнь, мы играли в снежки, кажется, зимой. Я не помню лица, только смех и зеленые глаза. Что-то случилось, и я попала в больницу, кажется, с сильной простудой? Что-то случилось, и Ли Шэнь переехал навсегда, так сказал Ичжоу-гэ. Я тогда долго спрашивала куда, но гэгэ только гладил меня по голове и приговаривал: «Не думай об этом, Юси-мэй». Странно… Если это случилось зимой, то почему тогда цвели глицинии? Сейчас я думаю, что, наверное, он и правда просто уехал. Дети переезжают с родителями, и все. Но почему-то я не могу вспомнить, как мы попрощались. Я бы ведь тогда залила Линкон-Сити слезами... Хотя, наверное, я была слишком маленькая. Просто забавное детское воспоминание об игре в снежки. Пальцы стали липкими от мороженого, Ичжоу-гэ достал салфетку (он что, всегда носит их с собой?) и вытер мне руки. Я сказала: «Спасибо, бабушка Чжан». Он посмотрел так серьезно и строго, и я поспешила добавить: «Шучу, дурачина», чтобы он улыбнулся. Домой мы шли уже вечером, и фонари зажигались один за другим, как маленькие желтые луны. Я держала в руках закладку с лотосом и подумала: как хорошо, что у меня есть брат. Я и вправду самая счастливая девочка на свете. Только вот почему, когда я вспомнила Ли Шэня, сжалось сердце? Это ведь произошло так давно… Наверное, просто ностальгия.***
Привет, дневник! Я все-таки сказала Ичжоу-гэ, что хочу стать охотницей. Мне было боязно рассказывать, потому что эта работа связана с риском и опасностью, но Ичжоу-гэ поддержал меня. Мы сидели на террасе заднего дворика, где бабушка развешивала простыни и ветер играл ими, как парусами. Звенел колокольчик на двери, на столике с облупившейся краской остывала чашка жасминового чая для меня и чашка лунцзина для Ичжоу-гэ. У ног валялась пустая коробка из-под модели самолета. Резко пахло клеем, на двери криво висел старинный календарь с карпами и иероглифом благополучия, и рыбы казались смиренными, точно понимали: сегодня у нас серьезное дело. Ичжоу-гэ выдавливал клей на зубочистку и приклеивал маленькие детали, а я шкурила кромки. Он улыбался, и я делала вид, что мне все равно на его улыбку, хотя от нее у меня щекотно становилось в груди и хотелось взлететь самолетиком. На коленях лежала инструкция, и в ней — стрелочки, стрелочки, стрелочки. Ичжоу-гэ бросал на нее взгляды и сейчас зубочисткой подталкивал крыло, уговаривая его встать на место и держаться. Я отложила наждачку и посмотрела на синее небо. «Если у птицы дом — в ветвях, у рыбы — в воде, то у него — в облаках, — подумала я и немного сникла, — А у меня где?» — Гэ, — сказала я, не отводя глаз от неба. — А как ты понял, что хочешь стать пилотом? Что там, — я кивнула наверх, — твой дом? — Там? — Ичжоу поставил крыло в паз, проверил угол и подул, чтобы клей схватился. — Мой дом ближе. Я покраснела, как томат, но не стала спрашивать где: я боялась, что он скажет «Рядом с Юси-мэй» или наоборот — не скажет. — Гэ, — сказала я, стараясь, чтобы слова звучали легко, но голос надломился, — я хочу стать охотницей. Он приподнял бровь. Карпы на календаре вильнули хвостами, отворачиваясь. — Охотницей? — переспросил он. Я кивнула и принялась ровнять наклейки на фюзеляж. Чай давно остыл и даже не дымился. Как там говорит поколение бабушки Чжоу? «Нестрашно идти медленно, страшно стоять». И я сделала шаг вперед. Я думала, что он засмеется, скажет какую-нибудь непонятную мудрость в духе бабушки