И смерти он не нужен

Жизнь и смерть во мне объявили мне:

«Жизнь — игра, у тебя нет масти,

Смерть к тебе не питает страсти!

Жизнь тебя проиграла стуже

И смерти ты не нужен!»

Жизнь и смерть во мне объявили мне:

«Будешь жить не кидая тени,

Обладая горячим телом,

Обжигая холодным взглядом —

Станешь ядом!»

Жизнь и смерть во мне объявили мне:

«Так и будешь идти по краю

Между адом земным и раем,

Между теми, кто жил, кто снится,

Путать лица…»

«Никто», Кукрыниксы

      Дисциплинарный кнут способен одним ударом довести до полусмерти — это всем известно. Но что же будет с человеком, которому предстоит вытерпеть тридцать три удара?       Лицо Лань Ванцзи похоже на маску. На его спину обрушивается удар за ударом, но он и бровью не ведёт, словно ничего не чувствует. Только глаза с каждым мигом стекленеют всё больше, а из уголка рта течёт кровь. От него веет решительностью, но и болью и опустошением. Он измучен, бессилен, ослаблен так, как никогда не был во время Низвержения Солнца.       — Ты осознаёшь своё преступление? — вновь и вновь спрашивает Лань Цижэнь.       Лань Ванцзи смотрит на своего дядю, на своего наставника насмешливо, почти с жалостью. Он усмехается горько и отрицательно качает головой. Им не понять его, да и не нужна ему их жалость или сочувствие. Греет лишь мысль, лишь она одна даёт хоть какой-то смысл всему: даже если Вэй Ин не знал этого, Лань Ванцзи знает. Знает, что они связаны друг с другом, знает, что кроме сорвавшего с него лобную ленту озорного мальчишки никто другой ему никогда нужен не будет. И надеется лишь, что там, за чертой, скрытый от жестоких людей завесой смерти, исстрадавшийся, измученный, лишившийся жизнерадостности юноша наконец обрёл покой, а он сам, быть может, по счастливой, невозможной случайности удостоится чести быть там рядом с ним.       Лань Ванцзи смотрит на своего палача, одного из самых жестоких старейшин, Лань Лаогуа, и знает, как никогда прежде ясно понимает, что действительно это наказание заслужил. За годы вранья, за годы лицемерия, что он провёл, слепо следуя правилам и убеждая себя самого в том, что ничего он к озорному мальчишке, а после и выросшему из него чарующе прекрасному в своей жестокой справедливости мужчине не чувствует. За годы лжи, бесконечной лжи всем вокруг, а самое главное — за годы лжи ему и себе.       — Я не совершал преступлений, — твёрдо и холодно говорит он, вновь врёт. Но кого это теперь волнует? Его Вэй Ин мёртв, сам он в себе давным давно разглядел лжеца, а на остальных плевать с высоты роскошно-лицемерной башни Золотого Карпа. — Я лишь защищал то, что мне дорого.       Кнут хлещет ещё более яростно, и Лань Ванцзи заходится смехом. Он хохочет хрипло, невесело, подняв лицо к небу, совсем как Вэй Усянь незадолго до смерти. Хохочет в первый и последний раз в жизни.       — Остановитесь! — кричит Лань Сичэнь, видя в его глазах то, что недоступно всем прочим — видя прощание с жизнью. Лань Сичэнь понимает, что это конец. — Он уже получил назначенное количество ударов! Хватит! Вы убьёте его!       Плеть свистит последний раз, положив на и без того кровавое месиво спины последний удар. Смех обрывается, словно трель потревоженной птицы, умчавшейся с ветки, сменяется бульканьем. Цзэу-цзюнь в ужасе смотрит на то, как его младший брат, захлёбываясь собственной пенящейся кровью, обмякает и безвольно падает на пол. Лань Сичэнь тут же бросается к нему, переворачивает на бок, боясь тревожить изуродованную спину, прижимая пальцы к запястью, и с замиранием сердца понимает, что пульса нет, а ток духовной силы постепенно успокаивается. Второй Нефрит клана Лань смотрит на него безучастными, мёртвыми глазами с почерневшим от крови и боли золотом радужек, а по измазанным алым губам пляшет жутковатая улыбка. Сейчас он точно похож на того, кого можно было бы назвать спутником самого ужасного Старейшины Илина.       — Ничего, — машет рукой кто-то из старейшин. — Оклемается и встанет, он выносливый.       — Не оклемается, — шепчет Лань Сичэнь, огромными глазами глядя на брата — труп брата. — Не встанет. Он мёртв.       В гробовой тишине безжалостно звучит его непривычно разгневанный голос, обвиняющий старейшин:       — Вы убили своего лучшего ученика. Думаю, вам стоит начать думать над тем, как объяснить исчезновение блистательного Ханьгуан-цзюня всему остальному заклинательскому миру.       Если быть до конца честным, Лань Сичэнь вовсе не удивляется, когда на следующий день приготовленное к погребению тело Лань Ванцзи вдруг исчезает, а старейшины один за другим начинают получать травмы на горных тропах. Если в посмертии его брат ищет возмездия и пугает своих убийц, заставляя их калечиться на с младенчества наизусть знакомых стежках — что ж, он не будет чинить ему препятствий.

