Флафф

      Раннее утро застает Юси без сна. Она сидит на краю кровати, свесив ноги и уставившись в угол. Рука крепко сжимает смартфон. Звук уведомления заставляет вздрогнуть, взгляд падает на экран: на иконке «Синь-Хэ» появился колокольчик. Пальцы, как чужие, касаются значка, крутится кружок загрузки. Сообщение заставляет похолодеть, по позвоночнику к пояснице бежит ледяной пот.       «Ты идешь в полицию = умирают Ся Ичжоу и Чжан Су. Ты молчишь и не удаляешь профиль = семья жива. Никому не рассказывай наш секрет»       Ладони становятся мокрыми, у висков вспыхивает жар, сердце каменеет и падает в пустой желудок. Юси сглатывает и перечитывает — еще раз, еще, еще, еще, ещеещещещещещещещещещщещеще… Букв не прибавилось и не убавилось. Это не ошибка: мучитель нашел ее в приложении для знакомств. Палец зависает над пустым аватаром. Нет. «Я же охотница, — думает Юси, — Пока я иду, страх позади меня». Но это вранье — страх теперь впереди, страх глядит в лицо, сжимает щеки сильными пальцами, заползает под кожу, заполняет полые кости и бежит вместо крови в венах. Никогда не выйдешь на улицу. Никогда не позволишь мужчине касаться себя. Никогда. Больше никогда!       В голове звенит, белый шум рябит в глазах. У соседей, кажется, свистит чайник, где-то во дворе гремят костяшками играющие в маджонг. Мир просыпается — мир, полный шорохов и тревог, которые заполнили сумерки, как цикады. Ночь, укравшая разум Юси, осталась навсегда, и даже утро не смогло развеять мрак. Телефон дрожит в руке. Курсор в чате мигает, призывая ответить. Юси набирает: «Зачем?» и тут же стирает, набирает «Кто ты» и стирает, «Будь ты проклят», «Ненавижу», «Гори в аду»… Она закрывает приложение, кладет смартфон на постель и накрывает его подушкой, давит, пытаясь задушить. Слезы катятся по щекам, срываются крупными каплями с ресниц, расплываются влажными темными пятнами на белой наволочке.       Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох. Если хочется плакать — поплачь, но затем вернись и закончи.       Хватка становится слабее, девушка поднимается с постели и открывает окно, впускает сырой воздух с запахами ютяо и жареных помидоров. До кухни — всего десять шагов. Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох. Вот коридор. Вот еще вдох-выдох, вот кухня, вот щелкает газ, вот загораются синие языки, вот загорается в голове два имени — Ся Ичжоу, Чжан Су, вот ладонь насильника накрывает огоньки имен и гасит. Пар от чайника оседает на стекле и стекает кривыми линиями, похожими на перепутанные иероглифы, и ни один из них не значит «справедливость». Юси стирает линию, напоминающую шрам, и вытирает пальцы о футболку. Окно выходит на задний двор — простыни набрали сырости и потяжелели, веревка провисла, ветер набросал цветочных лепестков в арык, и вода встала. Чайник свистит до хрипоты, пока не выкипает, и Юси отключает газ.       Справедливость — надежда для глупых, слово из парадных речей и буклетов, его нет в сумерках, его нет в белых стенах полиции. «Во что вы были одеты?», «Вы пили?», «Почему не обратились сразу?», «На вас нет следов, вы вообще сопротивлялись?», «Сама виновата». Справедливость — надежда для тех, у кого есть голос, крики Юси рассыпались зернами риса по дорожке в пустом переулке, и голос кончился. Юси качает головой, отгоняя мысль, словно осу у уха, но оса приводит жужжащий рой.       «Идешь в полицию — умрет Ичжоу».       Он знает о семье — она бы никогда не указала имена родных в анкете приложения для знакомств. Он знает, каким маршрутом она возвращается с рынка, и, если Юси обратится в полицию, если хоть толика света упадет на то, что случилось, разве это защитит? Свет обнажит, выставит напоказ и погаснет, оставив Юси во тьме. И тогда он сделает это снова. Тело теперь чужое, теперь тело принадлежит ему: и руки, и пальцы, и мозоль на среднем пальце от ручки; и шея, и уши, и местечко за ушком, в которое он дышал; и губы, и подбородок, и кость ключицы; и мысли, и слезы, и трепет ресниц — все теперь его. Юси поднимается, как поднимаются из воды, и идет в ванную.       Кран скрипит, поворачиваясь, горячие струи гладят плечи, сыплют обжигающими каплями. Гель пахнет жасмином — запах хороший, чистый, он всегда нравился, и сейчас от него тошнит. Она трет руки, пальцы, мозоль на пальце, трет шею, уши, местечко за ушком, трет губы, трет подбородок и кость ключицы, трет до красноты, до царапин, но все равно ничего не выходит. Грязь не вымывается. «Я грязная», — соглашается Юси. Вода несет пену к сливу, и в пене попадается клок длинных волос, и Юси мутит, и она снова трет — снова и снова, опять и опять. Пальцы скользят по ребрам и вдруг не узнают костей — теперь под кожей живет он, и он вытеснил ее из тела. «Уходи», — просит она, «Никому не рассказывай наш секрет», — отвечает он и обнимает сердце, держит орган в ладонях, сдерживая удары.       