Чжан, что-нибудь вроде «Малышке снова приснились тигры». Но он не засмеялся, он задумался, положил ладонь на мои пальцы, и у меня из головы вылетели все слова, кроме одного — «Ух». — Прежде чем шагнуть, трижды посмотри на воду, — мягко усмехнулся он, — ты серьезно, Сяо Си? — Я знаю, что это опасно, — я переплела пальцы и, прищурившись на один глаз, словно прицелилась, посмотрела на наши руки, — быть пилотом тоже опасно. — Птичка хочет выпорхнуть из клетки, — он шутливо сжал пальцы и прижал к щеке мою ладонь тыльной стороной. — Не отпущу. Я почувствовала, как комок радости поднялся из груди, уперся в горло, и пришлось запить его холодным жасминовым чаем. В этот момент телефон в кармане пискнул. Я глянула на сообщение и, спрятав экран, быстро набрала ответ. Ичжоу-гэ машинально посмотрел на меня. Его взгляд стал спокойным-преспокойным, но я знаю эту тень на улыбке, когда ему что-то не нравится. — Сегодня вечером, — сказала я нарочито легким тоном, — я договорилась сходить в «Лянь-лянь» на боба-чай со школьным другом. Мы хотим попробовать новый сироп с лонганом. Еще там милые салфетки с кроликами! — С другом, — повторил он хрипло, ставя крыло не глядя. Клей выступил по шву. — А. С каким другом? — Ну, школьным, — я пожала плечами и взяла салфетку, чтобы обтереть избытки клея. — Говорят, там тапиока здоровая, как стеклянные бусы. Сотни слухов не равны один раз увиденному, надо самим попробовать. — Понимаю, — сказал Ичжоу-гэ так безмятежно, что мне стало смешно. — Он из вашего класса? — Угу, — я кивнула и сделала вид, что ужасно занята наклейками. — Он очень любит сладкое. — Он? — Ичжоу-гэ положил зубочистку. — Он. — Ага, — сказала я и принялась складывать наклейки маленькой стопкой. Ветер заиграл колокольчиками под дверным косяком, простыни надулись парусами. Ичжоу-гэ помолчал, потом очень аккуратно достал из-под футболки кулон с яблочком, провел большим пальцем по надписи «Когда ты вернешься». Я почти услышала «Мой дом рядом с Юси-мэй, но она пьет боба-чай с другим» и покраснела от странного удовольствия. Мне так нравилось его бесить! — Надень удобную обувь, — попросил он наконец удивительно деловым тоном, — сходим в парк, пробежим три круга. У охотницы должна быть хорошая выносливость. Потом, если останутся силы, иди к другу. — Не-е-е-ет, — протянула я невесело, — во мне твои фирменные крылышки и литр чая! — И ты хочешь еще чая? — Ичжоу снова взял зубочистку и выдавил немного клея — теперь в самый раз. — Когда я накормил тебя крылышками, ты хочешь поесть где-то еще? — Гэ, — я прыснула от смеха, — мой друг — Ван Мэй! Закатное солнце в фиолетовых глазах потеплело, и он постучал пальцем по щеке. — Гэгэ заслужил сегодня за еду, досуг и невероятное терпение. — Дурак, — я закатила глаза, ответив со смехом, и, чмокнув Ичжоу в щеку, покраснела, как карп на старинном календаре.***
Здравствуй, дневник! Я просто ненавижу вокзалы, особенно этот ровный голос из колонок, который повторяет цифры, как считалочку. Люди куда-то тянутся, тянут чемоданы, тянут друг другу билеты, и я тоже тянусь — за край рукава Ичжоу-гэ, и пальцы у меня холодные, хотя на улице тепло. Когда он возвращается в Академию, у меня всегда как будто ледяной ветер воет внутри. Он опускает взгляд на мою ладонь, и я моментально отпускаю ткань. — Я ненадолго, — сказал Ичжоу-гэ тихо, наклоняясь ко мне, чтобы заглушить объявление поездов. — Не успеешь