☾︎༒︎۝༒︎☽︎

      — Уважаемый Цзэу-цзюнь, а куда запропостился Ваш брат? — с противной улыбочкой спрашивает глава клана Яо на следующем Совете Кланов.       Лань Сичэнь улыбается непривычно холодно, колко. Он горько хмыкает и переводит глаза на сидящего рядом дядю, как будто бы передавая слово ему. Тот принимается нервно теребить свою бородёнку, скользит взглядом по залу, задерживаясь, почему-то, на главе клана Цзян, и, наконец вновь глядя на собеседника, отвечает:       — После случившегося на горе Луаньцзан он ушёл в затвор. Первый — теперь единственный, хоть об этом пока и мало кому известно — Нефрит клана Лань ещё раз хмыкает в совсем не свойственной ему манере и качает головой. Вдруг он резко вскакивает с места и грозовой тучей нависает над дядей.       — Вздор! Вы совершили непростительную ошибку и теперь даже не в состоянии признать её! — гневно говорит он, заставляя всех остальных присутствующих в зале застыть и недоумённо на него уставиться. — Вы лжёте, нарушая правила собственного ордена! Какое лицемерие!       Звенящая тишина, повисшая в зале, давит на всех абсолютно, а застывшее в воздухе напряжение, которое можно резать мечом, не даёт никому покоя.       — Глава клана Лань, — неуверенно начинает Цзинь Гуаньшань, — что Вы хотите этим сказать?       — Мой брат мёртв, — отвечает тот, подняв голову к потолку. — По воле старейшин за деяния на Луаньцзан он получил более тридцати ударов дисциплинарного кнута и погиб, не пожелав признать своё преступление, сквозь жуткую боль продолжая защищать то, что он считал правильным, то, что было ему дорого.       Не в силах больше оставаться среди этих лицемеров и не глядя на дядю, Цзэу-цзюнь уходит прочь, оставляя в головах собравшихся заклинателей множество противоречивых мыслей. Но если кто-то из них, клянётся он самому себе, отправится на поиски Лань Ванцзи, чтобы упокоить, уничтожить, как любую другую нежить, он, Лань Сичэнь, сделает всё, чтобы этого не допустить. Кто они такие, чтобы лезть в это? Кто они такие, чтобы сметь мешать человеку, потерявшему из-за них всё, хоть как-то существовать, чтобы тревожить его израненную, расколотую душу?