Мысль приходит не сразу: сперва это тень мысли, она ложится на плечи сверху, прижимает пятками к кафелю. Потом тень обретает голос, тень склоняется к уху, к местечку за ухом, в которое он дышал, тень начинает шепотом: «Если перестать… Если исчезнуть… Если уйти». Мысль гадкая, как клок волос в мутной воде, как ржавая игла, отравляющая кровь, — но она несет облегчение. Дыхание сбивается на мгновение — и вот уже легким не нужен воздух, вот уже сердцу не нужен стук, вот уже кровь тормозит в жилах… «Нет», — думает Юси, «Да», — отвечает тень. Юси перекрывает кран и ловит ртом воздух. Вдох. Один, два. Рыдание ломает счет, застревает в горле, Юси не может сделать вдоха, задыхаясь, она оседает на пол, ладони нежное горло гладят.       Кислород появляется в комнате, и она натягивает халат, садится на крышку унитаза, прислушивается к дому. Дом молчит. На кухне, наверное, остывает чайник. Бабушки нет: она в госпитале среди белых простыней и сочувственных взглядов. Ичжоу нет: он там, где шасси касается земли, только чтобы оттолкнуться и снова поднять самолет в небо. Мысль змеей закручивается на шее. «Можно перестать. Можно исчезнуть. Можно уйти». Юси закрывает глаза, считает — раз, два, — сбивается, ведет ладошкой по шее, пытается сбросить змея: «Перестань! Исчезни! Уйди!»       Змей это мне или я змею?       Ключ поворачивается в замке, и Юси вздрагивает. Нет, не показалось: звук глубокий и узнаваемый, медленный поворот, пружина недовольно сжимается, и воздух в легких встает стеклом.       Он знает имена родных, знает адрес, он убил Ичжоу и пришел с ключом.       Юси не двигается. — Эй, мэймэй!       Она расслабленно выдыхает.       Три. Четыре.       «Никому не рассказывай наш секрет».       Она затягивает на себе халат, выдавливает из горла короткий звук — писк, чтобы проверить, работают ли связки, — и идет на кухню. Плитка холодит ступни. На коврике у порога — мужские кроссовки, Ичжоу уже здесь. Он выкладывает продукты из пакета: пучки зеленого лука, имбирь, помидоры, тофу, маленькая коробка с пидань, перевязанная шпагатом утка, подложка с крылышками, завернутый в газету сладкий картофель, плоский брикет риса. — Эй, Юси-мэй, — зовет он, не поднимая глаз. — Ты как?       Юси кивает и пытается улыбнуться. Выходит слабо, точно лезвием полоснули — тонкая нить вместо широкой улыбки. Она тут же поправляет халат, прячет дрожь пальцев в вороте. Волосы еще мокрые, оставляют капли позади. Юси хочет открыть рот и спросить «Что ты делаешь дома?», но не может вымолвить и полбуковки. — Заболела? — Ичжоу промывает рис до прозрачной воды, ставит кастрюлю на плиту, огонь вспыхивает синей короной. — Сделаем чжоу и помидоры с яйцами.       Юси едва заметно пожимает плечами и садится на табурет. «Гэ, — думает она, — между нами нить, ты ведь делаешь вид, что не видишь. Ты все знаешь, но не хочешь верить?» Змей шепчет в местечко за ушком: «Молчи, или Ичжоу умрет». — Заболела, — соглашается Юси. — Чжоу будет кстати.       Ичжоу касается фалангой ее кончика носа: «Не куксись, мэймэй», режет томаты кольцами, нож стучит по доске. — Я договорился, — бросает он между делом. — Меня отпустили на пару недель, отнеслись с пониманием. Все равно скоро отправят на особое задание, так что-о-о... — он сбрасывает помидоры с доски в вок и тут же помешивает рис, — это последний шанс посидеть дома как люди. Бабушка в госпитале, и к тому же… — он поддевает помидоры лопаткой, кидает зелень, запах поднимается и заполняет кухню, Ичжоу продолжает: — К тому же мне позвонили из Ассоциации, — говорит негромко, — кое-кто, похоже, проспал экзамен.       Юси сжимает край халата. Змей крепче сжимает шею, и внутри холодеет пустота. — Я... — голос расходится шершавой хрипотцой, как облупившаяся краска на железе, — проспала. Телефон... сел. Я...       Телефон лежит под подушкой в комнате, телефон спрятан, как прячут секрет, были бы силы — закопала бы во дворе. Ичжоу выключает огонь под воком, берет палочки, пробует кусочек. Кивает. Запах становится мягче. Он накладывает помидоры с яйцами в глубокую тарелку, молча помешивает чжоу. — Я не хочу сидеть у тебя на шее еще год, — вырывается у Юси. — Значит, еще год будем вместе, — говорит он наконец так спокойно, что сердце у Юси на мгновение спотыкается и замирает. — Год туда, год сюда... — он пожимает плечами и наливает чжоу в пиалу, — мой кошелек и не заметит.       Пар от чжоу щекочет нос, и хочется плакать. Ичжоу подается вперед, требует ее взгляд и получает. Его глаза — грозовая туча, — смотрят мягко. — Ты не сидишь у меня на шее, Сяо Си. Ты моя кровь, мэймэй. Мы одно целое.       Он говорит это, улыбаясь, ставит перед ней тарелку с помидорами и яйцами, рядом — соевый соус, кунжутное масло. Юси берет ложку. Чжоу густой, горячий, наполняет теплом пустой желудок, возвращает вес телу. Ичжоу садится напротив, берет палочками яйцо, дует, остужая. — Гэ, когда твое задание? — спрашивает Юси осторожно. — Это надолго?       Особое, связанное с опасностью. Юси боится, что однажды небо совсем заберет Ичжоу-гэ. — Не знаю, — коротко отвечает он. — Мне скажут. Сходим на днях к Чжан Су?       Сходим, общие планы куском сахара опускаются в чжоу, и каша становится сладкой и приторной. Руки уже не дрожат, и день кажется обычным. — Доешь и ложись отдыхать, — твердо говорит Ичжоу, жуя помидор. — Посуду помою, так уж и быть.       И он улыбается, будто когда-то было иначе, кладет руку рядом, почти касаясь тонкого девичьего запястья.