соскучиться. «Не успею», — подумала я и кивнула, хотя я точно соскучусь. Уже соскучилась. Увидев мой взгляд, Ичжоу-гэ достал из-под футболки серебристый кулон с круглым яблочком. Я знаю гравировку на обратной стороне: «Когда ты вернешься». — Я вернусь, Сяо Си. Слово «вернусь» распустилось во мне жасминовым листиком, разлилось теплом. — Прям обязательно? — спросила я, будто не поняла, но на деле мне просто хотелось, чтобы он повторил. — Обязательно, Сяо Си, — я готова вот-вот расплакаться, и мое расстроенное лицо отразилось в фиолетовых глазах. — Я вернусь. Мы встали немного в стороне от потока, и вокруг нас — гул разговоров, звуки шагов и скрежет колесиков о бетон. Я глядела на пуговицу его куртки, на ниточку, которая выбилась возле молнии. Мне не хотелось его отпускать. Одноклассницы постоянно шепчутся: «Слышала? Ся Ичжоу снова приезжает», «Он такой высокий, как из дорамы», «Ему бы стать айдолом». Я делала вид, что мне все равно, но в груди птицы взлетели и застряли, увязнув клювами, где-то в горле. Интересно, в Академии много девчонок? От такой мысли о гэгэ стало неловко и даже как-то неприятно. Я поднялась на носочках и легко и быстро прижалась губами к щеке Ичжоу-гэ — клюнула как воробушек. Секунда — и я шагнула назад, отступая, уши горят, и хочется спрятаться за колонну. Ичжоу-гэ поглядел удивленно и улыбнулся хитро, будто только что получил самую сладкую на свете конфету. — Так мало? — спросил он и постучал пальцем по другой щеке: тук-тук. — Может, еще один? Будь я бумажной, я бы вспыхнула и сгорела. — Поцелую, когда вернешься. — Хитрая. — Расчетливая, — поправила я. — Значит, у меня есть повод вернуться, — сказал он, растягивая гласные. Я только кивнула: «У тебя есть я». От этого хорошо и страшно: я тянусь к нему, но боюсь, что он поглотит всю меня. Ровный голос в колонке назвал поезд Ичжоу-гэ, поток людей стал быстрее, шумнее, обернулся горной рекой, и Ичжоу-гэ поцеловал меня в лоб — прижался горячими и сухими губами к коже, проговорил тихо. — Я вернусь, Си-Си, и попрошу должок. — Ты приезжай поскорее тогда, и я верну с процентами. Он усмехнулся, и мы подошли к самой черте, и дальше нельзя — еще шаг, и он там, где посетители вокзала превращаются в пассажиров поезда. Когда поезд серебристой рыбой ускользает вверх, я жалею, что оставила одну его щеку пустой.***
Вот так, дневник! Трудно поверить, где я — я в Академии! Поезд привез меня к Академии рано утром, когда даже воздух был влажным от росы. Над проходной трепыхались флаги, вдоль аллеи возвышались желтые гинкго, высаженные здесь специально, за дальним корпусом начинался аэродром — там, как тени больших рыб на дне, лежали плоским брюхом у земли истребители, и я видела их острые носы. Я стояла с чемоданчиком и пакетом с гостинцами — танхулу, печенье с османтусом и еще какая-то выпечка от бабушки. — Ся Юси? Рядом появился парень в парадной форме пилота, лакированный козырек фуражки блестел на солнце, и я подумала, как, должно быть, форма идет Ичжоу-гэ. Он назвал мое имя мягко, но смотрел слишком уж дружественно, с оттенком заинтересованности. Хотя я узнала этот взгляд, я все же кивнула и поклонилась вежливо. Парень улыбнулся и протянул руку к чемодану. — Я Цзи Диэнь. Друг Ичжоу. Он попросил встретить тебя. — Приятно, Диэнь-гэ, — сказала я. — Спасибо, что вышел. — Что ты, — он взял у меня чемодан и пакет. — Это то же самое, что помочь самому Ичжоу-гэ. Он