☾︎༒︎۝༒︎☽︎

      На горе Луаньцзан после осады ещё более жутко, чем было до появления там Вэй Усяня. При живом Старейшине Илина это место с трудом, но всё же можно было назвать человеческим если не жилищем, то по крайней мере обиталищем. А уж после его смерти… Разрушенные постройки, пропитавшаяся кровью да пеплом земля, напившийся допьяна смертью да страданием воздух… Теперь гора полностью, с лихвой оправдывала своё название.       Наверно, думает Лань Ванцзи, с трудом от непривычки удерживая самого себя во вменяемом состоянии, будь они оба живы, было бы совсем худо. Но теперь он мертвец, не нуждающийся в еде и сне, и может полностью посвятить себя другому человеку без вреда для собственного здоровья. И он посвящает: день и ночь трудится, чтобы малышу А-Юаню было, что есть, где спать, чтобы он мог нормально жить и развиваться. Мальчишка понимает, что с богачом-гэгэ что-то не так, задаёт много вопросов о том, где все, что за шум тут был, куда делся Сянь-гэгэ и почему они не живут в тех, старых домах. Но Лань Ванцзи нечего ему ответить, он не знает, как объяснить эти ужасы настолько крохотному ребёнку. И он молчит, и А-Юань вскоре перестаёт спрашивать. Только прижимается вечерами спинкой к чужой жёсткой окоченелой спине, сжимая в ладошках единственное своё наследие — грязную, изодранную, когда-то алую ленту — и слушает плач гуциня, с трудом рождающийся под негнущимися, неловкими мёртвыми пальцами.       Лань Ванцзи, при всём своём опыте и учёности, понятия не имеет, что он сам за тварь. Он не обычный лютый мертвец, это ясно, пусть порой сложно сдержать тёмную злобу и не впасть в безумство — особенно сложно в дни-годовщины собственной смерти. Он не дух, не призрак, потому что тело его при нём, и оно вполне материально. Он не знает даже, действительно ли, полностью ли мёртв — в конце концов, мёртвец должен быть ледяным, а его собственное тело ведёт себя так, будто вполне себе живо: у него тёплая, почти горячая грудь, его движения такие же, со временем и после долгих тренировок даже более ловкие, чем при жизни, и с каждым месяцем всё ловчее. Он мало слышал о лютых мертвецах, получившихся из заклинателей, но и у тех Золотые Ядра распадаются, исчезают, не выдерживая подавляющего влияния тёмной энергии. А его Золотое Ядро мало того, что никуда не делось, так ещё и сильнее становится, крепнет.       С годами, когда мальчик растёт здоровым и вполне крепким, Лань Ванцзи начинает учить его всему, что знает сам. Один раз даже принимается говорить о правилах, а потом вдруг… Морщится болезненно, ведёт плечами, напрягает лопатки с бугрящимися на коже едва стянувшимися рубцами и велит сыну забыть, что только что сказал. Он не станет вгонять своего воспитанника в рамки правил, сгубивших его самого и его любовь.

☾︎༒︎۝༒︎☽︎

      Спустя долгие тринадцать лет, за которые никто не слышал ничего ни о Старейшине Илина, ни о его Призрачном Генерале, ни о Ханьгуан-цзюне, заклинательский мир вновь дрожит от странных событий и новостей.       Подчиняясь флейте полоумного из деревни Мо, на горе Дафань объявляются аж двое мертвецов: один, одетый в чёрное, тут же вступает в схватку с танцующей богиней, тогда как второй, облачённый в простое довольно старое, но опрятное ханьфу, степенно подходит к сумасшедшему, останавливаясь в шаге от него, и смотрит внимательно льдистыми глазами. Самого лучшего ученика одного из величайших заклинательских орденов в нём выдаёт лишь осанка и уверенность походки.       Лань Сичэнь, присоединившийся к младшим адептам своего ордена в деревне Мо, с ужасом узнаёт в этом мертвеце собственного брата.       Мо Сюаньюй, кем бы он на самом деле ни был, безвольно роняет руки с зажатой в них флейтой и шокированно смотрит на подошедшую нечисть. Мертвец, всё так же глядя на него, вдруг будто через силу изгибает бескровные бледные губы в жутковатом подобии улыбки, и бамбуковый музыкальный инструмент падает из окончательно ослабевших пальцев.       — Лань Чжань… — шепчет деревенский дурачок и тянется к его похожему на маску лицу.       Лань Сичэнь и Цзян Чэн поражённо застывают, глядя, как мертвец, некогда бывший Ханьгуан-цзюнем, мертвец, и после гибели и в простой одежде оставшийся все таким же величественным, поднимает руки, исчерченные почти чёрными венами, полными застоявшейся мёртвой крови, и мягко снимает с сумасшедшего его маску, тут же брезгливо отбрасывая её на землю, будто ядовитую змею.       — Вэй Ин, — бормочет он, опуская тяжёлые холодные ладони на его плечи. — Ты вернулся.       Двое смотрят друг другу в глаза несколько бесконечно долгих мгновений, игнорируя всех остальных присутствующих, но их странное единение прерывает звонкий юношеский голос.       — Отец! — зовёт парень, выбегая из леса с той же стороны, откуда явился Лань Ванцзи. — Отец, ну куда ты? Я еле догнал тебя!       — Отец? — несётся удивлённое со всех сторон. Чтобы мертвец был отцом? Неслыханно!       — Лань Чжань… — бормочет полоумный Мо Сюаньюй, поднимает тоже руки и обнимает ладонями мёртвое лицо. — Боги, Лань Чжань, что произошло? Сколько я пропустил? Кто этот мальчик? Что с тобой?       Лань Ванцзи смыкает мертвые кольца пальцев на его запястьях, сжимает крепко, будто боясь отпустить хоть на миг, и, прикрыв глаза, ластится к его рукам, будто большой домашний зверь. Проходит несколько мгновений прежде, чем он снова поднимает веки и манит одной рукой мальчишку, чтобы тот подошёл к ним.       — Этого мальчика зовут Сычжуй, — говорит он, когда тот приближается. — А теперь пойдём отсюда, Вэй Ин, нам нечего здесь делать.       И, не давая никому опомниться, он хватает одной рукой рукава одеяний и сына, и возлюбленного, достаёт из-за пазухи талисман перемещения и исчезает вместе с самыми дорогими своими людьми. Призрачный генерал, за время, что все отвлеклись, успевший разобраться со статуей богини, провожает их отрешённым взглядом и тоже скрывается среди кустов. На поляне остаются только главы Цзян и Лань, кучка их адептов, несколько заклинателей из других орденов да обломки некогда прекрасной статуи.       — Что это было?! — в гневе от собственного непонимания кричит Цзян Ваньинь, требовательно глядя на главу Лань, будто тот может что-то знать — будто, даже если и правда знает, с готовностью этим знанием поделится. Но Лань Сичэнь просто пожимает плечами, уверенный, что они с Лань Ванцзи всё равно вскоре встретятся, и, дав своим адептам знак следовать за ним, тоже направляется прочь.