***

      Комната дремлет в полуденном полумраке. Юси задернула шторы, в полосках солнца кружится пыль. Кожа пахнет жасмином, с кухни тянет сладким чжоу. Юси ложится на бок, подкладывает ладонь под щеку, натягивает одеяло до подбородка. Телефон лежит в ящике стола, и ящик тянет взгляд. Можно удалить приложение, думает Юси, удалить профиль, переехать жить в другое место… Попросить бабушку Чжан переехать с ней.       Бред.       Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох.       Дверь скрипит, и узкая полоска света из коридора медленно скользит по полу. — Мэймэй, — зовет Ичжоу вполголоса, чтобы не спугнуть сон. — Можно?       Он входит тихонько, ставит маленькую пиалу с засахаренным имбирем — вдруг у Сяо Си болит горло, — проверяет окно, чтобы не сквозило, поправляет край шторы, и солнце исчезает, он садится на край кровати. — Лягу с тобой, Юси-мэй, — говорит он мягко, и от его слов мир становится маленьким и умещается в ладошке. — Как в детстве?       Больше ни один мужчина не коснется, но Ичжоу-гэ просится лечь как брат, как родная кровь, он спрашивает разрешения взглядом и, дождавшись короткого кивка, ложится, пододвигается ближе, осторожно касается лба своим. «Как в детстве, — убеждает себя Юси, — как в детстве, когда гремел гром, когда снились коридоры без дверей, люди в белых халатах, когда снились пустые комнаты. Он всегда приходил, чтобы успокоить. Это брат. Это мой гэ. Он делает так же, как тогда, не как мужчина, а как брат». Ичжоу берет ладонь в свою, большим пальцем находит мозоль на фаланге среднего пальца — след от ручки, — проводит по ней. — Ты много готовилась к экзаменам, — говорит тихо и горько, — но, пожалуйста, Сяо Си, не переживай. Будет еще год. Не спеши взрослеть, побудь еще моей малышкой. — Ичжоу-гэ прижимается губами ко лбу, шепчет сквозь поцелуй: — Помнишь, как ты боялась грома, и мы вместе считали до десяти? — Ты всегда сбивался на семь, — отвечает Юси, закрывая глаза. — Потому что ты… — Ичжоу прячет улыбку, — ты путала мне счет.       Прижималась губами к щеке на семь, Юси помнит. Он с детства приучал к тактильности и всегда держался рядом — слишком рядом, если смотреть чужими глазами. С детства Ичжоу касался так, будто между ними не существует границ: поправлял воротничок школьной формы, плел косы и завязывал ленту на косе в милый бант, прикрывал макушку ладонью от моросящего дождя. Юси даже не задумывалась, что девочек не трогают так много и так часто. Иногда Ичжоу требовал прикосновений в ответ: стучал пальцем по щеке, щекотал, вызывая щекотку в ответ, укладывал голову себе на плечо, если она клевала носом за учебником. — Как же мой должок, Сяо Си? — губы движутся у губ, голос хриплый и низкий. — Отдам, когда ты вернешься в следующий раз, — невесело отвечает Юси. — Тогда я заберу с большими процентами. Спи, Юси-мэй, — Ичжоу поправляет под ее головой подушку, приподнимается так, чтобы макушка Юси удобно упиралась ему в подбородок, ладонь скользит по талии поверх одеяла, и она успокаивается.       «Это брат. Он не просится в мою постель как мужчина. Ему можно… Мы всегда так делали в детстве».       В их маленьком мире тактильность заменила слова, и, хотя Юси принимала этот язык как нормальное, она каким-то внутренним чутьем понимала, что о таком не надо рассказывать подругам. Если бы подружки узнали, как Ичжоу-гэ ложится в постель к Юси, то они бы переглянулись.