всегда говорит, что вы — одна кровь и одно целое. Мне стало жарко от этих слов, будто солнце вдруг вынырнуло из-за туч и ударило в лицо, но меня тут же обдало холодом. Ичжоу-гэ тоже видит эту нить, которой мы связаны, но слишком часто он тянет ее на себя. «Не отпущу», — пошутил он, когда я заговорила о том, чтобы стать охотницей, и я не знаю, шутка ли это? Иногда кажется, что Ичжоу присваивает меня, будто раз уж мы вышли из одной утробы и росли вместе, то теперь я навсегда принадлежу ему и должна быть рядом, куда бы он ни шел. Даже в детстве он поглощал все мое внимание, и рядом с ним другим мальчикам не оставалось места — как звездам рядом с черной дырой. Меня он делить не станет — ни с одноклассниками, ни с Ван Мэй, ни даже с маленькими радостями вроде боба-чая вечером с подружками. Поэтому я не говорю ему, что зарегистрировалась в приложении «Синь-Хэ» для знакомств. Этот невинный секретик я сберегу для Ван Мэй, не все же нужно знать семье. Семья — это граница. Есть «можно» и «нельзя», есть «рядом» и «по ту сторону». Бывает, и я подхожу к этой стене, когда думаю о нем (и мне становится неприятно так думать о нем, это всегда происходит случайно, и эта мысль скользкая и мерзкая, как только что пойманная рыба, бьющая хвостом в руках), но он эту черту, кажется, вовсе не видит. Он ставит знак равно между «одна кровь» и «навсегда вместе». А я иногда хочу, чтобы он отпускал нить, связывающую нас, не сжимал ее так крепко, даже если это сделано из любви. Я шла рядом с Диэнем, и сердце мое горело. В то же время я гордилась этими словами, мне хотелось каждую буковку прижать к груди, как красный конверт с пожеланиями на Новый год. Но одновременно мне хотелось отодвинуться, отмыться от нашей крови, потому что за теплотой скрывалось то, что я пока не сумела объяснить. Мы двинулись через двор, и я пошла чуть вперед, чтобы скрыть горячие покрасневшие щеки. Мне было неловко оттого, что я рада и обижена одновременно. Курсанты пробегали мимо, пахло мылом и авиационным керосином. За дальним корпусом ловили солнце металлические крылья, и меня разом захватил и восторг, и печаль — так бывает, когда смотришь на чужое счастье, которое украло у тебя твое. Самолеты выглядели важными, и мне на секунду захотелось им шепнуть так громко, чтобы перекрыть рев двигателей: «Отдайте мне гэгэ!». В этот момент я поняла, что мои руки сжимают нить так же крепко, как руки Ичжоу, и смутилась. — Ичжоу-гэ сейчас на занятиях по навигации, — сказал Диэнь, когда мы остановились напротив классов, и склонил голову к плечу. — Но для тебя он, конечно, сбежит с любых уроков. И я понимаю почему. Я кивнула, сдерживая улыбку. В этот момент хлопнула входная дверь, и, не оборачиваясь, я поняла — он. — Сяо Си, — раздалось за спиной, и крепкие руки обняли меня коротко. Я улыбнулась так широко, что, кажется, стала круглолицей, как яичный блинчик. — Ичжоу-гэ! В глазах Диэня промелькнула тень. — Я привезла танхулу, — сказала я уже нормальным тоном, когда Ичжоу встал рядом. Да, в форме он безупречен. — И еще привезла печенье с османтусом от бабушки… и себя. — Лучшее из всего, — ответил Ичжоу спокойно, но его глаза смеялись. Потом посмотрел на Диэня и коротко кивнул: — Спасибо, что встретил. — Всегда рад, Ичжоу-гэ, — Диэнь улыбнулся немного понуро. — Гинкго сегодня кажутся особенно красивыми. Наверное, потому что у нас гостья. Я не успела ничего ответить: Ичжоу уже шагнул вперед, Диэнь отступил, и ветер вдруг сменил направление. — Диэнь, — повторил он, и тепло в его голосе приобрело оттенок вежливости. — Спасибо, что встретил. Тот поджал губы: «Не за что», и, поклонившись, вбежал по ступеням в здание. Ичжоу оставил чемодан с пакетом у классов, и мы пошли вперед по бетонным дорожкам. Вскоре мы оказались на аэродроме. Истребители казались мне огромными спящими скатами, чем ближе я их видела, тем сильнее щипало глаза. Они украли моего гэгэ! Забрали его время, которое он проводил со мной, и гэ стал приезжать реже. — Си-Си, не смотри на них так мрачно, — сказал Ичжоу тихо. — Это просто железо. Оно не умеет любить. — А ты умеешь? — спросила я шепотом, сама не веря своей смелости или глупости. — Нет, — ответил он серьезно, — любовь нельзя осквернять тем, что я испытываю. — Не понимаю тебя. Ичжоу-гэ остановился, и мне показалось, что он вот-вот заплачет. Мне стало так жалко его, что поднялась на цыпочках и обняла его за шею. — Я тоже скучала, гэгэ! Ну же, обними свою мэймэй! — я уткнулась в шею и зашептала: — Извини за вопросы, просто мне приходится делить тебя с небом! Сильные ладони скользнули по талии и притянули меня к нему. — У меня одно сердце, Си-Си, и оно не делится.***
Ах, дневник. Мы встретились с Ван Мэй вечером, когда ленты выпускниц уже лежали в ящике стола, но от мусса в волосах еще пахло праздником. У ворот на входе в рынок потрескивали угли — дедушка в синем фартуке жарил кальмаров на шпажках, рядом мальчишка продавал танхулу, и карамель на ягодах блестела, как лак для ногтей. Мы взяли по стакану най-ча — с тапиокой, конечно, куда без нее, — и пошли к набережной. По плитке шлепала вода, фонари сложили золотые дорожки на волнах, цикады играли нам марши, поздравляя с выпуском из школы. Ван Мэй дотронулась до моего локтя. — Юси, у тебя на лице написано: «Я грущу». Я улыбнулась, но это было похоже на пластырь со смайликом, который налепили поверх трещины. Я села на перила, поставила стакан. Пальцы у меня дрожали — и я вдруг вздохнула так глубоко, что стало почти больно. — Мне страшно, — сказала я тихо. — Прямо по-настоящему! Боюсь провалить вступительный экзамен. Ложусь спать и вижу лица экзаменаторов. Снится, что я сажусь писать билет и начинаю рыдать. Страшно замереть и расплакаться. Я хотела говорить спокойно, но голос дрожал, как змей на ветру. Ичжоу-гэ сказал: «Прежде чем шагнуть, трижды посмотри на воду». Я смотрела уже тысячу раз, но дна так и не видно, и сильные волны скрывают опасное. — Все вокруг будто знают что делать, — продолжила я. — А я с утра до ночи как на велосипеде без цепи: педали-то кручу, а еду ли? Я столько учусь, но хватит ли моих знаний? — я по привычке погладила подушечкой большого пальца мозоль от ручки на среднем. — И только ли знания нужны? Я боюсь, что открою рот — и зареву. Вот спросит строгая тетя: «Зачем вам в Ассоциацию?» А у меня в горле колючка, и я только пык-мык отвечу. И не поступлю… Слезы сами потекли по щекам. Ван Мэй молчала минуту, потом достала из сумки бумажную салфетку с печатью кролика (в «Лянь-лянь» кладут такие, слишком милые, чтобы не взять парочку с собой) и подала мне. — Слушай, Юси-мэй, никто не запрещает бояться. Боятся даже взрослые, они просто натренировались скрывать. Давай научу: сделай вдох, выдох, считай до четырех — и повтори. Помни, сердце как барабан: пока ты считаешь, оно