☾︎༒︎۝༒︎☽︎

      — Ух-х-х, — трясёт головой Вэй Усянь, когда перемещение заканчивается и они оказываются в странной просторной комнате, подозрительно похожей на покои наследника какого-то довольно крупного ордена. — Совсем ты меня не жалеешь, Лань Чжань…       И тут он, вдруг вспомнив что-то очень важное, резко вскидывает взгляд на давнего знакомого, тщательно осматривает его с головы до ног, отмечая и слегка поношенные простые одежды, и отсутствие лобной ленты, и медленно светлеющие, будто возвращая тьму в сердце, вены на шее.       — Отец? — опережая Вэй Усяня, подаёт голос юноша, про которого тот уже почти успел позабыть. — Отец, что происходит? Я совсем запутался.       — Терпение, — строго говорит тот, и юноша вздыхает, покоряясь его воле. — Скоро всё поймёшь.       — Этот смиренный приветствует великого и ужасного Старейшину Илина, — внезапно подаёт голос отделившийся от тени в углу человек, скрывая лицо за веером, подходит ближе к ним и склоняется в поклоне. — Я рад приветствовать Вас на своей территории, — он выпрямляется и переводит взгляд на Лань Ванцзи, теперь кланяюсь и ему, не давая ошарашенному Вэй Усянь ответить на странное приветствие. — Благодарю, господин Лань, что помогли мне исполнить эту часть плана. Где, кстати, та рука?       — Мгм, — кивает тот в ответ на поклон и достаёт из рукава объёмный свёрток, укутанный письменами и талисманами. — Вот.       — Так вот куда делась та рука! — восклицает Вэй Усянь, провожая взглядом свёрток, перекочевавший из рук Лань Ванцзи к незнакомцу с веером, тоже спрятавшему его в рукав.       — Зачем ты забрал её, Лань Чжань? — в непонимании хмурится он. — Позволил бы забрать её Ланям, они бы… Стой, — прерывает он вдруг сам себя. — Ты Лань. Почему ты не с ними? Что произошло?       — Тот, кто подкинул, и должен забрать, — туманно отвечает Лань Ванцзи. — И вернуть настоящему владельцу.       — Вас призвали в этот мир ради меня, господин Вэй, — резко меняет тему человек с веером, и Вэй Усянь, уже немножко уставший удивляться, переводит на него несколько недовольный взгляд. Человек же внезапно опускает веер и оказывается Не Хуайсаном, нынешним главой ордена Не. — Но это разговор вовсе не для того, чтобы стоять на ногах. Пройдёмте, там за ширмой уже накрыт стол.       Когда все рассаживаются и Сычжуй, послушный безмолвным просьбам отца, достаёт из рукава гуцинь и начинает играть мягкую спокойную мелодию, Вэй Усяню наконец начинают объяснять, что происходит вокруг, сколько лет его не было и зачем он здесь. Рассказывают, как именно погиб Не Минцзюэ, что потом пропал, что его расчленили, но доказательств нет, но есть подозрения и преступник, что пострадавший здесь не только орден Не, но и сам Вэй Усянь, которого оболгали, лишили контроля, обманули, использовали в своих собственных чёрных целях.       — Это всё, конечно, хорошо, — говорит наконец Вэй Усянь, внимательно всё выслушав, и наливает себе очередную — четвёртую, Лань Ванцзи считал — пиалу чая. — И я даже понимаю, зачем ты призвал именно меня, Не-сюн. За это спасибо, хоть поживу ещё немного и в глаза этой змеюке посмотрю. Но, — он с треском сжимает кулак свободной от пиалы руки, — Лань Чжань, с тобой-то что произошло?       Обиженно тренькают струны гуциня, когда игравший на нём юноша, дёрнувшись, неправильно ставит пальцы, и мелодия со звоном обрывается. Сычжуй, до того старательно делавший вид, что может равнодушно стерпеть разговор взрослых, откладывает инструмент в сторону, подходит ближе к ним и садится за спиной Лань Ванцзи в молчаливой поддержке. Уж он-то точно знает, что произошло с его отцом.       — А меня убили, — с деланным равнодушием жмёт плечами тот. — Тридцать четыре удара дисциплинарным кнутом на истощённую боем и скорбью спину.       — После осады горы Луаньцзан, — приходит ему на выручку юноша, — и смерти Старейшины Илина Лани забрали отца в Облачные Глубины. Его приговорили к тридцати трём ударам, но палач разошёлся и…       В пальцах Вэй Усяня с оглушительным звоном трескается пиала, на поношенные одежды деревенского дурачка льётся горячий чай. Однако прежде, чем пострадавший успевает что-то предпринять и прочувствовать боль от кипятка, Лань Ванцзи делает незаметное почти движение пальцами, и вода с чужих одежд испаряется. Глаза его при этом горят странным золотисто-холодным огнём.       — Кто ты, Лань Чжань? — спрашивает Вэй Усянь, наклонившись к давнему знакомому ближе, почти касаясь его носа своим и совсем не замечая, как совершенно по-живому наливаются кровью смущения его уши. — Явно ведь не просто мертвец. Да и ритуалы…       — Таких, как я, наверно, и не было никогда, — старательно делая вид, что ему совсем не интересна собственная природа, хмыкает Лань Ванцзи. — В твоей классификации уж точно не было. Однако…       — Я ставлю на высшего демона, рождённого из несправедливо обиженной и погубленной души, если кому интересно, — подаёт голос Не Хуайсан. — Хотя я, разумеется, вовсе не…       — Да-да, ты ничего не знаешь, я помню, — перебивает его порядком уставший от всего этого Лань Ванцзи, которому уже почти целый день не дают просто поговорить с возлюбленным, которого он не видел и считал мёртвым на протяжении долгих тринадцати лет, и Вэй Усянь удивлённо таращит на него глаза, удивлённый таким поведением благородного мужа. — Что? — хмурится Лань Ванцзи, заметив выражение его лица.       — Я думаю, Вэй-сюн просто растерян из-за твоего поведения… Он-то знал тебя как великолепного Ханьгуан-цзюня, Второго Нефрита клана Лань, благовоспитанного, образец добродетели, все дела, — Не Хуайсан хихикает. — А в посмертии ты, знаешь ли, обзавёлся изрядным количеством желчи и юмора.       — Лань Чжань, ты научился шутить? — ещё больше удивляется Вэй Усянь.       Лань Ванцзи смотрит на него так, будто тот предал его, и хмурится, переводя взгляд на главу Не, безмолвно спрашивая, зачем тот продолжил эту тему, и размышляя. Это вот сейчас Вэй Усянь считает самым важным? С другой стороны, если его чувство юмора поможет им сблизиться…       — Отец всегда умел шутить… — неуверенно вклинивается в их разговор Сычжуй, перехватывая на себя безраздельное внимание Вэй Усяня. За всеми этими разговорами он успел смириться с собственным возрождением и необходимостью снова влезать в дела мира заклинателей и был готов узнавать что-то новое из того, что случилось за время его отсутствия.       — Милый юноша, а как тебя зовут? — обращается он к мальчику и ласково улыбается, позволяя Лань Ванцзи и Не Хуайсану и дальше сверлить друг друга взглядами. — И почему ты зовёшь Лань Чжаня отцом?       — А почему вы зовёте отца Лань Чжанем? — переняв на себя недовольство родителя, язвительно спрашивает Сычжуй, но быстро теряет запал под удивлённым взглядами троих заклинателей и продолжает уже чуть более учтиво. — А ученика зовут Вэй Юань, в быту Сычжуй.       Если бы было куда падать, Вэй Усянь непременно упал бы от удивления. Но падать некуда, остаётся только таращиться на Лань Ванцзи, снова почему-то краснеющего.       — Когда очнулся после смерти, решил, что в ордене оставаться не желаю, — пожимает тот плечами и дёргает головой, надеясь скрыть пылающие уши за волосами. — Поэтому пошёл на Луаньцзан, надеялся остаться жить там. Нашёл А-Юаня в дупле…       Прекрасно поняв, что было дальше, и одними глазами крича «Спасибо!», Вэй Усянь кидается к мальчишке и крепко прижимает его, выпучившего от недоумения и неожиданности глаза, к своей груди.       — Редисочка моя, — ласково шепчет великий и ужасный Старейшина Илина и беспрестанно целует его макушку. — Маленькая моя маньтоу, ты живой…       — Сянь-гэгэ? — неуверенно зовёт его мальчик, краем глаза пытаясь рассмотреть выражение чужого лица. В ответ его прижимают ещё крепче, и на гладкие чёрные волосы капают первые слёзы. Кажется, оба безумно рады этой нежданной встрече.       — Если ты надеялся признаться ему сегодня, то, кажется, не судьба, — задумчиво подмечает глава Не, пряча за веером ухмылку и говоря почти в самое ухо Лань Ванцзи. — Ему немного не до тебя.       — Подожду, — вздыхает тот, с нежностью наблюдая за воссоединением семьи. — Не впервой. Тринадцать лет ждал.       Не Хуайсан только хмыкает. Как же хорошо, что тогда, десять лет назад, они нашли с этим странным существом, некогда бывшим бесподобным Ханьгуан-цзюнем, общий язык и общие цели, объединили усилия в стремлении вернуть того, кто несправедливо умер и мог бы помочь правде восторжествовать. И как же хорошо, что у них это наконец получилось.