***

      Воздух на рынке густой от прогорклого масла, горячей карамели и покрасневшего угля; над торговыми рядами плывут крики продавцов, звенят колокольчики над входами в павильоны, и по ломаной плитке снуют курьеры в желтых куртках. Ичжоу идет на полшага впереди, грудью принимая на себя поток людей. Широкая и сухая ладонь время от времени касается девичьего локтя. — Каштаны? — он кивает на огромный черный вок, в котором лопаются коричневые скорлупки. — Горячие и сладкие. — Не хочу, — отвечает Юси, и отказ сводит горло. — Танхулу? — рядом у мальчишки блестят стеклянные бусы ягод, нанизанные на шпажку. — Нет, — она качает головой. — Совсем ничего не хочу.       Ичжоу смотрит внимательнее. Прикрывает плечом от курьера с белым коробом, которым тот едва не задевает Юси. — Тогда мороженое, — говорит он так, будто это не обсуждается, — и сразу идем к озеру. Черный кунжут тебе, зеленый чай мне.       Не дожидаясь ответа, делает шаг к киоску: на вывеске улыбается нарисованный снеговик, точно у них тут круглый год зима. Юси остается под тентом лавки с сушеными сливами. Ткань дрожит от ветра, и Юси дрожит на ветру. Может, она в самом деле болеет, может, змей пустил клыки в шею и яд пустил по клыкам. Телефон вибрирует в заднем кармане, и сердце обращается в льдину. Новое сообщение в «Синь-Хэ». Горло пересыхает, даже воздух становится острым, забирается в легкие стеклянным крошевом. Она открывает. «Послезавтра. Парк. Глицинии. 20:40. Одна. Не придешь = приду к тебе».       Он точно торопился писать. Глицинии. Там, где ветви свисают до земли, там, где у обрыва осыпается земля, смотровая площадка, на которую никто не хочет идти из-за опасной пропасти. Послезавтра… У нее есть два дня. Два дня, чтобы что? Спрятаться? Исчезнуть? Убежать? Вечер… Вечер…       Вечер — это темнота, сумерки, это там, где тени не имеют границ и чужие руки станут блуждать по коже; где шепот в местечко за ушком «Давай, раздвинь ножки», где поцелуи резкие, на удар похожие, на жадность, на желание поглотить, съесть, где острые зубы врезаются в губы; где тонкая кожа лопается и кровь подкрашивает слюну. Где ладонь тяжелая давит в челюсть, чтобы не могла крикнуть или сказать. Она помнит, как лопатки уперлись в холодный бетон дорожки, как рассыпалась пачка риса, как пальцы сдавили запястья, как дрожали ее колени, как страх набился комьями грязи в глотку, как загорелась боль, когда он вломился в тело, — точно стеклянный осколок сунули, как собственный хрип показался чужим — будто кто-то другой задыхался рядом.       Вечер — это мрак, мрак — не отсутствие света, мрак — когда страх заполняет кости, когда глаза видят, но мечтаешь ослепнуть, когда горло горит от застрявшего крика «На помощь», когда он оборачивается на шее, змеей селится на ключицах, вьет гнездо в ямочке у груди; когда он пустил яд по венам, сосет кровь из жил, когда он пользует тело, вдох крадет и требует следующий.       Одна. Она знает зачем. Никто не увидит, никто не услышит, там, где глицинии скроют от глаз насилие — красивые цветы, скрывающие ядовитые семена. Юси прижимает пальцы к губам. Подушечкой нащупывает тонкий рубец с обратной стороны, и страх становится живым, шевелится в груди, трогает сердце. Он внутри нее. — Эй, мэймэй, — голос Ичжоу возвращает в реальность. — Поймал тебя.       Она вздрагивает так резко, что едва не роняет телефон. Быстро блокирует экран и прячет в карман. — Кто писал? — Ичжоу сохраняет будничность, как пилот сохраняет голос, когда аварийная лампа красит салон кабины в алый. — Из Ассоциации? — Одноклассница, — отвечает Юси слишком быстро, и ей бесить Ичжоу-гэ не хочется. Ничего не хочется. — Ван Мэй. Зовет на боба-чай как-нибудь.       В детстве, когда Юси останавливалась у киоска, Ичжоу уже доставал деньги; когда делала вид, что не устала, — подавал бутылку воды: он всегда угадывал желания. Поэтому сейчас фиолетовые глаза смотрят с подозрением. — Что-то происходит с тобой, Юси-мэй, — Ичжоу обнимает ее за плечи, пока они идут к парку. — Ерунда. Расстраиваюсь из-за экзамена, — она врет и прячет лицо, надеясь, что гэ не прочтет ее мысли.       Он молчит, пока они спускаются к лужайке, где озерная вода ласкает песчаный берег, садятся на газон. — Ешь осторожно, — просит Ичжоу, подавая темное мороженое, — береги горло.       Юси кивает и лениво облизывает деревянную ложку. Она старается не смотреть на другой берег, туда, где над темной гладью возвышается обрыв.