слушается. — Ты говоришь, как бабушка Чжан, — я кивала, вытирая платком щеки и нос, и мне сначала стало смешно, а потом стало еще грустнее. Бабушка уже неделю лежит в ASKO и, наверное, пролежит еще около двух недель… Ичжоу-гэ далеко, и я чувствую себя одинокой, будто меня бросили без поддержки. Вдалеке выпалил салют — наверное, где-то отмечали чей-то выпускной ужин. Я сглотнула слезы. — Поплачь сейчас, — улыбнулась Ван Мэй, — страх — это тень: пока идешь — он позади. Главное — идти. Ты ведь знаешь, зачем идешь в Ассоциацию Охотников. Знаю. Я опять кивнула. Я не хочу быть зависимой от Ичжоу-гэ, хочу найти свой дом, свое место, свое дело, хочу стать птичкой, что выпорхнет из клетки. Я даже пытаюсь знакомиться с мужчинами в «Синь-Хэ». Я пытаюсь поступить на охотницу. Я пытаюсь разорвать нить. Я должна приучить себя к одиночеству без Ичжоу-гэ, иначе мне никогда не стать свободной. Ван Мэй отпила чай и посмотрела на меня с доброй усмешкой. — Хорошо готовься, и сдашь. Если станет страшно, попросись выйти и поплачь в туалете, потом вернись. Подыши на счет, по квадрату, как я научила. Ты справишься. Я закрыла глаза — от бабуличных присказок Ван Мэй хотелось смеяться и плакать одновременно, но слезы прошли. Она поставила свой стакан рядом с моим, обняла меня за плечи. Я наклонилась, чтобы увидеть наши отражения в воде: две девочки, которым предстоит войти в буйные волны взросления. — Ты права, — сказала я ровно, проверяя голос на прочность. — Я подам документы и попробую сдать экзамены. Если захочется плакать — я пойду в туалет, поплачу три минуты, вернусь и продолжу. — Вот, — улыбнулась Ван Мэй. — А потом мы пойдем есть лапшу с говядиной. Ставлю боба-чай, что ты сдашь! Мы громко рассмеялись. Ветер принес запах жареных кальмаров, волны находили на плитку с мокрым звуком, и мне вдруг стало совсем легко.***
Это я могу рассказать только тебе. Прошло уже два дня, и страх теперь впереди меня, он заглядывает в мое заплаканное лицо и прячется в моих зрачках. Я возвращалась домой с рынка, несла в пакете рис и пучок лука. Уже смеркалось… Страшные вещи всегда происходят в сумерках. Я свернула в знакомый переулок — и ладонь прижалась к моим губам. Все вокруг стало глухим, как будто я упала под воду. Я смотрела на нее тысячу раз, но так и не увидела опасности. Воздух пах железом, и я понимала: случается то, чего нельзя назвать вслух. Рис рассыпался по дорожке, и каждое зерно было моим криком, который никто не слышал. Я опомнилась уже дома. Там, где он трогал, кожа горела так, словно на меня плеснули кипятком. Я терла эти места докрасна в душе. Утром был экзамен, и у меня на столе лежала прозрачная папка с документами, аккуратно сложенная одежда осталась нетронутой, заколка от Ичжоу-гэ не оказалась в волосах. Я сидела на кровати и смотрела, как солнечный квадрат ползет по полу. Телефон звонил, и звук царапал мозг. Я не смогла встать с кровати. Я не смогла вывести ногу за порог. Я не смогла завязать шнурки. Я не смогла поднять глаза. Я просто сидела и смотрела, как солнечный квадрат ползет по полу. Я дышу на четыре счета, но сбиваюсь на первом и срываюсь в глухое рыдание. Хочу вынуть из себя этот ужас, но положить его некуда. Хочу уменьшаться, пока не стану точкой, из которой можно начаться заново, хочу умереть. С меня сняли мясо и разрушили до остова. Я знаю, Си-Си, как это больно, и мне так жаль. Ведь я сделал бы это снова.
