Ревность богов

Патрокл лежал на чьей-то могиле и смотрел на асфодели.        Он понятия не имел, чья это могила, но ему нравилось здесь. На могиле поставили памятник, но его обвил плющ, и приходилось додумывать, кто на нём может быть. Наверное, мужчина. Вряд ли женщину высекли бы ведущей под уздцы коня. Из-под плюща выглядывали и этот конь с прямой, как брус, шеей, и чья-то рука. Может, брат. Или жена. Или сестра. Или другой мужчина, но не брат…        Патрокл взъерошил волосы — в них запутались оторвавшиеся от стеблей острые бутончики асфоделей. Он перекатился и посмотрел вверх. В этом году цветы разрослись так, что неба почти не видно. Остались только метёлки бледных лепестков и серые с синим — завтра будет дождь — лоскутья туч меж ними. Патрокл, зачем-то выгнув руку так, что та заныла, потрогал асфодели. Они на ощупь грубее остальных цветов. Сорная трава. Может быть, ядовитая — он ни разу не слышал, чтобы скот ел асфодели. Такая же злая к живым создания, как мир, откуда её принесли…        — Патрокл! — и голос бабушки звучал из другого мира: она ещё не подошла, и шум кладбищенских деревьев делал её слова не слишком разборчивыми. — Хватит валяться. Иди сюда.        — Пощадите… — пробормотал Патрокл и нехотя сел; после дороги из города на новое — на старом после мора не хоронили — ноги ныли так, как не ныли после палестры.        Бабушка подошла ближе и нависла над Патроклом. Говоря по справедливости, на вид не угадаешь, что она достаточно стара, чтобы иметь внука. Иксия плотная и тяжёлая, как дуб, с кожей гладкой и золотистой, как полированный спил оливы, со свежим лицом, а седеющие волосы она прятала под длинным расшитым покрывалом. Патрокл слышал, как её называют «ходячей статуей Деметры». Он так и не понял, можно ли так говорить или нет. С одной стороны, это почётно — быть похожей на богиню, которой служишь годами. Но стоит кому-то сделать ударение на слове «статуя», как у Патрокла начинали чесаться кулаки.        Вот так он и смотрел на неё, и снизу вверх она и правда казалась богиней. Пока не выдохнула через нос, словно что-то её рассмешило, и не наклонилась, чтобы вытащить из волос Патрокла бутончик.        — Ты ведь знаешь, что у того, кто лежит на могиле, боги могут отнять мужскую силу? — спросила бабушка.        — Ну, мне же не двенадцать дней, — отмахнулся Патрокл. — И вообще я хотел посмотреть, как будет в Аиде.        — Да? — бабушка щелчком выкинула бутончик в траву. — И что же навело тебя на подобные мысли?        — Там же асфодели растут. От горизонта до горизонта.        — …мой тебе совет, дорогой: не смотри туда раньше срока, — бабушка протянула ему руку. — Поля асфоделей — удел и наших предков, и наших потомков, и нас самих… ты успеешь на них насмотреться, когда Танат обрежет твой локон.        — А как же Тартар?        — Он только для титанов и тех полубогов, которые предали своих отцов, — бабушка протянула руку ближе. — А тебя слишком легко прочитать, чтобы ты кого-то предал… ну же, Патрокл. Ксантавр скоро уйдёт. Не ставь минутную вражду выше твоей матери.        Патрокл вздохнул. Всё-таки взял руку бабушки, и та его подняла, как запутавшегося в своих же ногах телёнка. Теперь асфодели оказались под ним и щекотали колени. Патрокл, прищурившись, посмотрел на памятник. Нет, всё-таки там два мужчины — просто один с длинными волосами, как юноша, и жался к первому, как жмутся только любовницы… Патрокл отвёл взгляд, почему-то покраснев, и потянул бабушку за собой.        Чтобы подойти к могиле матери, пришлось обогнуть старый толстый тополь. Дядя Ксантавр, опять вырядившийся, как токующий фазан, стоял, прислонившись к стволу тополя, и чистил ногти коротким ножичком. Отец стоял на коленях у раскрашенного памятника. Там изображена сидящая женщина, лицо которой не очень-то напоминало мать. Не Патроклу судить, конечно. В его воспоминаниях она была размытым пёстрым пятном, которое он, совсем уж малыш, просто не мог вспомнить в деталях. Но нос у неё точно не был прямой.        — Что, нашёл дела поважнее? — спросил Ксантавр, разглядывая свои драгоценные ногти.        И говорил он так… лениво, будто зверька подзывал, а не человека. Патрокл захотел пнуть его под колено. У Ксантавра всегда было слабое левое колено, и если пнуть его, то он начнёт потешно скакать на одной ноге и вопить… но, во-первых, нельзя: бабушка Ксантавра жалела, как жалеют щенков с тихим голосом или петухов с короткими когтями. Во-вторых, мёртвым вряд ли это понравится.        Короче говоря, Патроклу ничего не оставалось, кроме как сказать: «Я хоть свои ногти на могилы не кидаю» и подбежать к отцу, нырнув ему под руку. Отца Ксантавр старался не раздражать. Хотя Патрокл слышал, как Ксантавр насмехается над отцом за то, что тот седьмую весну стрижёт волосы. Патрокл и отцу рассказывал: брат его матери или нет, такому гордецу он с рук ничего не спустит. Отец, правда, ничего с ним не делал. Патрокл не понимал, почему. Дожидается, пока он окончательно обнаглеет? Так куда ж больше…        — Всё-таки пришёл, — отец взъерошил его волосы; с него снова посыпались лепестки асфоделей. — Я уже думал, что ты захочешь отсидеться.        — Да нет, — Патрокл сцепил руки в замок, как будто бы сделал что-то недостойное — но ведь он не делал… — Я просто… собирался с мыслями.        — Ничего страшного, — отец покачал головой. — Ты был слишком мал, чтобы её запомнить. У тебя было слишком мало времени, чтобы её полюбить.        — …но она моя мама, — Патрокл в замешательстве посмотрел на памятник. — Конечно, я люблю её. И не оставил бы её без… ну… почтения?..        — Почитать можно из уважения, — ответил отец; он поднялся на ноги и взял лицо Патрокла в ладони. — Но полюбить кого-то, не зная его, нельзя. А наши рассказы едва ли помогут тебе понять, какой на самом деле была Филомела.        Что-то печальное было в этих словах — даже более печальное, чем в памятнике двух мужчин с конём, оставленном в таком небрежении, что его захватил плющ. Он смотрел на этот памятник, условный и слишком мягкий, и раскрашенный не так уж и хорошо… и думал — а зачем ей вырезали нос прямой, если он у неё был, как у Патрокла, с горбинкой? И глаза закрашены чёрным, а не тёплым зелёным, цветом оливок, как у Патрокла. И кудри у неё чёрные, а не светло-русые, как у Иксии, хотя ему всегда говорили, что дочь похожа на неё…        Зачем? Почему? Неужели у них в Опунте нет мастеров, умеющих делать памятники? Или все гонятся за «приличным», а не за тем, каким человек был при жизни? Тогда ему впору завидовать тем двум жмущимся мужчинам. Лиц их он разглядеть не успел, но шея у коня прямая до некрасивого — значит, скорее всего, конь таким и был.        — …давай я налью тебе вина в чашку, ты сделаешь возлияние, и мы пойдём обратно, — со вздохом сказал отец; его плечи, обычно гордо развёрнутые, сгорбились и поникли.        Патрокл кивнул. Отец открыл мех, висящий у него на плече, и налил вина в килик. Вино было светлое, прозрачно-красное, и красиво блестело в лучах солнца, пробивавшихся через облака. Патрокл немного пошатал чашку в руке и поглядел на рисунок на дне чашки — там какой-то юноша словно пытался повалить, взяв за талию, богиню вдвое выше себя ростом, держащую в руках змей. Чашка новая. Не то чтобы они не могли покупать чашки, когда захотят… но им хватало старых. Хозяйство у них небольшое. Отец не взял другой жены, так что жили они вдвоём с ключницей Ксенией и пара батраков, чтобы за полем следить, и ещё один пастух зимовал. Патрокл не знал, кто именно на этой чашке нарисован.        — Ну… я… — и Патрокл не знал, что говорить: он забыл даже то немногое, что успел узнать о матери. — Надеюсь, ты не слишком грустишь на полях асфоделей. Я обещаю, что… когда вырасту, буду заботиться и об отце, и о твоей матушке. А пока… пока я буду учиться. И помогать им. И любить их. За нас обоих.        