***

      Звонок режет тишину коротко и вежливо — два раза, как принято у воспитанных людей. Ичжоу открывает, и в проеме появляется Диэнь: приятная улыбка, парадная форма пилота темная от дождя, в руках — бумажный пакет. — Диэнь-ди, — удивленно кивает Ичжоу, удерживая дверь плечом. — Проходи. — Услышал, что Чжан Су в госпитале, — говорит Диэнь, снимая обувь и аккуратно ставя ее носками к стене. — В Академии все говорят о твоей беде… что тебе срочно пришлось уехать. Вот, — он трясет пакетом с фруктами, — приехал поддержать.       Диэнь проходит на кухню, салютует по пути Юси, которая сидит на диване в гостиной, прижав коленки к груди, и смотрит вестерны по телику. Он достает из пакета снежные груши, финики, пирожное с османтусом, и стол тут же превращается в праздничный. — Спасибо, — говорит Ичжоу. — Можешь подождать в гостиной, я пока готовлю крылышки.       Диэнь кивает, проходит к Юси, она сидит, обняв икры и поставив подбородок на колени. На журнальном столике перед ней — пульт, пиала с остывшим жасминовым чаем, блестит розовая заколка с яблочком. Герой вестерна на экране достает револьвер и угрожает противнику. — Юси-мэй, — Диэнь садится на подлокотник. — Как ты? Как поступление?       Будничный вопрос о делах заставляет подбородок задрожать от поступающих слез. В наступившей тишине слышно, как на кухне шипит масло. Вдруг из груди вырывается влажный выдох, веки Юси вздрагивают. Вестерн в телевизоре звучит громче, раздается громкое ржание коней, хлопают выстрелы, смех хрипит из-за зажатой в углу рта папиросы. — Не… — она пытается сказать «не спрашивай», но выходит всего лишь «не», и слезы выступают на глаза. — Юси-мэй, в чем дело? — Диэнь обеспокоенно подается вперед, садится рядом, протягивает руку, осторожно касается пальцев — и это касание можно принять за случайность, но его хватает. Тепло ладони обжигает кипятком, до свернувшейся кожи, точка контакта вспыхивает углем, Юси отдергивает руку, жмет к груди. Нет, больше никогда ни один мужчина… Нет, страх идет впереди нее… Нет, хватит! Хватит! Сердце замирает — и она бросается на грудь к Диэню, утыкается лбом в форму, задевает носом пуговицу, и голос срывается в рыдание. Диэнь медленно опускает на спину руки, утешающе гладит по лопаткам, не понимая силы этой прорвавшейся плотины, не понимая, что Юси пытается доказать — ей все еще страшно, но она ищет силы бороться.       Со стороны кухни на секунду стихает шипение. Слышно, как падает на стол лопатка, — короткий, нечаянный звук. В следующую секунду на пороге появляется Ичжоу. Он останавливается как вкопанный, стоит столбом, смотрит свысока на Юси, прижавшуюся в глухих рыданиях к Диэню, и тот медленно отнимает руки со спины, поднимая их в жесте «сдаюсь». Выражение Ичжоу даже не меняется. — Диэнь-ди, — произносит он слишком безмятежно, не сводя взгляда с Юси. — Я накрыл на стол. Идем?       Юси поднимает заплаканные глаза, вытирает лицо рукавом, отстраняется, кивает, извиняется себе под нос. На кухне пахнет имбирем, маслом, воздух горячий и пряный. Все занимают места. Ичжоу чай наливает ей первой, себе — вторым, Диэню — последним. — Сяо Си, не плачь. Экзамены — это ерунда, — говорит Ичжоу и накладывает Юси крылышки. — Лучше ешь, пока горячее. Попробуй, не слишком остро? Я переделаю, если хочешь.       Она качает головой, но Диэнь слышит отчетливо: скажи Юси хоть слово, Ичжоу перекроит весь мир. Мелочи складываются в картину. Теперь Диэнь замечает слишком многое, чтобы чувствовать себя свободно. Взгляд, от которого вспыхивают угли на коже; неделимое «мы», которое поселилось в каждом действии: «мы встали рано», «мы навестим бабушку», «мы не ели весь день»; забота, скрывающая ревность. Диэнь берет крылышко, язык немеет от остроты, и это к лучшему. Пусть замечание по поводу догадок упадет в желудок вместе с мясом. Ему неловко, что он слышал эти интонации, с которыми Ичжоу обращается к Юси, что увидел эту совершенно бытовую, будничную и неуместную нежность, с которой Ичжоу выбирает самые поджаристые кусочки для нее. — Вкусно, — хвалит Диэнь, игнорируя смущение. — Ты добавил хуацзяо? — Раз в год можно, — отвечает Ичжоу, пожимая плечами. — Для крови полезно.       Юси едва заметно морщится от специй, и Ичжоу пододвигает чашку с соевым молоком. Диэнь замечает даже то, чего видеть не хотел, слишком многое бросается в глаза. Он отводит взгляд, делает вид, что рассматривает стойку с ножами — такими только кости резать. — Я, пожалуй, не стану злоупотреблять, — говорит он, когда ужин подходит к концу, откладывая палочки и улыбаясь. — Вы ведь еще и встали рано. — Спасибо, что приехал, — отвечает Ичжоу и поднимается вместе с гостем, обращается к Юси: — Провожу, я быстро.       В прихожей Диэнь натягивает обувь, поправляет воротник формы. — Береги себя, ди, — говорит Ичжоу по-простому. — Спасибо за фрукты. Правда, спасибо за все. — Это я должен сказать спасибо, — отвечает Диэнь. Он колеблется долю секунды — и все же наклоняет голову ниже, чем требует вежливость. — Ужин прекрасен. Пусть Чжан Су выздоравливает. Возвращайся поскорее к учебе, гэ.       Оба усмехаются. Ичжоу касается плеча Диэна — быстрым, дружеским ударом кулака, и внутри стыд разливается горячей волной. Диэну стыдно за свои подозрения, за то, что увидел больше, чем есть на самом деле. В конце концов, Юси, кажется, провалила экзамен, и ей сейчас требуется поддержка. Неловкость тут же сменяется облегчением. — Напишу, как доберусь.       Дверь закрывается без щелчка, дома становится тихо. Ичжоу возвращается на кухню — Юси сидит за столом, держит пиалу с чаем обеими руками. Он двигает стул ближе, спрашивает мягко, почти шепотом. — Не слишком горячо? Переделать?

