Crossfire

США. Вирджиния-Бич. Девять лет назад.

Вирджиния-Бич в начале июня уже раскалялся к полудню, но в шесть утра воздух ещё держал ту благословенную морскую влажность, которая мягко ложилась на кожу. Лекса бежала в своём привычном темпе: асфальт тянулся между соснами и редкими домами, а со стороны океана шёл солёный ветер, вплетаясь в дыхание. Майка давно промокла насквозь и липла к спине; на висках выступил пот, который она машинально смахивала ладонью, не сбивая ритма. У небольшой кофейни на углу она затормозила, чтобы взять два больших стакана чёрного кофе и пакет с горячими бейглами. Запах свежей выпечки смешался с солью, хвоей и влажным утренним теплом. Лекса улыбнулась — день начинался правильно. Дом встретил её прохладой кондиционера и особенной утренней тишиной. Поставив стаканы и пакет на кухонный остров, она скинула кроссовки у входа и, даже не думая переодеваться, сразу пошла в спальню. Элори спала, запутавшись в простынях. Тонкое плечо выглядывало из-под одеяла, а тёмные волосы облаком рассыпались по подушке. Лекса присела на край кровати, чувствуя, как матрас мягко проседает под её весом, наклонилась и прижалась губами к тёплой шее. — Просыпайся, соня, — прошептала она, запуская руку под одеяло и мягко поглаживая бедро. — Город уже два часа как живёт. Элори заворочалась, смешно сморщив нос, и приоткрыла один глаз. Увидев Лексу, она непроизвольно улыбнулась, но, тут же почувствовав влажную ткань майки, издала тихий возмущённый звук: — О господи, Лекс… Ты серьёзно? Ты вся мокрая и липкая. Фу. Она попыталась оттолкнуть её, но вышло наоборот — только сильнее прижалась. Лекса тихо рассмеялась: низко, живо, по-настоящему. Поймав её руку, она поцеловала костяшки пальцев и снова уткнулась лицом в изгиб шеи Элори, совершенно игнорируя протесты. — Я принесла бейглы, — пробормотала она. — С лососем и сыром. Твои любимые. На этом Элори всё-таки открыла глаза окончательно. Солнце уже резало спальню сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложась полосами на пол, край комода, белую простыню и её обнажённое плечо. Лекса прилегла рядом на бок: волосы на затылке ещё влажные после бега, раскрасневшееся лицо, неровный загар на плечах. Элори лениво провела пальцами по её щеке, приподнялась на локте и быстро поцеловала сначала в уголок рта, потом глубже. Она пахла сном и лавандовым лосьоном. Лекса поймала этот поцелуй с тихим выдохом, машинально сжала ладонью её талию и на мгновение закрыла глаза. В такие моменты ей казалось, что мир за пределами спальни просто перестаёт существовать. — Боже, — пробормотала Элори, всё ещё щурясь на свет. — Даже в свободные дни ты не умеешь не делать из жизни тренировочный цикл. Если ты не в зале, то на пробежке, а если не на пробежке, то наверняка уже строишь планы, как унизить меня на теннисном корте. — Я не строю планы, — невозмутимо отозвалась Лекса. — Я просто знаю, что ты проиграешь. — Лекс. — Ммм? — Ты невыносима. — Но ты всё равно меня любишь. Элори фыркнула и потянулась, выгибаясь под простынёй так, что у Лексы на секунду сбилось всё: дыхание, мысли и внутренняя геометрия мира. — Много пробежала? — спросила Элори, уже не глядя на неё. — Десять миль. — Ненормальная. — Это не так много. — Это много для человека, у которого сегодня официально нет ни одной причины что-то доказывать миру. Она посмотрела на Лексу со смесью обожания и лёгкого укора, от которого у той всегда становилось теплее под рёбрами. Лекса снова тихо засмеялась. Элори любила этот её смех — почти удивлённый, будто он каждый раз заставал саму Лексу врасплох. Она ткнулась носом в её плечо, вдохнула солёный запах кожи и пробормотала: — Иди в душ. — Сначала ты встанешь. — Почему? — Потому что я уже принесла тебе кофе, и он остывает, пока ты тут изображаешь жертву. — Я не жертва. Я человек, которого терроризируют с утра пораньше. — Бедняжка. — А тебе, между прочим, надо больше отдыхать. Твоё тело — не машина. — Моё тело в порядке. Лекса слегка прикусила её за мочку уха и, наконец, выскользнула из кровати, стягивая через голову мокрую майку. По спине тянулась тонкая сетка старых шрамов. — А вот тебе точно нужно подкрепиться, — бросила она через плечо, роясь в шкафу в поисках чистой футболки. — Ты за последние недели слишком похудела. Лэнгли высасывает из тебя все соки. — У них аврал, — сказала Элори, садясь в кровати и подтягивая к груди простыню. Лекса на мгновение замерла с футболкой в руках, потом медленно обернулась. — Я видела в ванной… Элори не сразу подняла на неё взгляд. Вместо этого она принялась медленно разглаживать одеяло. — Ничего не вышло в этот раз, — сказала она тихо. Лекса замерла. Потом коротко кивнула, сжав челюсти. — Поняла, — бросила она. Элори хмыкнула не без горечи: — Это лучше, чем твоё типичное «хорошо». На этот раз Лекса усмехнулась почти виновато. Она подошла, села на край кровати и взяла лицо Элори в ладони. В глазах той стояла усталость и тихая, выматывающая пустота, которую они делили уже не первый месяц. — Эй, — произнесла Лекса, прижимаясь лбом к её лбу. — Мы не будем хоронить это утро. Слышишь? Элори закрыла глаза. — Я и не собиралась. — У нас есть время. — Время… — повторила Элори и криво улыбнулась. — И счета размером с бесконечность. Лекса молчала. — Мы хотели тот дом в Чизпике, — продолжила Элори ещё тише. — Помнишь? С большим задним двором. Чтобы там можно было поставить качели. Лекса помнила всё: белое крыльцо, старый дуб у края участка, кухню с окнами на сад. Элори тогда двадцать минут ходила по комнатам так, будто в голове уже выстраивала дизайн-проект. — Помню, — подтвердила она. Элори отвела взгляд в сторону окна, где солнце уже легло на стену широкой золотой полосой. — Иногда мне кажется, что мы всё время чуть-чуть не успеваем до той жизни, которая должна вот-вот начаться. Лекса ничего не ответила, лишь медленно погладила её по щеке большим пальцем, а потом наклонилась и поцеловала в висок. — Тогда будем упрямее, — сказала она наконец. — И доберёмся. Элори засмеялась одними губами. — Господи, ты правда думаешь, что всё можно взять просто упрямством? — Очень многое — да. — Это пугает. — Зато всегда срабатывает. Элори посмотрела на неё и всё-таки улыбнулась уже теплее. — Ладно. Тогда встаём, едим бейглы и едем смотреть дома, которые пока не можем себе позволить. — Вот это уже моя девочка, — Лекса довольно прищурилась, но уходить не торопилась. — Твоя девочка сейчас хочет кофе, — Элори шутливо упёрлась ладонями в её плечи, пытаясь отстраниться. — Но в первую очередь — чтобы ты сходила в душ и перестала меня пачкать. Я серьёзно, Лекс. Если ты снова полезешь ко мне потная, я тебя выгоню. Лекса лишь тихо фыркнула, но вместо того чтобы подняться, вдруг резко и бережно подхватила Элори, одним движением вытягивая её из-под одеяла. Элори охнула, рефлекторно обхватывая её шею. — Врёшь, не выгонишь, — прошептала Лекса прямо ей в губы. — Эй! Поставь меня на место, это похищение! — Элори засмеялась, хотя её пальцы уже запутались в волосах на затылке Лексы. — Я подумала, что душ лучше принять вместе, — Лекса посмотрела на неё с такой нежностью, что у Элори на мгновение перехватило дыхание. — Заодно сэкономим время. Лекса прижала её к себе крепче, чувствуя, как Элори окончательно расслабляется в её руках, утыкаясь носом в шею. — Ты невыносима, Грейвс, — пробормотала Элори, уже не пытаясь сопротивляться. — Но, кажется, у меня нет выбора. — Абсолютно точно, — подтвердила Лекса, мягко целуя её в лоб, прежде чем унести в ванную.