☾︎༒︎۝༒︎☽︎

      Ждать Лань Ванцзи приходится долго. Сначала они с разрешения главы Не изучают местный некрополь, потом Вэй Усянь возвращает сознание своему ручному мертвецу — снова! Снова он, а не Лань Ванцзи! — потом тащатся куда-то вслед за велением призрачной руки, приходят в город И, где почему-то кроме них и местного злодея ещё и кучка подростков, так-то, вообще-то, принадлежащих кланам заклинателей, но ни одного взрослого сопровождающего с ними, разумеется, нет. Прекрасно понимая, что за это спасение они ещё получат «благодарность», Лань Ванцзи вымещает злость на этом босяке, Сюэ Яне. Сяо Синчэня, Сун Цзычэня и девочку А-Цин жаль, конечно, но много больше интересует не успевший сбежать заклинатель, пытавшийся хоть как-то помочь Сюэ Яну и внезапно оказавшийся Су Миншанем.       — Ты? — пучит глаза этот презренный завистливый человек, нервно косясь на приставленный к горлу нисколько от принадлежности мёртвому заклинателю не потускневший, даже ещё ярче светящийся энергией Бичэнь. — Но ты же умер!       — Да благородные заклинатели настолько заврались, что даже блистательный Ханьгуан-цзюнь не выдержал, из мёртвых восстал, чтобы призвать вас к ответу за наглость! — смеётся Вэй Усянь, и молодняк, до того только догадавшиеся, кто именно перед ними, удивлённо разевают рты. — Кто твой хозяин? — в миг согнав с себя веселье и приняв облик, максимально похожий на образ грозного Старейшины Илина, спрашивает Вэй Усянь, и тёмная энергия, послушная одному его мановению пальцев, тут же клубится по дрожащей от страха шее Су Ше, сжимается угрожающими кольцами.       Так в городе И становится на один труп больше — вы не подумайте, ни один из них не стал марать руки об этого человека, нет. Он сам справился, буквально умер от страха, спровоцировав у себя искажение ци от простого общения со Старейшиной Илина.       — И это глава Су? — насмешливо подаёт голос один из младших Ланей, слишком не похожий на Ланя по поведению. — Позорище.       Ему вторят и другие ученики, принимаются, отошедшие от испуга, обсуждать произошедшее. Вэй Сычжуй, отцова гордость, ласково гладит глотающего слёзы Цзинь Лина по спине, стараясь утешить и хоть немного отвлечь от того, что сказал Су Ше чуть раньше о его дяде Яо. Лань Ванцзи дарит сыну мягкую полуулыбку и думает о том, что все остальные мальчишки тоже потом получат от его абсолютно спокойного воспитанника, который в жизни уже мало чему удивляется, порцию ласки, ведь все они просто храбрятся, стараясь замаскироваться страх под насмешками.       Когда они, оставив Сычжуя в безопасности в Нечистой Юдоли, приходят в Башню Кои на совет кланов, их там совсем не ждут. Вэй Усянь даже расстраивается немного.       — А вы кто такие? — кричит очередной напыщенный глава какого-то мелкого клана, когда они входят в зал совета.       — Ой, — округляет глаза Вэй Усянь. — Вы не узнаёте нас? Ладно я, тут тело другое и вообще, но мой спутник? Он ведь просто одежду сменил и ленту со лба снял! Ну и умер немного, ну да с кем не бывает, верно? Я вам это по собственному опыту говорю, уж кому, как не Вэй Усяню, это знать?       По залу ползут шепотки. Многие за тринадцать лет успели подзабыть, как же выглядел легендарный Ханьгуан-цзюнь, павший жертвой так до конца и не раскрытого заговора ланьских старейшин. И вот теперь он, загубленный Второй Нефрит, буквально казнённый собственным двоюродным дедом, по словам главы Лань давно умерший, стоит перед ними, сжимая в руке пока что покоящийся в ножнах меч, и пылает такой силой, какая недоступна ни одному из живых.       — А сам-то ты, мерзкий Вэй Усянь! Сгубил его и стоишь теперь рядом, будто имеешь на это право! Да как ты смеешь приходить сюда и говорить с нами?! — после непродолжительного затишья кричит кто-то из дальнего угла да из-за чужих спин, но Вэй Усянь в одно мгновение находит говорившего и пристально смотрит в его глаза.       — Я убивал Вэней в войну — это да, — кивает он. — Я убивал и иных заклинателей уже после неё, когда пытался защитить невинных людей, чьей виной была лишь фамилия. По моей вине погибли многие другие люди, я вовсе не пытаюсь уменьшить количество крови на своих руках, но вот это, — он кивнул на Лань Ванцзи, и тот на мгновение вновь пустил по сосудам в шее мёртвую чёрную кровь, — ну никак не может быть моей виной. Ну вот совсем, вы уж извините.       — Да как это вообще возможно?! — подаёт голос другой, чуть более смелый глава — лидер ордена Оуэн, кажется. — Ведь Лань Ванцзи — второй наследник одного из великих орденов, как он мог встать мертвецом? Над ним ведь проведено множество ритуалов, к тому же у Ланей их даже больше, чем у всех остальных!       — Вот уж действительно хороший вопрос, — с привычной ласково-лживой улыбкой вклинивается в разговор Цзинь Гуанъяо, за что получает хмурый взгляд Лань Ванцзи. — Эр-гэ, — будто прокатив на языке это слово, словно издеваясь над Лань Ванцзи, который так неформально никогда к брату и не обращался, глава Цзинь поворачивается к Лань Сичэню, — а ты что на это скажешь? Уж кому, как не тебе, это знать?       Но прежде, чем слегка растерянный от такого резкого развития событий Лань Сичэнь успевает раскрыть рот, Лань Ванцзи сам отвечает на вопрос.       — Над Чифэн-цзюнем тоже проводили ритуалы, — говорит он, заставляя знатно напрячься и собственного брата, и Цзинь Гуанъяо, — но, думаете, это помешало ему восстать, причём даже не имея головы? Вовсе нет. Вэй Ин? — мягко окликает он.       Тот, ухмыльнувшись, насвистывает пару нот, внимательно следя, как из мешочков цянькуней на поясе Лань Ванцзи по частям выходит и собирается воедино безголовый расчленённый Не Минцзюэ. В зале снова повисает гул, где-то недалечко от них на пол падает тело — снова притворяясь особо впечатлительным, Не Хуайсан делает всё, чтобы обезопасить себя, отвести подозрения. А Не Минцзюэ, поводя порядком задеревеневшими плечами, встаёт рядом с Лань Ванцзи, строго уперев руки в бока.       — Тот, кому суждено восстать из мёртвых, восстанет из мёртвых вопреки всем проведённым ритуалам, — продолжает Лань Ванцзи. — Тот, кому смерть не принесла ни покоя, ни справедливости, поднимется, наплевав на то, какие клятвы давал.       — Бывший глава Не жаждет отомстить и упокоиться — как же можно не уважать желания такого достойного человека? — подхватывает Вэй Усянь. — Глава Лань, быть может, Вы сами спросите, чего же желает Ваш побратим? А то нам с Лань Чжанем тут явно никакого доверия нет.       Так глава Лань оказывается вместе с гуцинем перед телом своего да-гэ и узнаёт, кто виновен в его смерти. Так глава Лань позволяет лютому мертвецу, бывшему главе Не, на глазах у всех свершить свою месть и сломать шею главе Цзинь. Так Вэй Усянь исполняет то, зачем возрождаться ему помогал Не Хуайсан.       