***

      Смартфон показывает время: 20:00. Юси сказала Ичжоу, что зайдет в храм помолиться за бабушку — и это почти правда. Во дворе храма в каменных чанах шипит, перекатываясь, песок, в который люди осторожно втыкают палочки, кланяются, касаются лба, губ, груди. Над головой висят тяжелые спирали благовоний, дым тянется тонкими лиловыми лентами и плавно оседает на плечи. Воздух сладок, как засахаренный лотос, только слегка горчит мокрым деревом и расплавленным воском.       Под навесом ряд за рядом висят дощечки на красных шнурах, шершавые, с золотыми иероглифами «мир», «тишина», «долголетие». Где-то к ним подвязаны крошечные колокольчики, и, когда люди проходят, в воздухе рождается тихий звон. Девочка в школьной форме выводит маркером крупное «учеба», бабушка чертит «здоровье», мужчина в деловом костюме пишет «сделка», и, усмехнувшись себе, привязывает дощечку к другим. Молодой человек с грустной улыбкой долго подбирает место для своего желания — между «счастьем» и «домом», между «любовью» и «возвращением».       Юси стоит в стороне, держит пустую дощечку, маркер оставляет на крышке тонкую черную черточку, случайную, как вздох. «Покой», — она шепчет, но слово распадается на слоги. Через сорок минут — парк, глицинии, ветви, свисающие до земли, обрыв, тень, ладони тени на талии, колено между ног. Маркер в пальцах скользит, и Юси сжимает крепче. Если напишет «покой», не станет ли это обманом? Если напишет «сила», не станет ли это вызовом? Если «забвение» — не будет ли это погребением?       Юси зажигает три палочки, складывает руки. Теплый дым касается лица. Она оставляет дощечку пустой.       Ей больше совсем ничего не хочется.

***

      Парк дышит влажной вечерней прохладой. Под бумажными фонарями глициния расправляет кисти и осыпает воздух сиреневым дождем; свет в нем вязнет, как мушка в меду. Каменные ступени к смотровой площадке шлифованы дождями, и каблук отвечает каждой ступени стуком, от обрыва пахнет рыхлой землей. Юси стоит лицом к пропасти, и он приходит из тени, останавливается за спиной, и Юси хочется шагнуть вперед и полететь вниз камнем — туда, где в холодной воде озера ее встретит покой. Теплое дыхание касается шеи, и все происходит скоро: он приходит из тени и тень приносит с собой, мир прячется за темной лентой, и узел давит затылок. Мягко, нежно почти ладонь скользит от ребра к груди, сосок через ткань сжимая. Шепот дрожит у уха: «Можно?», вежливость — форма клетки. Глициния тоже шепчет, ее семена токсичны, это знание под языком лежит как крупинка соли, делая вкус яснее, момент отравить желая, обманчивость сладости шепота и движения обнажая.       Рука прячется под футболку, рука задирает лиф, сосок зажат между указательным и большим, он тянет, плечо целует, шею, за ушком местечко, мочку, ладонь сухая живот гладит. Юси стоит, замерев, недвижима, повязку слезами смачивает. Нет, я не здесь, я не с ним, я не отдам руки, пальцев, мозоль на пальце, шею, уши, не отдам местечко за ушком, губы, подбородок и кость ключицы, нет! Отдала: это не я под кожей, там — тень, там — змей, это змей узлом закрутился в самом нутре нутра, это точки в жилах клыков змеиных, это яд змеиный стремится к сердцу.       Сиреневый дождь деревьев нас осыпает ядом, это не поцелуи, это цветы глициний. «Я сделаю осторожно», — это мне шепчет ветер, он же кусает щеки, он же целует в губы, и язык у него упрямый, горячий, влажный. «Дай язык, — он просит, — я буду ласков». Я знаю сумрак, он молит раздвинуть ноги, и брюки скользят по бедрам, и Юси глотает слезы. Ткань футболки во рту зажата, слюна охлаждает щеки, холодный воздух соски щекочет, кусает, тянет, оставляет следы на ребрах, и нет, не ладонь меж ножек, то ветер тоже ласкает кожу. Юси сжимает зубы, когда в тело вламывается грабитель, и это чужое тело — это сосуд для змея, змей заползает в вены, змей веной ползет под кожей, змей ядом стремится к сердцу, змей ядом несет погибель. Шелест листков над ушком молит ее: «Расслабься, сжимаешь сильно», и Юси крепче сжимает челюсть, жует футболку, пытается боль разжевать зубами, стереть о нёбо. Земля подпирает ее лопатки, кора глицинии дерет затылок, и с каждым толчком глубоким тьма качается перед взором, лепестки цветочные лелеют щеки: еще, потерпи еще, дай еще, я хочу еще, еще, еще, ещзещещещещещещещеещеще….

***

      Говорят, есть ад, говорят, есть в аду муки, говорят, муки есть вечные, и там вечно цветет глициния, фиолетовый цвет остается клеймом на коже, лепестками целует губы, листком шелестит у шеи, и там змей вторгается в тело болью и уходит с кровью.