Ирак. Военная база США. Несколько недель спустя.

Воздух в Фаллудже на вкус напоминал наждачную бумагу, смешанную с дизельной гарью. Вторую неделю отряд Лексы обживал базу, привыкая к монотонному гулу генераторов и специфическому запаху раскалённого бетона. Пока всё шло по графику: обустройство, бесконечные инструктажи и ежедневные учения на полигоне, имитирующем городскую застройку. Дни были собраны из одинаковых звуков: ревущие генераторы, короткие команды, гул вертолётов, лязг металла, сухой смех мужчин, которые уже давно разучились смеяться по-человечески. Ночами база не становилась тише — только темнее. Когда колонна вернулась с очередных учений, солнце уже стояло высоко, давя на шлем и плечи всей своей ближневосточной тяжестью. Машины въехали через внутренний периметр, подняв за собой шлейф пыли. Двигатели обдали жаром и заткнулись один за другим. Мир сразу заполнили остаточные шумы: скрип ремней, бряканье карабинов, мат вполголоса, хлопки дверей, чей-то сухой кашель. Лекса спрыгнула с борта последней. Бронежилет тянул вниз, пот стекал между лопаток по позвоночнику, оставляя футболку липкой, как вторая кожа. В руках — винтовка, на лице — то пустое, рабочее выражение, с которым легче всего переживать жару, скуку и ожидание. Она сняла перчатку зубами, вытерла костяшками лоб и оглядела своих. — Все свободны. Чистка оружия, отдых, через два часа брифинг, — бросила Лекса. Команда рассыпалась по базе. Джек Коллинз шёл рядом с Лексой, как обычно. — Если меня сегодня ещё раз заставят ползать по этой духовке в полном обвесе, — сказал он, сдёргивая с шеи бафф, — я начну убивать людей без санкции командования. — Тебе и с санкцией нельзя, — отрезала Лекса. — Видишь, вот поэтому ты плохой лидер, Рипер. Не поддерживаешь инициативу. — Я поддерживаю твою способность не сдохнуть до ужина. Остальное — опционально. Коллинз лишь ухмыльнулся. Они свернули к неофициальной курилке; в армии всё, что по-настоящему нужно, всегда существует чуть мимо официальных схем. Коллинз достал сигарету, сунул одну Лексе. Та взяла не сразу — сначала проверила магазин, дёрнула ремень на плече, только потом зажала сигарету губами. Джек чиркнул зажигалкой, прикрывая огонь ладонью. Первый вдох ударил в голову знакомой горечью. Нормально. База вокруг них жила своим ритмом. Где-то орали техники, кто-то ржал у цистерны с водой, из дальнего сектора тащили ящики. Пыль оседала на всём тонкой пеленой, делая людей и технику одного цвета. — Слышала? — спросил Коллинз, выпуская дым в сторону. — На следующей неделе, похоже, начнут выдёргивать нас наружу по-настоящему. — Слышала. — И? — И ничего. — Тебя невозможно развлечь. — Это не цирк. — В Ираке? — он коротко хмыкнул. — Ещё какой. Просто клоуны тут с автоматами. Лекса не ответила. Курила, глядя куда-то поверх бетонной стены, в дрожащий от жары воздух. В такие минуты она особенно хорошо понимала, почему люди на базе начинают ненавидеть паузы. Пока ты двигаешься, пока у тебя задача, пока есть маршрут, сектор, команда, действие — всё просто. Как только останавливаешься, в голову начинает лезть лишнее. Со стороны послышался шум моторов. Тяжёлые ворота КПП медленно поползли в стороны, впуская колонну бронированных внедорожников без опознавательных знаков. Коллинз обернулся первым. Лекса даже не повернула головы, только сделала ещё одну затяжку. — О, глянь-ка, — Коллинз затянулся, лениво кивнув в сторону прибывших. — Кажется, у нас свежее пополнение из Лэнгли. «Пиджаки» приехали. Сейчас начнут учить нас демократии. Лекса всё ещё смотрела в другую сторону. Лэнгли, Пентагон, какие-нибудь подрядчики, аналитики, оперативники с бумажными легендами и дорогими часами — ей было плевать. Пока эти люди не лезли в её сектор и не начинали объяснять, как именно тем, кто каждый день выходит под пули, стоит делать свою работу, они для неё вообще не существовали. Но вдруг Коллинз резко, судорожно выдохнул: — Твою мать… И замолчал. В этой тишине было что-то такое, от чего у Лексы по шее пробежал холод. Она медленно, почти нехотя обернулась. Из первой машины вышли двое в форме. Из второй — мужчины в гражданском и одна женщина. Лекса узнала бы этот силуэт даже в эпицентре песчаной бури. Элори. Мир вокруг мгновенно лишился красок. Кровь зашумела в ушах так громко, что заглушила рокот вертолёта, садящегося неподалеку. Элори стояла на выжженной иракской земле так, будто не имела права на саму возможность здесь оказаться. Светлая рубашка под бронежилетом, волосы собраны жёстче, чем обычно, тёмные очки в руке, на шее бейдж. Она что-то сказала мужчине рядом, слегка повернув голову. Лекса не заметила, как напряглась всем телом. — Лекс, — тихо сказал Коллинз. Лекса даже не моргнула. Коллинз почти физически почувствовал, как от неё пошла волна ледяного, парализующего напряжения. Он видел, как рука до белизны в костяшках сжалась на цевье винтовки. Челюсти сомкнулись так плотно, что жевательные мышцы заходили ходуном, прорисовывая на лице резкие, острые линии. Он видел, как весь её корпус уже подался вперёд на тот микроскопический, опасный полушаг, который предшествует действию. — Стой. Нельзя, — Коллинз понизил голос до шёпота, делая шаг ближе и словно закрывая её собой от лишних глаз. — Лекс, заземлись. На нас смотрят. Не здесь. Ей хотелось подойти. Просто пересечь этот двор в тринадцать шагов, схватить её за локоть, увести отсюда, посадить в ближайший транспорт и отправить обратно в Раммштайн, на базу, а потом домой. Лекса замерла, тяжело дыша через нос. Она знала, что он прав. Им нельзя было даже подавать виду, что они знакомы. В этот момент Элори, словно почувствовав на себе чей-то взгляд, обернулась. Её глаза встретились с глазами Лексы. На лице за доли секунды сменился целый калейдоскоп эмоций: от мгновенной вспышки радости до ледяного, липкого страха. Она поняла всё без слов. Поняла, что Лекса в ярости. Элори быстро отвела взгляд и, стараясь сохранять невозмутимый вид, ушла вслед за офицером в сторону административного модуля. Коллинз остался стоять рядом с Лексой. Он сам был не рад этой встрече — он слишком хорошо знал, что присутствие Элори здесь превращает их миссию из «опасной» в «невозможную». Он проводил её взглядом, потом посмотрел на Лексу. — Лекс, — тихо позвал он, видя, что она всё ещё смотрит на закрывшуюся дверь. Она всё ещё молча смотрела туда, где исчезла Элори, будто от усилия взгляда можно было заставить всё это оказаться ошибкой. — Грейвс, отомри, — Коллинз слегка толкнул её плечом. Тогда она несильно дёрнулась, словно её вытащили назад из очень узкого, очень опасного туннеля в голове. — Какого