В зале ожидаемо поднимается шум и гвалт, но Вэй Усяню и Лань Ванцзи уже нет до этого никакого дела. Они уже разворачиваются, чтобы пойти прочь, чтобы оставить заклинателей разбираться с последствиями своих ошибок самостоятельно, почти начинают свой мирный своей путь в надежде больше никогда не столкнуться с некоторым из старых знакомых, когда внезапно поднявшийся с места до того не открывавший рта Лань Цижэнь не говорит:       — Этот гадёныш Вэй был единственной твоей ошибкой, Ванцзи.       Мёртвая спина Лань Ванцзи деревенеет. Нахмурившись, он разворачивается к дяде лицом, глядит пристально сверкающими золотом глазами.       — Моей единственной ошибкой было оставить его одного. И это стоило нам обоим жизни, если вы вдруг успели забыть, — холодно говорит он.       — Но долг заклина… — вклинивается в их разговор ещё один старейшина, но оказывается перебит тем, кого прежде звал своим самым лучшим учеником.       — Я всегда помнил о долге своему ордену. Ради этого долга я раз за разом покидал свою любовь, оставляя его одного разбираться с навалившимися бедами. А когда я наконец сделал серьёзный шаг к своему счастью, старейшины, которых я всегда уважал, убили меня, забили кнутом до смерти и были уверены, что после такого я поднимусь как ни в чём ни бывало. Так о каком долге ты смеешь говорить мне? Разве я уже не отплатил вам сполна? Так же, как и Вэй Ин Цзянам, отдав буквально всего себя, самую свою суть, своё ядро, пожертвовав всем, чтобы кто-то, — он делает на этом слове акцент, прекрасно зная, что глава Цзян хорошо его слышит, — мог потешить свою гордость? Отпустите нас уже. Хватит.       И, не дав никому сказать и слова против, хватает Вэй Усяня за руку и уводит за собой прочь, подальше от этого змеиного гнезда. Едва выйдя, встаёт на меч, взвивается под самые облака и несётся далеко-далеко.       Они договорились встретиться с Вэй Сычжуем и Вэнь Нином в одном из небольших портовых городов Ланьлина, откуда можно было сесть на корабль и отправиться в путешествие. Они с Вэй Ином сидят на берегу, любуются морем и ожидают сына и друга, когда Вэй Усяня вдруг внезапно осеняет осознание.       — Лань Чжань, — зовёт он, и тот с готовностью поворачивается к нему. — А ты меня, что ли, любовью своей назвал?       Лань Ванцзи тяжко вздыхает, гадая, почему же его возлюбленный гений порой бывает так глуп, и тянется в рукав, чтобы достать лобную ленту, которую не носил уже тринадцать лет.       — Лобная лента — своеобразный символ любви, — говорит он, повязывая её на непривычно хрупкое запястье Вэй Усяня. — Лань Ванцзи клялся памяти матери, что повяжет ленту своему избраннику, чтобы показать всю искренность своих чувств, — он завязывает узелок, пару мгновений со странным выражением смотрит на ленту на запястье своей любви, а потом развязывает её снова, сжимает в кулаке и пускает пеплом по ветру. — Лань Ванцзи исполнил клятву. Больше с Гусу Лань его ничто не связывает. Сдерживаться рядом с возлюбленным я не собираюсь, лента мне больше ни к чему.       Вэй Усянь никогда не признается, что изданный им после этих слов звук был похож на писк, да и Лань Ванцзи никогда не станет это подтверждать, чтобы не пошатывать образ великого и грозного Старейшины Илина. Однако же — и чайки да вечные морские волны тому свидетели! — Вэй Усянь именно пищит, когда набрасывается на Лань Ванцзи с крепкими объятиями и осыпает его лицо поцелуями.       — Лань Чжань, Лань Чжань, — лихорадочно бормочет он, плавясь в объятиях больших горячих рук, — зачем мы потеряли столько времени? Почему ты не сделал это тогда, в библиотеке?       Лань Ванцзи не хочет думать и потраченных на бессмысленные страдания годах. Лань Ванцзи хочет вечность целовать своего милого Вэй Ина.