***

      Домой — как пьяная, взгляд туманный. Юсы шатается по дороге, телефон дрожит в кармане, и она вообще на него не смотрит. Дом встречает мраком, кажется, мрак везде, он просочился в вены и вместо крови чернеет в жилах. Она зажигает свет на кухне и ставит чайник, руками находит опору в столешнице, волосы качаются перед глазами.       «Хочу снова, завтра, там же».       Палец завис над значком корзины, и Юси швыряет по столу телефон. «Жадный», — слово катится меж зубов, превращаясь в «Нежный». Видимо, потому что пришла сама, не кричала, потому что даже не пыталась кричать, вот и примерил ласку.       Чайник свистит, жасминовый лист раскрывается в кипятке.       «Соберись».       Трижды глядела в воду, не увидела камней под волнами — что же? Собраться. Поплачь, но потом вернись.       Холодная плитка под ступнями помогает вернуться в тело. Юси перехватывает резинкой волосы, убирает листочки из локонов, шум в ушах стихает, мир тормозит, перестает покачиваться. Она дышит жасмином над пиалой, и это запах чистоты, и он всегда ей нравился. Кто-то научил ее любить жасмин, мальчик с зелеными глазами, он играл с ней в снежки, пока цвели глицинии…       Ключ поворачивается в замке, и Юси вздрагивает. Встает к крану, трет руки, пытается смыть чужой запах. Ичжоу врывается в свет кухни, на щеках — румянец, на висках блестит пот, дыхание сбитое, он толкает Юси бедром, подходя к холодильнику. — Подвинься, мэймэй, — он открывает бутылку и, открыв рот, поливает себя сверху. — Не стал тебя ждать, пробежался по набережной один, — говорит веселее, чем обычно. — Там продавали шарики с кунжутом, пахло так, что я чуть не сорвался. — Ичжоу замолкает на полуслове, челка прилипла ко лбу, на вороте футболке темнеет влажный полумесяц. — От тебя пахнет благовониями, Сяо Си.       Подходит близко, на ходу снимает браслет с самолетом, смахивает сообщение на смарт-часах, снимает их тоже, кладет на стол, взгляд цепляется за россыпь сиреневого в волосах. Подходит близко — так близко, что еще шаг, и она уткнется лбом в грудь. Ловкие пальцы подхватывают лепесток глицинии у виска, вытаскивает из пряди, как занозу из кожи. Юси слышит свой голос издалека. — На цвет как твои глаза.       Ичжоу смеется тихо, его глаза и правда кажутся темнее, как грозовая туча, сирень лепестка отражается в радужке. Он прикладывает бутылку к губам, пьет большими глотками, достает из холодильника оставшуюся лапшу, смешивает с кунжутным маслом, соевым соусом, перцем. Кухня наполняется домашним, реальным, земным — добрым, и Юси приземляется, мелкими глотками пьет остывший чай, слушая рассказ о невероятной пробежке. Ичжоу говорит обо всем сразу — про собаку, которая смешно бежала за велосипедом, про мальчишек с воздушным змеем, застрявшим в проводах, про женщину, которая кормила голубей хлебом, несмотря на табличку «нельзя». Юси улыбается, кивает, повторяет за ним «ага», «да», «ну конечно», и ни одно «да» не попадает в цель. Лепесток глицинии лежит на краю стола и тянет взгляд. — Ты бледная, — замечает наконец Ичжоу. — Все в порядке? Может, хочешь ванну с солью? — Немного устала, если честно, — отвечает Юси. — Жарко сегодня. Душно.       Это почти правда: змей обернулся петлей у шеи, и это душит. Ей хочется сказать: «Меня шантажируют». Хочется сказать: «Меня насилуют». Хочется сунуть ему в руки всю свою вину, сказать: «Разбирайся». — Так ты все-таки сорвался на те шарики? — спрашивает она беспечно и сжимает зубы, чтобы не выдать все. — Обижаешь, Юси-мэй, — он выставляет ладони и смеется, — ни одной лишней булочки.       Юси щурится и щелкает по прессу, Ичжоу шутливо прикрывается, нападает, пальцы бегут по ребрам, и Юси, поднятая эволом над полом, хохочет — истерически почти. «Ай-ай-ай, отпусти!» — визжит Юси и хватает брата за локти, тянет пальцы к ребрам. Ичжоу, конечно, только сильнее смеется, подхватывает сестру на руки, и бабушка бы сейчас точно сказала: «Два клоуна, а не брат с сестрой».       После — пьют чай, и Юси кажется, что жизнь снова стала простой. Жестокость оборачивается к агрессией к себе: соберись! Поплачь и вернись! Поднимаясь, она смахивает со стола невидимые крошки вместе с лепестком глицинии. Она найдет способ разобраться с этим, она вернет себе тело, она вытравит змея из кожи, она сделает шаг вперед, и страх останется позади. Незнакомец из приложения связал их нитью, и, если дернешься, он натянет нить в струну, заставит звенеть на весь квартал, но она найдет нож и для этой нити. Ради тебя, Ичжоу. — Ичжоу-гэ, — говорит Юси и ерошит его волосы, — я лягу пораньше, голова болит. — Хорошо, — он вдруг берет за запястье, останавливая. — Сяо Си, будь у тебя секрет, ты бы рассказала мне? Юси глядит в глаза цвета глицинии и грозового неба, улыбается коротко. Так нельзя поступать с Ичжоу. Взрослые натренировались скрывать страхи. Взрослые натренировались лгать. «Это наш секрет». «Ты молчишь, и семья жива». — Конечно, гэгэ.