хера она здесь делает, — произнесла Лекса. Это был не вопрос, а констатация, пропущенная сквозь зубы. Коллинз сделал последнюю затяжку и затушил окурок об подошву. — Ставлю всё, что у меня есть, на то, что нам это не понравится. — У тебя ничего нет. — Тогда ставлю чужое. Лекса не ответила. Выбросила недокуренную сигарету в банку так резко, что та покачнулась. Двор снова наполнился обычным шумом, но он уже не возвращал в реальность. Наоборот, делал всё происходящее ещё гаже своей будничностью. Кто-то тащил ящик с водой. Кто-то смеялся. У ворот ещё выгружали ящики с документами. — Она обещала, что больше не поедет в горячие точки, — хрипло произнесла Лекса, глядя в бетон перед собой. Коллинз молчал. — Она, черт возьми, обещала мне, что останется в управлении. — Люди много чего говорят до приказа, — негромко заметил он. — Это не приказ. Он снова ничего не сказал на это, потому что она была права. Людей вроде Элори не возят в Фаллуджу «просто так». Если Лэнгли отправил её сюда, значит, где-то уже существует задача, в которой без неё не могут обойтись. А значит — всё плохо. Лекса резко шагнула к стене и с силой, в которую вложила весь свой гнев, ударила кулаком в бетонную опору. Раздался глухой звук удара, Лекса даже не поморщилась. Эта физическая боль была единственным, что сейчас могло заглушить крик внутри неё. — Блять, — выдохнул Коллинз. — Очень взрослое решение. Она не ответила. Кровь выступила быстро, тёмная, густая, поползла по пальцам к суставам. Лекса опустила голову, тяжело дыша сквозь зубы. Не потому, что удар был сильным. Потому что, если бы не этот бетон, она бы сейчас, возможно, сделала что-то куда более глупое. Коллинз взял её за запястье прежде, чем она успела отдёрнуть руку. — Не дёргайся. — Отпусти. — Нет. Он вытащил из кармана индивидуальный пакет, зубами рванул обёртку и сунул ей в ладонь салфетку, пахнущую йодом и армейским дерьмовым антисептиком. — Зажми. Лекса смотрела на свою руку так, будто та принадлежала кому-то другому. — Грейвс, — сказал он уже совсем спокойно. — Посмотри на меня. Она подняла глаза. — Дыши, — велел он. — Вот так, хорошо. Теперь слушай. Ты сейчас не идёшь за ней. Не устраиваешь сцену, за которую нас обоих выебут по самое не хочу. Ты поняла? Она молчала. — Лекса, твою мать. Она прикрыла глаза на секунду. Вдохнула. Выдохнула. — Да, — сказала наконец. — Хорошо. Коллинз отпустил её руку не сразу. — Мы сначала узнаем, что она здесь делает. Потом ты решишь, насколько сильно хочешь снести половину базы. В таком порядке, ясно? — Я не собираюсь сносить базу. — Я почти уверен, что ты уже в голове прокладываешь маршрут до оружейки. Лекса коротко выдохнула носом — почти смех, если бы в нём не было столько злости. — Иди к чёрту. — Мы уже здесь. Он быстро замотал ей руку, грубо, но надёжно. Потом сунул окровавленную упаковку обратно в карман и с серьёзным выражением оглядел её лицо. — Ты в порядке? — спросил он. — Нет. — Хорошо. Потому что если бы ты сейчас сказала «да», это было бы куда страшнее. Лекса медленно разжала и снова сжала пальцы под повязкой. Боль пульсировала ровно, и это помогало. Вдалеке хлопнула дверь модуля. Где-то прокричали её позывной, но не им. База жила своей жизнью, не имея ни малейшего представления, что одна женщина из Лэнгли только что превратила весь этот выжженный кусок земли в личный ад для Грейвс. Она снова подняла взгляд туда, где исчезла Элори. Потом заставила себя отвернуться. — Если она здесь, — сказала Лекса, — значит, всё уже хуже, чем нам говорили. Коллинз сунул руки в карманы, достал ещё одну сигарету, но не прикурил. — Скорее всего. — И если хоть кто-то подпустит её к внешнему периметру... — Тогда ты убьёшь сначала его, а потом её, я понял. Лекса молчала, но он и так понял, что это не шутка. Коллинз снова чиркнул зажигалкой, прикурил и только после этого протянул сигарету ей. — На. А то ты сейчас ещё и вторую руку сломаешь. Лекса взяла её двумя пальцами здоровой руки, затянулась и почувствовала, как дым царапает горло.

***

Ночь в Фаллудже не приносила прохлады; она лишь выключала свет, оставляя людей наедине с липким, неподвижным зноем. Жара здесь была осязаемой — она висела в воздухе густым маревом, пахнущим разогретым металлом, дизелем и чем-то неуловимо тревожным, что всегда приносил ветер из пустыни. Гул генераторов, ставший за две недели привычным фоновым шумом, вибрировал в подошвах ботинок, заменяя собой тишину. Лекса лежала на узкой койке поверх простыни, не раздеваясь, и смотрела в тёмный потолок. Повязка на правой руке уже натянулась и затвердела от засохшей крови; костяшки под ней пульсировали тупо, ровно, почти успокаивающе. Коллинз, конечно, сказал бы, что она идиотка и был бы прав. Только это ничего не меняло. Сон не шёл. Она резко села, будто кто-то дёрнул её изнутри за позвоночник. Несколько секунд просто сидела на краю койки, уставившись в пол. Потом встала, сунула ноги в ботинки, не затягивая шнурки до конца, натянула через голову футболку и вышла наружу. Воздух снаружи был плотнее. Пыль уже осела, но от неё всё равно першило в горле. Лекса шла без цели, по крайней мере так это выглядело со стороны. Вдоль одного ангара, мимо ряда контейнеров, дальше к технической площадке, где редко кто задерживался без дела. Идеальное место для вещей, которых не должно происходить. Она увидела Элори раньше, чем поняла, что именно видит. Та стояла спиной к ней, в узкой полосе полумрака между ангаром и контейнером, будто сама выбрала единственную точку на всей базе, где можно было не быть под чужими глазами каждую секунду. В одной руке кружка, другой она упиралась в край металлического контейнера, наклонив голову так, будто собиралась с силами. Лекса остановилась в трёх шагах. Элори почувствовала её не сразу, или почувствовала раньше, но не хотела оборачиваться. А потом всё-таки медленно повернула голову. Несколько секунд они молча, без эмоций, смотрели друг на друга. В слабом, грязноватом свете лицо Элори казалось бледным, но глаза были всё те же — слишком умные, слишком живые, слишком знакомые. На мгновение в них вспыхнуло что-то почти болезненно тёплое. Потом это тепло тут же ушло под страх и напряжение. Лекса сделала шаг вперёд, выходя из тени. Её голос прозвучал хрипло, надтреснуто: — Ты совсем охуела? В её тихом голосе было столько сдержанной ярости, что Элори невольно выпрямилась. — Лекс... — Нет. — Лекса качнула головой. — Нет, не начинай. Ты совсем охуела? Элори поставила кружку на ящик рядом. — Говори тише. — Ты в Фаллудже, — произнесла Лекса всё тем же страшным шёпотом. — Я и так говорю, блядь, тише. Элори опустила глаза на её руку. — Что у тебя с рукой? Лекса даже не посмотрела на повязку. — Это не ответ. — Я вижу. — А я вижу тебя здесь. На этом Элори замолчала окончательно. Было только гудение генераторов и далёкий металлический звон. Потом она медленно подняла на неё взгляд. — Я сама подала рапорт, Лекса, — выдохнула Элори, и эти слова ударили Лексу под дых. Лекса уставилась на неё так, будто не сразу разобрала смысл слов. — Ты… что? — она сделала ещё шаг, сокращая дистанцию до минимума. — Я вызвалась на эту ротацию. — Ты пришла в ад по собственной воле, Эл? — Не драматизируй. Лекса резко усмехнулась с пустым звуком, который у неё появлялся только в те моменты, когда злость уже не помещалась в теле и начинала резать голос. — Не драматизировать? Ты стоишь передо мной на базе в Ираке, и просишь меня не драматизировать? Элори подалась на полшага ближе, сразу же убирая этот шаг обратно, словно сама испугалась. — Я не знала, что ты будешь здесь! — Элори вскинула голову, и в её голосе зазвучало отчаяние. — Я знала, что твой отряд распределяют в этот сектор, но базы должны были быть разными. Я не думала, что наши направления сведут в одну оперативную группу. Думала, если повезёт, мы хотя бы окажемся достаточно близко для общих брифингов. Хотя бы иногда. Лекса резко сократила расстояние, прижимая Элори к контейнеру. Её руки вцепились в плечи, но не грубо, она просто пыталась удержать мир, который уходил у неё из-под ног. Она молчала и смотрела так, что от этого взгляда у Элори сжималось горло. — Я хотела быть ближе к зоне, — продолжила она уже тише. — Не в плане выходов. В смысле... я просто не хотела снова сидеть за океаном и ждать, пока кто-то другой расскажет мне, где ты и жива ли ты вообще. — Ты сумасшедшая, — прошипела Лекса. — Ты притащилась сюда, чтобы «быть ближе»? Эл, это не курорт. — Это полевая аналитика. — Не надо. — Лекс. — Не надо мне сейчас говорить это дерьмо, — отрезала она. Элори отвела взгляд. — Я не выхожу за периметр. — Пока. — Лекса. — В Ираке не бывает «просто бумажной работы», — жёстко сказала Лекса. — Если по базе ударят, им будет плевать, аналитик ты или стрелок. Элори молчала, и это молчание было хуже спора. Лекса сократила расстояние. — Ты говорила, что больше не поедешь в горячие точки, — тихо сказала она. — Ты сама сказала это после прошлой ротации, что дальше — управление, нормальная работа, нормальный дом, хоть какая-то, блять, жизнь. Элори провела языком по пересохшим губам. — И ты говорила то же самое. — Да. И я здесь ненавижу себя за это не меньше. Они снова замолчали. Лекса чувствовала, как злость внутри неё на самом деле всё время держится на другом чувстве — на страхе, слишком большом, чтобы смотреть ему прямо в лицо. Элори первой опустила плечи. — Два месяца, — сказала она. — Потом я выхожу. Совсем. Лекса смотрела не мигая. — Два месяца, — повторила Элори. — Я хотела закончить это сейчас, когда ещё можно. Хотела, чтобы потом уже действительно было потом. Без откатов и новых переносов. — Ты сейчас говоришь так, словно убеждаешь не меня, а себя. — Может быть. — Ты не должна быть здесь. — Голос Лексы прозвучал уже тише. Она тяжело вздохнула и покачала головой. На это Элори вдруг прикрыла глаза, словно внутри что-то болезненно качнулось. Когда открыла, в её лице было уже не только напряжение, но и усталость. Та самая, которую Лекса всегда замечала в последнее время, но не хотела додумывать до конца. — Эл? — спросила она уже другим тоном. — Ничего. — Не ври. — Я не... Элори оборвала себя пошатнувшись так резко, что Лекса даже не успела подумать — просто подхватила её раньше, чем та успела удариться плечом о контейнер. Кружка с ящика сорвалась вниз и глухо стукнулась о бетон. — Твою мать, — выдохнула Лекса, удерживая её за талию и плечо. — Что с тобой? — Жара, — пробормотала Элори. — И запах... Она не договорила. Судорожно втянула воздух и зажмурилась. Лекса уже разворачивала её в сторону от тянущего дизелем сектора, почти прижимая к себе, чтобы та не рухнула. — Сядь. — Я в порядке. — Сядь, Элори. Она усадила её на низкий металлический ящик, сама опустилась перед ней на корточки. — Смотри на меня, — сказала Лекса. Элори медленно подняла взгляд. Лицо у неё было не просто бледное — под ним что-то дрогнуло, почти виновато, и вот это Лекса распознала мгновенно. Сердце начало стучать где-то в висках. — Нет, — сказала она. Элори отвела взгляд. — Нет, — повторила Лекса, теперь уже едва слышно. — Эл. Молчание длилось секунду, две, три. Потом Элори выдохнула так, будто вместе с воздухом выпускала из себя последнюю возможность соврать. — Перед вылетом тесты были отрицательными, — сказала она. — Слишком рано. Я не знала наверняка, а потом уже здесь... поняла. Лекса не пошевелилась. Мир сузился до её лица, до этих слов, до гудения генератора где-то за ангарами, до собственной руки на её талии, до одной точки, в которой ужас и неверие стали одним и тем же. — Поняла? — переспросила она пусто. — У меня задержка. Меня тошнит. Я... — Элори сглотнула. — Лекс... Лекса медленно встала. Ей необходимо было хоть какое-то движение, иначе она уже не смогла бы дышать. — Ты беременна, — сказала она. Это прозвучало как приговор. Элори тоже поднялась, но осторожнее. — Я не хотела говорить, пока не буду уверена. — Ты, блять, издеваешься? — Ле... — Нет! Ты беременна и ты здесь, в Ираке, говоришь мне это сейчас. — Потому что у меня не было возможности... — Возможности? — Лекса сорвалась впервые, и этот срыв вышел резким. — Ты сейчас же пойдёшь к командованию и скажешь всё. Запросишь немедленную медицинскую эвакуацию, и тебя отсюда вывозят. Сегодня. Ты не можешь оставаться здесь ни минуты. — Нет, — Элори выпрямилась, хотя её всё ещё пошатывало. — Лекса, нет. Послушай меня. Лекса замерла. — Что? — Нет, — повторила Элори уже твёрже, хотя голос дрожал. — Это не обсуждается! — Лекса почти сорвалась на крик, но вовремя приглушила голос. — Там ребёнок, Элори! Наш ребёнок. В месте, которое обстреливают каждую неделю. Ты в своём уме? — Если я признаюсь сейчас, — Элори схватила её за руки, заставляя слушать, — меня не просто эвакуируют. Меня уничтожат. Сокрытие информации при подготовке к развёртыванию в зоне боевых действий — это конец моей карьеры. Они решат, что я знала и лгала. Меня лишат всех бонусов, всех страховок, меня вышвырнут с позором. У нас не будет дома. У нас не будет денег на воспитание этого ребёнка. Мы окажемся ни с чем. — Мне плевать на деньги! — прорычала Лекса. — Мне нужна ты. Мне нужны вы оба живыми! — Всего два месяца, — прошептала Элори, прижимаясь к ней. — Лекс, контракт