***

      В приемном холле ASKO прохладно, пахнет антисептиком, лифт звенит тонким «дин-дин», на табло прыгают иероглифы и цифры, официозная вежливость объявлений смягчает суету. Скамейки вдоль стеклянной стены заняты: бабушки в вязаных беретах, молодые мужчины с пакетами тофу и фруктов. Медицинский персонал снует туда-суда с красными пластиковыми планшетами. Юси сжимает смартфон в ладони. Через час она окажется под глициниями, она считает до четырех и сбивается на двух. Ичжоу машет рукой, подзывая. — Юси-мэй, идем.       В палате светло, желтый гинкго за окном машет крошечными ладошками. Чжан Су сидит, оперевшись на подушку, в аккуратной больничной пижаме с бледно-синими полосками, тонкие и сухие запястья торчат из рукавов, катетер вставлен в черную почти вену на кисти. Волосы собраны в низкий пучок, на прикроватной тумбочке — фарфоровая баночка с мазью, термос с бежевой чашечкой и пакетики чая с османтусом. — Пришли, — бабушка Чжан улыбается, и вокруг глаз собираются морщины, — как вовремя: врач только что ушел, вы его еще застанете. Сказал, можно мягкую пищу. Я столько раз просила чжоу погуще, тут делают водянистый, а я люблю плотный.       Юси стоит у двери, кусает щеки, ее мысли — под лепестками глициний, она разблокирует экран. 20:20. Ну же, Юси, загадай желание. — Мы не принесли чжоу, — виновато отвечает Ичжоу, ставит на стул пакет с фруктами и прозрачный контейнер риса. — Я поговорю с врачом, пусть наливают вам погуще. И куплю соленые яйца внизу, я видел буфет. — Слишком соленые не покупай, — привычно ворчит Чжан без злости. — Я потом без конца пью, мне столько воды вредно. Подай, кстати, из термоса…       Ичжоу подает чашечку, садится, чтобы проверить, не скрипит ли колесо на прикроватной тумбочке, поправляет одеяло у ног, смотрит на капельницу. — Не слишком быстро капает? — бормочет он, — можно же как-то помедленнее? ставят же так? — Скажи им, а то рука устает, — кивает Чжан Су, — у тебя голос поставленный, тебя слушают. И сестре бы сказал, — Чжан Су смотрит на внучку, ласковая и строгая одновременно, — совсем не следишь за Юси, она почему экзамен пропустила?       Воздух дрогнул, Юси чувствует, как к горлу подступает тошнота, она открывает рот — и закрывает. — Это наш секрет, — спокойно говорит Ичжоу, глядя бабушке прямо в глаза, затем чуть поворачивается к плечу. — Правда, мэймэй?       Юси задерживает взгляд.       Взрослые натренировались лгать.       Сколько раз ты лгал, Ичжоу? — Секреты… — Чжан Су поджимает губы. — Когда я была молодой, секретов было как риса в мешке богача, думала — сроду не съесть! Старше стала и поняла, что все шелуха. — Не ругайся, Чжан Су, — Ичжоу легко склоняет голову, кланяясь. — Юси-мэй сдаст в следующем году. — Я… Сдам. Правда.       Юси проходить вглубь, целует бабушку в висок, чувствует губами сухую и теплую кожу, запах мази бьет в нос. — Хорошо, — соглашается бабушка Чжан, — и в следующий раз возьмите чжоу. — Возьму, — Ичжоу кивает. — И шерстяные носки, окно сквозит. — Не сквозит, — упрямится бабушка. — Выдумщик.       Бабушка и Ичжоу переговариваются о простом: внизу закрыли аптечный киоск, но открыли буфет; женщина в соседней палате тоже жалуется на жидкую кашу; на днях привезли новые гинкго и будут высаживать; этот врач помоложе прежнего, но знает больше. Юси слушает, кивает не глядя, минутная стрелка внутри щекочет ребра. Она видит в окне свое отражение — бледное лицо без кровинки, темные круги под глазами, губы с опущенными уголками, и за отражением — гинкго, город, далекую линию набережной. — Мне пора, — Юси сжимает руку бабушки. — Я сегодня договорилась с Ван Мэй на боба-чай. — Она поднимается, целует Чжан Су в лоб, — увидимся. — Я провожу, — Ичжоу уже на ногах. — Не надо, — просит Юси и закрывает дверь.       Сколько раз ты лгал, Ичжоу?       Или это только совпадение?       Есть только один способ проверить.       Гроздья глициний висят низко, трогают землю лепестками, сиреневый дождь лезет в воротник, осыпается на волосы, плечи, пахнет сладковато. Под ногами — бетонные квадраты смотровой, в трещинах белеет известь, внизу шумит озеро. Ветер хватает волосы, дергает, тянет вниз: «Прыгай!». Юси стоит у самого края. Носком кроссовка нащупывает скол камня: хватит одного неверного движения — и воды озера схлопнутся над головой. Пальцы холодеют, она понимает, что он здесь. Юси смотрит через плечо, лепесток опустился на ресницы. — Спаси меня, — говорит Юси тихо, произносит как кодовые слова, которые знает только один человек. — Ведь у нас еще год вместе.       Юси оборачивается, делает шаг назад, и на миг — ничего, кроме ветра, волосы взметаются вверх, желудок, легкие и сердце прилипают к коже, слезы летят к обрыву, лепестки глицинии кружатся рядом. Веко дергается, и времени хватает на одну только мысль — страшную, но успокаивающую: «Неужели ошиблась?» Холодные волны примут ее, как темная утроба, и она навсегда останется жить на дне.       Рывок, боль режет до костей, органы бьются о грудную клеть и падают к позвоночнику. Юси крутится в воздухе, как рыбка, пойманная в сети, лепестки зависли рядом в невесомости — потому что гравитация отнята чужой волей, Юси прикрывает глаза и шепчет. — Я знала, что ты поймаешь.