на два месяца. Я буду осторожна. Я не выйду за периметр. Я клянусь тебе. Лекса смотрела на неё, и внутри неё происходила страшная борьба. — Я буду сидеть за бетонными стенами, Лекс. — Здесь не бывает бетонных стен, которые держат всё. Элори сглотнула и положила ладонь на щёку Лексы, успокаивающе поглаживая большим пальцем по скуле. — Я не прошу тебя это одобрить. Я прошу тебя понять. Потом я уйду. Мы обе уйдём. Лекса смотрела на неё так, будто пыталась силой взгляда пробить в ней здравый смысл. — Ты просишь меня молчать? — спросила она наконец. Элори посмотрела ей в лицо — прямо, почти беззащитно. — Да, — сказала она. — Я прошу тебя молчать. Этого Лекса не ожидала даже сейчас. Оперативник внутри требовал защитить «объект» любой ценой, увести в безопасное место. Но Лекса видела женщину, которую любила больше жизни, и понимала: если она заставит её признаться, Элори никогда себе этого не простит. Она сломает её жизнь, пытаясь её спасти. Она опустила голову, провела здоровой рукой по лицу, остановилась пальцами у рта. Несколько секунд стояла так, а потом выдохнула так медленно, как будто вместе с воздухом из неё выходили последние остатки контроля. Она наклонилась и нашла губы Элори. — Я тебя ненавижу, — сказала она хрипло. Элори качнула головой. — Нет. — Нет, — эхом повторила Лекса, сама не понимая, смеётся ли сейчас или просто ломается изнутри. — Нет, конечно. Я просто... не знаю, как уберечь тебя от всего сразу. На этом лицо Элори дрогнуло, и этого было достаточно, чтобы Лекса перестала держаться за злость как за единственную опору. Она подняла руку, ту, что была в повязке, но вовремя остановилась и вместо этого осторожно коснулась Элори здоровой ладонью: шея, щека, линия за ухом. Будто убеждалась, что та действительно стоит перед ней. — Я так сильно люблю тебя, и мне от этого сейчас невероятно больно. — Лекса зажмурилась, прижимая Элори к себе так крепко, что, казалось, хотела срастись с ней. — Я ненавижу каждую секунду того, что мы сейчас делаем. Элори выдохнула ей в рот, когда Лекса наклонилась. Их поцелуй вышел с привкусом табака, дизеля и почти животного отчаяния. В нём не было никакого облегчения. Только любовь, слишком большая для этого места, и понимание, что обе теперь заперты в ловушке, которую сами же и достроили. Лекса целовала её так, будто пыталась закрыть своим телом от всей этой страны разом. Элори вцепилась в её футболку обеими руками. Когда они всё-таки оторвались друг от друга, обе дышали как после марш броска. — Два месяца, — тихо сказала Элори ей в губы. Лекса закрыла глаза на секунду. Потом открыла и посмотрела прямо. — Два месяца, — повторила она. — И мы уходим. Навсегда. Элори кивнула. В её глазах было столько усталости и такой слепой, отчаянной веры в эти слова, что Лексе стало физически больно. — Обещай, — попросила Элори. Лекса почти горько усмехнулась. — Обещаю, — сказала она. Они стояли в тени контейнеров.  Лекса посмотрела вниз, будто только сейчас до конца осознала, что значит это новое, страшное знание. Медленно, почти не дыша, опустила ладонь ниже — на живот Элори. Ткань тонкой рубашки была тёплой. Там, под слоем хлопка, сейчас пульсировала жизнь — такая крошечная и беззащитная, что у Лексы перехватило дыхание. Всю свою карьеру она оттачивала навыки разрушения, училась быть идеальным оружием и контролировать каждый дюйм пространства вокруг себя, но сейчас, впервые в жизни, она чувствовала себя абсолютно беспомощной. Она могла устранить любую угрозу в радиусе мили, но была не в силах защитить то, что находилось прямо под её ладонью. Жест вышел таким осторожным, словно от слишком сильного прикосновения всё могло разрушиться прямо сейчас. Элори вздрогнула. Не от страха, а от той боли, которая приходит только вместе с любовью. — Если хоть одна пуля полетит в сторону твоего модуля, — прошептала Лекса, не отнимая руки, — я сожгу этот город дотла, Элори. Я клянусь тебе. Элори накрыла её ладонь своей. — Мы вернёмся домой. Обещаю. Лекса не сказала ничего. Просто держала ладонь там несколько секунд, и в этой тишине было больше ужаса, нежности и бессилия, чем в любом крике. Будто тело наконец поняло то, что ум всё ещё отказывался принять: это существует. Это уже есть. И это именно то, что она может потерять. Они провели эту ночь вместе, сидя на пыльном бетоне, прислонившись друг к другу. Они не говорили о войне, не говорили о Лэнгли. Они шёпотом вспоминали цвет стен в том доме в Чизпике и спорили, стоит ли красить детскую в нейтральный бежевый. Это были призрачные мечты, которые казались нереальными здесь, под гул генераторов, но только они давали силы дышать. Небо начало светлеть, приобретая тревожный серо-розовый оттенок, который предвещал очередное раскалённое утро. Время у них закончилось. Они обе сразу это почувствовали: пора расходиться. Ещё немного, и база начнёт просыпаться по-настоящему. Патрулей станет больше, лишних глаз — тоже. — Тебе пора, — Лекса поднялась первая, помогая Элори встать. Она снова надела на лицо свою каменную маску, пряча в глубине глаз крик. Элори шагнула ближе в последний раз и мягко поцеловала её. Это была молитва и прощание одновременно. Лекса целовала её так, будто пыталась передать ей всю свою силу и ярость, которая должна была служить Элори щитом. Когда она всё-таки отстранилась, на лице у неё осталось то выражение, которое потом ещё долго будет сниться ей самой: не злость, не шок — почти благоговейный страх. — Иди, — прошептала Элори. — Пока нас не увидели. Лекса не двигалась. — Лекс. — Я подожду, пока ты дойдёшь до модуля. Элори кивнула, надела очки и, не оборачиваясь, пошла прочь. Она шла ровно, уверенно, и только Лекса знала, как дрожат её руки. Лекса стояла в тени ангара, провожая её взглядом до тех пор, пока силуэт не растворился в сером предрассветном свете. Она смотрела на свою разбитую руку, на которой подсохшая кровь смешалась с иракской пылью, и понимала: этот контракт действительно станет последним. Потому что теперь её война была не с террористами. Её война была со временем. Два месяца. Шестьдесят дней. База вокруг начинала оживать. Где-то хлопнула дверь. Кто-то закричал через весь сектор. Генераторы всё так же гудели в темноте. Всё было как всегда. Только в Лексе с этой ночи уже не осталось ничего прежнего. Она стояла неподвижно с привкусом Элори на губах и с чужой, невозможной жизнью, пульсирующей у себя под рёбрами, как открытая рана. И в том, как она смотрела туда, где скрылась Элори, уже рождалось нечто холодное и беспощадное. Она должна сделать всё, чтобы эти два месяца действительно стали последними.

Чикаго. Настоящее время.

Лекса всё ещё стояла в дверном проёме. Кларк сидела на холодном кафеле, прижавшись плечом к стене, с выражением лица, на котором держались сразу и стыд, и изнеможение, и страх, который приходит, когда больше уже нечем заслониться. Она больше не плакала, но весь её вид был настолько беззащитным, что у Лексы внутри снова резко, неприятно свело что-то живое и слишком уязвимое для неё самой. Она не сказала ни слова. Молча вошла внутрь, закрыла за собой дверь и подошла к раковине. Взяла полотенце, намочила его тёплой водой, отжала, не торопясь, будто именно эта последовательность движений сейчас и удерживала её от того, чтобы не выпустить наружу всё сразу. Только после этого она повернулась к Кларк и опустилась перед ней на корточки. — Посмотри на меня, — сказала она тихо. Кларк дёрнулась слишком резко, когда Лекса потянулась к ней с полотенцем, в этом движении был стыд, почти детская потребность спрятать лицо, спрятать эту слабость, эту унизительную телесность, этот момент, в котором её наконец увидели такой, какой она сама себе в последнее время боялась признаться. — Кларк, — повторила Лекса уже мягче, и тогда та всё-таки подняла глаза. Лекса молча приложила влажное полотенце к её щеке, осторожно, без нажима, стёрла влажные следы под глазами, прошлась по виску, по припухшим скулам, по уголкам рта, на которых всё ещё оставался горький, болезненный след. Кларк дрожала под каждым её прикосновением, будто само это спокойствие Лексы сейчас причиняло ей даже больше боли, чем если бы та сорвалась, закричала или отступила. Она сидела неподвижно, почти не дыша, и только пальцы на краю ванны сжимались и разжимались с рваным, судорожным упорством. Когда Лекса закончила, она отложила полотенце на край, снова посмотрела на Кларк и, выдержав короткую паузу, спросила: — Поднимешься? Кларк кивнула слишком быстро, будто хотела доказать, что может, и тут же попыталась встать. Лекса уже знала, что так будет. Подхватила её под локоть ещё до того, как Кларк окончательно выпрямилась, и в следующую секунду почувствовала, как её повело. Кларк качнулась, свободной рукой рефлекторно вцепилась в ткань её майки, выдохнула сквозь зубы и на миг зажмурилась, будто даже это простое движение далось ей через силу. — Не спеши, — сказала Лекса. Кларк открыла глаза и посмотрела на неё, в глазах проступала усталость, доходящая почти до безразличия. Она стояла молча, стараясь удержать равновесие, а Лекса, не спрашивая больше, положила ладонь ей на талию и развернула к двери. Коридор после резкого белого света ванной был непроглядным. Лекса вела её медленно, не давая ни шагнуть слишком быстро, ни отстраниться. Кларк шла рядом молча, чуть ссутулившись. По пути они не обменялись ни словом. Лекса держала её, Кларк просто позволяла себя вести, и только у самой двери собственной спальни стало окончательно ясно, куда именно. В комнату к Лексе. Кларк поняла это не сразу. Её шаг на долю секунды сбился, но Лекса даже не посмотрела на неё, только сильнее обозначила ладонь на её талии, как будто этим жестом уже всё сказала. Она подвела её к кровати и помогла сесть. Кларк опустилась на край медленно, осторожно, словно тело вдруг стало чужим и тяжёлым. Лекса наклонилась, взяла лежавшее у изножья покрывало и набросила ей на плечи, хотя в комнате не было холодно. Потом выпрямилась и, не говоря ни слова, вышла. Кларк подняла голову только когда дверь за ней беззвучно прикрылась. Она сидела неподвижно, сжав пальцами край покрывала у груди. Лекса дошла до кухни на автопилоте. В вязкой ночной темноте, подсвеченной только тусклыми индикаторами бытовой техники, Лексу наконец накрыло. Она подошла к кухонному острову и тяжело, всем весом облокотилась на каменную столешницу. Пальцы до боли впились в холодный край, костяшки побелели. Лекса опустила голову, позволяя волосам закрыть лицо, и сделала первый по-настоящему глубокий вдох с того момента, как открыла дверь ванной. Лёгкие обожгло. Ярость, непонимание и глухой, липкий страх, который она успешно давила в себе всё это время, рванулись наружу. Она зажмурилась до цветных пятен перед глазами и, не выдержав, с глухим стуком ударила кулаком по столешнице. — Твою мать... — голос сорвался, превратившись в едва слышный, надломленный хрип. Она замерла, тяжело дыша и вслушиваясь в тишину квартиры, боясь, что её услышит Лиззи или, что ещё хуже, Кларк. Лекса сжала челюсти так, что скрипнули зубы, и заставила себя выпрямиться. Она медленно разжала кулаки, встряхнула кистями, сбрасывая остатки этой бесполезной сейчас ярости. Сглотнула застрявший в горле ком, нащупала в темноте стакан и наполнила его водой. Ещё один вдох, уже более ровный, и лицо снова стало собранным. Дверь в спальню она открыла предельно тихо, но Кларк всё равно вздрогнула. Она резко вскинула голову, и в её широко распахнутых глазах промелькнул испуг. Лекса подошла ближе и молча протянула воду. Стекло едва слышно стукнулось о ноготь Кларк, когда та перехватила его обеими руками. — Пей, — сказала Лекса. Кларк сделала несколько маленьких глотков, с трудом, как будто горло до сих пор не решалось принять даже воду. Лекса стояла рядом и ждала, не торопя её, не задавая вопросов, эта выдержка действовала сильнее любых слов. Кларк уже чувствовала, как за этой тишиной поднимается следующий, неизбежный разговор, и от этого сердце снова начинало биться слишком быстро. Но Лекса только села рядом, на расстоянии вытянутой руки, повернулась к Кларк вполоборота и посмотрела на неё спокойным, тяжёлым взглядом, который всегда означал одно: она не уйдёт от темы, но даст дойти до неё самой. Кларк сидела, сжав стакан в руках, укутанная в покрывало, с мокрыми волосами у висков и ещё не сошедшей с лица бледностью, и впервые за всё это время до неё по-настоящему дошло, что Лекса не оставила её на полу в ванной, не отступила, не отправила разбираться с этим одной. Она просто вывела её оттуда и привела к себе. От этого стало не легче. От этого стало страшнее. Кларк сидела, сжав стакан обеими руками, и смотрела куда-то в складки покрывала у себя на коленях. Прошло меньше минуты, но Кларк уже почти физически чувствовала, как в ней поднимается следующий вопрос, которого она боялась с того самого момента, как Лекса открыла дверь ванной. — Ты злишься? — спросила она тихо. Лекса молчала. Она сидела рядом, подавшись вперёд, опираясь локтями на колени, и смотрела в пол с той тяжёлой неподвижностью, за которой Кларк уже научилась различать самое опасное: не холод или безразличие, а внутреннюю работу контроля, слишком жёсткого, слишком дорогого для человека, который вынужден держать в себе всё сразу. Сказать «да» было бы и правдой, и ложью одновременно. Потому что да — она злилась. Не на Кларк. Злость на Кларк была бы слишком простой, слишком лёгкой, а главное — несправедливой. Она злилась на Эндрю, на время, на себя, на то, что не увидела этого раньше, а Кларк носила всё это в себе одна, лежала с ней в одной постели, целовала её, смотрела на неё так нежно, что болело сердце, и при этом продолжала держать на себе ещё и это. Но сказать сейчас просто «да» значило бы ударить именно туда, где Кларк и так уже едва держалась. Лекса подняла голову только через несколько секунд. — Да, — сказала она наконец. Кларк вздрогнула. Лекса сразу добавила: — Но не на тебя. И это сломало Кларк куда больше. Она опустила голову ещё ниже, будто эта простая поправка только сильнее обнажила всё, что она так долго пыталась не называть. Плечи дрогнули, а пальцы на стакане сильно сжались. Лекса тяжело выдохнула, прикрыла глаза на секунду и только после этого подалась к ней ближе. Она забрала у неё стакан, поставила его на тумбочку и обняла, просто притянула к себе и крепко удержала, как будто сначала нужно было не говорить, а собрать её физически, не дать снова рассыпаться. Кларк сначала замерла у неё в руках, а потом всё-таки сдалась этому движению и уткнулась лицом ей в плечо. — Не надо было проходить через это одной, — тихо сказала Лекса. Этого хватило, чтобы Кларк сломалась в этом объятии окончательно — тихо, измученно, со сдержанным, рваным дыханием, которое через секунду превратилось в беззвучный плач. Лекса чувствовала, как дрожат её плечи, как пальцы цепляются за неё, как она из последних сил старается не издавать звуков, будто даже теперь, здесь, в её руках, всё ещё не имеет права на полный срыв. Лекса только крепче прижала её к себе и дала выплакаться. Когда дрожь стала чуть тише, она осторожно отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть Кларк в лицо. Та сразу отвела глаза, словно ей было стыдно даже за это, и Лекса, не комментируя ничего, просто взяла её за плечи и мягко, но настойчиво уложила на кровать. Кларк подчинилась без сил и без спора. Просто легла на бок, всё ещё сжимая в пальцах край покрывала, и Лекса устроилась на краю постели так, чтобы не давить, а просто быть рядом. Несколько минут они молчали. Кларк смотрела на подушку между ними, на свои пальцы, лишь бы не на Лексу. Та не торопила. Ждала. — Почему ты не сказала? — спросила она наконец. Голос был тихим, но твёрдым, не обвиняющим. От этого вопрос звучал тяжелее. Кларк сразу мотнула головой. — Я не… — Она сглотнула, сбилась, закрыла глаза. — Я правда думала, что это стресс, усталость, страх за Лиззи. Всё сразу. Я… я даже себе не могла в этом признаться. Это слишком… Лекса не перебила. Кларк резко втянула воздух, пытаясь собрать фразу из того, что давно крутилось внутри комом, без формы и логики. — Я узнала три недели назад, — сказала она наконец. — В больнице, когда упала в обморок. После капельницы на обследовании... — Она замолчала, как будто даже сейчас это всё ещё звучало для неё чем-то чужим. — Врач сказал, срок десять недель. Лекса смотрела на неё не отводя взгляда. — Три недели, — повторила она. Кларк судорожно вздохнула и вдруг посмотрела Лексе прямо в глаза — взгляд был лихорадочным, почти злым. — Я думала об аборте как о единственном выходе, — сказала она. — Мне казалось, что я смогу. Что как только у меня в голове станет чуть тише, я просто... приму решение, и всё. Но тише не стало. Лекса резко, шумно втянула воздух носом, и её челюсти сомкнулись так плотно, что на скулах заходили желваки. — Я записывалась в клинику трижды. Один раз даже доехала до парковки, просидела там час и уехала обратно. Кларк провела ладонью по лицу, резко, с раздражением, которое всегда появляется у неё раньше слёз. — Срок уже подползал к той черте, за которой выбора больше не останется, только медицинские показания, а я… До сих пор не знаю, почему не сделала этого. Я злюсь на себя, потому что это безумие, это рушит всё, но я просто сидела и ждала, когда время примет решение за меня. Она коротко, сухо усмехнулась, и в этом звуке не было ни капли веселья. Комната стала очень тихой. Лекса всё ещё ничего не говорила. Только её ладонь, лежавшая рядом, медленно сжалась в кулак поверх покрывала и так же медленно разжалась. — Кто ещё знает? Вопрос был короткий, сухой, и Кларк сразу поняла, почему он прозвучал именно так. — Никто, — сказала она. — Кроме врача. Потом, помедлив, добавила тише: — И теперь ты. Лекса кивнула. — Лиззи не знает. — Нет. Конечно же нет. — Хорошо. Кларк смотрела на неё несколько секунд, пытаясь считать, что именно скрывается за этим коротким «хорошо», но лицо Лексы оставалось слишком собранным, слишком контролируемым, и от этого внутри снова начало медленно подниматься паническое ожидание. — Скажи что-нибудь ещё, — попросила Кларк едва слышно. Лекса приподняла брови. — Например? Кларк горько усмехнулась, и от этого короткого движения у неё дрогнули губы. — Не знаю... Скажи, что ты думаешь. Что я идиотка. Что мне надо было сказать сразу. Что угодно, Лекса. Просто не молчи так. Кларк судорожно всхлипнула, качая головой. — Пожалуйста… Лекса смотрела на неё долго. Потом медленно легла рядом, всё так же лицом к ней, оставляя между ними совсем немного пространства. — Ты должна была сказать, — ответила она. Кларк закрыла глаза. — Я знаю. — Нет, — тихо сказала Лекса. — Сейчас ты говоришь это слишком легко, а я говорю не про вежливое согласие. Я про то, что ты не должна была тащить это одна. Кларк снова открыла глаза. — Я не хотела, чтобы ты узнала вот так, — прошептала она. — Я понимаю. — Нет, — Кларк резко покачала головой, и голос у неё дрогнул сильнее, чем она, наверное, собиралась позволить. — Нет, ты не понимаешь. Я не молчала потому, что решила, будто это неважно. Я молчала потому, что ты только очнулась, потому что Лиззи наконец начала спать без крика, потому что в доме впервые стало тихо, и я не смогла... — она запнулась, зажмурилась на секунду, будто сама слышала, как жалко это звучит. Лекса всё ещё молчала. Кларк сглотнула, с трудом удерживая голос ровным. — Он давил на меня всё это время. Звонил, писал, лез, как будто имел на это право, как будто я обязана была ещё и это выдержать спокойно. И я... — она оборвала себя, провела ладонью по лицу, но не помогло, — я не сказала не потому, что не хотела. Я не сказала, потому что мне было страшно. Она наконец подняла на Лексу глаза, и в них уже не осталось ничего, кроме голой, вымотанной правды. — Мне было страшно признать это самой. Ещё страшнее — сказать вслух, потому что, как только я произнесу это, всё станет настоящим до конца. Кларк нервно втянула воздух, и в следующей фразе голос у неё уже сорвался окончательно: — И больше всего я боялась говорить об этом тебе. Боялась, что ты посмотришь на меня иначе. А я не... Я не могу, Лекса. В комнате снова стало тихо. Лекса помолчала ещё немного, потом всё-таки спросила: — Ты была у врача ещё после того раза в больнице? — Да. — Сколько? — Два раза, — ответила Кларк, и от этой почти виноватой точности у неё самой исказилось лицо. — Анализы, УЗИ... Всё это. Лекса молча переваривала сказанное. — Всё в порядке? — спросила она. Этот вопрос, заданный уже совсем иначе, не как часть допроса, а как что-то простое, человеческое и страшное, окончательно снял с Кларк последние остатки внутренней обороны. Она закрыла лицо рукой и кивнула. — Да, — выдохнула она глухо. — Всё... в порядке. Лекса пододвинулась ближе и убрала её руку от лица. — Эй. Кларк посмотрела на неё. — Не прячься, — сказала Лекса. Кларк судорожно сглотнула. — Я не могу сейчас ничего другого. — Тогда просто лежи здесь и не делай ничего, — ответила Лекса. — Этого уже будет достаточно. Кларк подвинулась сама, очень осторожно, будто всё ещё не до конца была уверена, можно ли, и уткнулась лицом Лексе в плечо. Та сразу обняла её, притягивая ближе, и на этот раз Кларк не пыталась быть сильной, не пыталась говорить или что-то объяснять. Просто лежала, прижавшись к ней всем телом, тихо, измученно, всё ещё иногда вздрагивая от сдержанных остаточных всхлипов. Лекса ещё какое-то время молчала, перебирая пальцами волосы Кларк. Кларк уже решила, что эта тишина так и останется единственным ответом, но когда Лекса заговорила, голос у неё был всё таким же спокойным, но Кларк почувствовала под этим спокойствием усилие, которое всегда стоит Лексе дороже всего. — Я не просто поэтому злюсь, — тихо сказала она. — Не только потому, что ты молчала. И не только потому, что это всё вообще происходит сейчас. Кларк чуть шевельнулась у неё на плече, но головы не подняла. — Мне не страшно это слышать, если ты сейчас именно этого ждёшь. И от этого я не стану смотреть на тебя иначе. Но сказать, что это для меня просто, я тоже не могу. Кларк медленно подняла голову. — Это не про «трудно принять». Просто... — она на секунду замолчала, и сама эта короткая пауза уже сказала больше, чем половина слов. — Это непривычно — укладывать внутри себя. Так быстро, близко и так глубоко. Лекса замолчала. В полнейшей тишине было слышно только её тяжёлое, неровное дыхание. Потом она заговорила, слишком спокойно для того, что именно собиралась сказать. — Мы с Элори должны были пожениться. Фраза прозвучала просто, без подготовки, без паузы перед именем. От этого она ударила намного больнее. Лекса смотрела куда-то в полумрак комнаты, лицо у неё было собранным, неподвижным. — Ты знаешь, что… случилось, — продолжила она. — Но я не говорила, что к тому моменту мы уже всё решили. Это должна была быть последняя операция. Не потому, что мы вдруг поумнели или испугались. Просто дальше так жить уже стало невозможно. Мы слишком долго откладывали всё на потом, как будто нормальная жизнь подождёт ещё одного удобного момента. Она замолчала на секунду, провела ладонью по лицу, словно хотела стереть с него усталость, и только потом продолжила: — Я собиралась уходить. Она тоже. Мы... Лекса запнулась, и это едва заметное нарушение ритма выдало её волнение. Она втянула воздух носом, потом подняла взгляд куда-то мимо Кларк, в стену, как будто там всё ещё можно было увидеть тот дом, который они когда-то выбрали. — Мы даже выбрали дом, в котором будем жить. Говорили о семье уже не как люди, которым нравится представлять себе будущее, а всерьёз. Говорили о том, что будет дальше, когда всё это наконец закончится. Её рука, до этого неподвижно лежавшая поверх покрывала, медленно разжалась. Лекса провела большим пальцем по шву ткани, будто цеплялась за что-то простое и осязаемое, чтобы не сорваться с этой мысли. — И тогда это впервые перестало казаться мне чем-то, что бывает только у других. Всё это уже почти стало настоящим. Она глубоко вздохнула, прикрыв глаза, и задержалась на выдохе чуть дольше. — Я думала, что у меня есть время. Что у нас есть время. Кларк смотрела на неё молча. Очень внимательно. Так, будто любое лишнее движение сейчас могло всё спугнуть. Лекса опустила голову, и, когда заговорила снова, голос у неё стал тише: — А потом времени не стало. В комнате снова стало тихо. Лекса наконец перевела взгляд на Кларк. — После неё я никого так близко к себе не подпускала, — сказала она. — Вообще. Так было проще. Чувства — это слабость. Если никого нет рядом, то и терять нечего. Никто не заходит достаточно глубоко, чтобы потом вынуть из тебя всё без остатка. Кларк дрогнула, и Лекса сразу заметила это. Её ладонь, лежавшая у неё в волосах, медленно спустилась на затылок, удерживая там, спокойно, без нажима. — Поэтому мне так больно не из-за самой правды, — сказала она уже тише. — А из-за того, что ты несла её одна, пока была рядом со мной. Потому что я знаю, как выглядит человек, который делает вид, что держится, когда у него под ногами уже всё развалилось. И я ненавижу то, что не увидела это раньше. Кларк нервно втянула воздух, эти слова вошли в неё глубже, чем она ожидала. — Лекса... — Нет, дай договорить, — так же тихо сказала та. Голос не стал жёстче, но в нём появилась точность, после которой перебивать уже не хочется. — Я не рассказываю тебе это, чтобы ты почувствовала себя виноватой ещё сильнее, — тихо сказала Лекса. — И не потому, что сейчас особенно подходящий момент для таких разговоров. Я говорю это, потому что ты должна понять одну вещь: ты уже давно не человек «снаружи», Кларк. Не после того, как я впустила тебя. Я осталась здесь. С тобой, с Лиззи, со всем этим. Я не умею подпускать людей наполовину. Кларк смотрела на неё, боясь даже моргнуть, по её лицу было невозможно понять, что именно из сказанного ранило сильнее — Элори, жизнь, которую Лекса когда-то собиралась построить и не успела, или вот эта последняя, тихо сказанная правда, в которой было больше, чем в любом признании. — Я не хотела делать тебе больно, — прошептала она. — Я знаю. — Нет, — Кларк покачала головой, в этом движении было уже не сопротивление, а лишь усталое, беспомощное упрямство. — Нет, не так. Я правда не хотела, чтобы это... — она сглотнула, сбилась, — чтобы это встало между нами именно так. Лекса посмотрела, потом медленно провела большим пальцем по её виску, убирая прилипшую прядь волос. — Оно и не встанет, — сказала она. — Но легче от этого всё равно не будет. Кларк горько усмехнулась, и у неё тут же дрогнули губы. — Отлично. Очень обнадёживающе. Уголок рта Лексы дёрнулся. — Я никогда не была хороша в этом. — В утешении? — Во лжи. Кларк помолчала, не отводя от неё взгляда, потом снова подалась ближе и уткнулась лицом ей в плечо, от какого-то слишком тихого, болезненного облегчения. Лекса сразу обняла её крепче. — Я боялась, что ты станешь смотреть на меня иначе, — сказала Кларк. — Что во мне всё это... испортит что-то для тебя. Лекса закрыла глаза. — Ты слишком плохо обо мне думаешь, — ответила она. — Нет. Я слишком хорошо знаю, что люди не обязаны выдерживать всё. — Возможно, — сказала Лекса. — Но я не все. Кларк тихо выдохнула, и этот звук был похож на что-то среднее между плачем и смехом. И Лекса, чувствуя, как она всё ещё мелко дрожит у неё в руках, опустила губы ей в волосы и тихо сказала: — Я всё ещё здесь. Кларк ничего не ответила. Только сильнее сжала пальцами ткань у неё на боку и осталась лежать так, прижавшись к ней всем телом, будто проверяла именно это — не слова, а присутствие.