Патрокл опрокинул чашку — вино шумно расплескалось о камень в основании памятника. Он повернулся к отцу. Тот тёр ребром ладони блестящие от влаги щёки и, когда понял, что Патрокл на него смотрит, кивнул ему с улыбкой.        Матери не было на свете седьмую весну.        Не то чтобы это отравляло жизнь Патрокла. Но некоторые уверены, что должно;. Они трепали его по волосам, как щенка, и вздыхали, мол, «как же так — не знать материнской ласки». То, что эти же люди через несколько фраз начинали жаловаться, как женские нежности развращают детей, они не замечали. Так что их натужная жалость оставляла Патрокла недоумевать. С чего они вообще взяли, что могут его жалеть, раз даже определиться не могут?        Одно Патрокл знал точно: отец её любил, и любит до сих пор. И, хоть и редко это показывает, тосковал без неё. Поэтому вечером, когда они добрались до дома, отец сказал Ксении, что сегодня на ужин не спустится, и ушёл к себе. Так что ужинали они с ключницей и батраками без него. Потом Патрокл разлёгся под росшим у них во дворе земляничником, заложив руки за голову, и смотрел на небо. Он мог бы пойти к дому Лайя — там по вечерам играли в бабки. Мог бы, но, наверное, будет невежливо: он всё-таки сегодня на кладбище был, и мог, сам не заметив, пройти мимо свежей могилы, вдруг скверну ещё занесёт… такой себе подарок друзьям. Можно было бы поиграть в бабки с батраками, но те его не брали. Патрокл считал, что зря: ему десять лет, он почти взрослый. Но их это не убеждало.        Патрокл не знал, сколько он лежал, разглядывая земляничник. Потом ему надоело. Он поднялся в свою комнату, взял там подаренный отцом ножик и, взяв из поленницы деревяшку, стал выстругивать из неё рыбку. Она получалась длинной, как угорь, но сначала Патрокл решил не думать об этом: потом остриём прорежет чешуйки и глаза. Затем решил выстрогать ей середину, чтобы казалось, что она ещё живая и бьёт головой и хвостом. Но он провозился с этим так долго, что на чешую не осталось времени. Стемнело, и на улочках стали вопить пьяные мужчины, возвращающиеся с пирушек.        Патрокл вздохнул, завернул рыбку в край хитона и хотел уже войти в дом, как услышал тихий такой, неприметный… не стук, а как будто кто-то гладил дверь. Патрокл на всякий случай не открыл дверь сразу, а сначала встал на приступку. Отцу-то хорошо, он такой высокий, что может над стеной посмотреть. Но Патроклу и остальным домашним приходилось смотреть через деревянную раму, вмонтированную в стену. Сейчас это не помогло: Патрокл, как не вглядывался, никого не увидел.        — Патрокл, это не смешно! — возмущённо завопил Клитоним — а этот сиплый, как лай простуженной собаки, голос мог быть только его. — Открывай!        — Сейчас, сейчас… — пробормотал Патрокл и отвязал дверь.        Клитоним рванул её на себя и, видимо, опять ударил себя по руке. Зашипел он знатно. Приди он так ночью — а он мог, — всех бы перебудил.        — Вот нечего наглеть, — назидательно сказал Патрокл, втянул Клитонима во двор за руку и снова запер дверь. — Я бы и так тебя пустил. Мог бы и потерпеть.        — Ой, нашёлся тут мамка… — Клитоним показал ему язык.        Патрокл поджал губы, но обиду проглотил. Он молча смотрел на Клитонима. Тот выглядел… не хорошо, но не хуже обычного. Всё те же всклокоченные волосы, которые в последний раз мыли как будто при Опусе, всё те же синяки на загрубелых коленках и всё то же скривившееся в обиде на весь свет лицо. Это даже неплохо. Будь Клитониму плохо — сил бы обиженно кривить лицо не осталось.        — А где Менетий? — спросил Клитоним.        Нет бы «спасибо» сказать, что впустили, или объяснить, почему из дома по темноте сбежал… нет, он и раньше сбегал. Но тогда он хотя бы говорил, что случилось. А не просто стоял напротив, глядя на Патрокла исподлобья и скрестив руки на цыплячьей груди.        — Его сегодня лучше не трогать, — сразу сказал Патрокл: если отец хочет побыть один, значит, никто не будет его беспокоить. Даже гость. — Мы ходили на могилу матери.        — И что? — спросил Клитоним.        — В смысле… «и что»?        — В прямом, — хмыкнул Клитоним, почесав свои сальные волосы. — Радоваться должен, что боги его избавили. От женщин одни проблемы. Ты всё ей, а она за твоей спиной всем окрестным мужикам глазки строит…        Патрокл опешил. Скажи кто такое отцу в лицо, тот бы выкинул его за дверь и был бы прав. Но Патрокл… ну, Клитоним, конечно, едва ли сильнее цыплёнка. Но всё-таки они одного роста, и тот может улизнуть. В общем, вряд ли у Патрокла получится его выкинуть.        — …ты бы думал, что говоришь, — глухо посоветовал Патрокл. — И благодари богов, что отец этого не слышал.        — Дурак твой отец.        — Да твой тоже! — прикрикнул Патрокл и принялся снова отвязывать дверь. — Сам пусть на себя сначала поглядит, а потом жену винит… слушай, я не хочу ссориться. Но или ты извиняешься и больше не говоришь чепухи про мою мать, или проваливаешь на все четыре стороны.        Клитоним посмотрел сквозь Патрокла на дом. На ужин Ксения готовила утку в меду, и её запах чувствовался во дворе. Но потом он тряхнул головой и приставил ладонь к голове.        — Увидимся в палестре, дурак, — сказал ему Клитоним и, вскочив на приступку перед рамой, выпрыгнул в дверь.        Патрокл выругался сквозь зубы. Пусть уходит, раз ему хочется. Только потом не жалуется, если потом придёт, а ему не откроют. Должны же люди друг друга уважать, право слово…

* * *

       На поле они выходили позже многих — оно ближе к городу, чем новое кладбище, — но всё равно затемно. Патрокл вставал последним, набивал рот хлебом с куском козьего сыра и хватал у одного из батраков гидрию. Раньше её оставляли на поле, но месяц назад какой-то шутник перебил все вазы и разломал все инструменты. Никто не понял, кто это был, так что старались своё добро без присмотра не оставлял. Потом они шли на поле. В городских воротах толпился народ — дюжина мужчин в лохмотьях и дырявых соломенных шляпах, рассевшихся так, чтобы острые коленки торчали вверх, жаловались на то, что царь Оилей снова не хочет им платить.        — Царь царём… — к счастью, отец был рослым и крупным — перед таким страшно не расступиться. — Но вы бы хоть людям пройти не мешали.        Большая дорога, вся жёлтая от пыли, шла куда-то на юг, в полисы куда больше Опунта. Сами опунтцы по ней редко ходили. Те, кому надо на поля, сворачивали на одну из десятков вытоптанных тропок, почти невидных из-за посевов. Вдалеке виднелись холмы, засаженные виноградом, и шумящий зелёный островок нового кладбища. Патрокл шёл, зевая и глядя по сторонам, и один из батраков его постоянно окликал.        У них большое поле — отцу досталась земля и за себя, и за бабушку: её мужа давно нет в живых, Ксантавр слишком дорожил своими ногтями, чтобы пачкаться, и слишком любил одежду, чтобы иметь денег на батраков, так что их участок прирезали к зятю. С одной стороны, это хорошо: отец мог торговать ячменём, а остатки своей добычи из Колхиды держать нетронутыми. С другой… ну, с тех пор, как им прирезали землю бабушки, Патрокл больше не мог, как было раньше, после работ вернуться домой и проспать до занятий гимнастикой. Это неприятно. Может, поэтому его в прошлый раз Клитоним и уронил…        Клитоним. Кто его просил, этого Клитонима…        Отец и батраки занимались тяжёлой работой — пололи ячмень от сорняков, которых в этом году почему-то особенно много. Патроклу везло немногим больше. Ему пришлось сделать крюк, чтобы дойти до ручья, а потом, поставив кувшин наземь, опуститься на корточки и трогать почву под стеблями. Если не поливать, то плохо, если полить слишком сильно, то ещё хуже… Патрокл в такие моменты всегда думал, что проще нанять третьего батрака, чем самому всё это делать. Дороговато выйдет, конечно. Но почему бы не помечтать…        Впрочем, сейчас ещё терпеть можно — погода не слишком засушливая, и многие места поливать не надо. Закончили ещё до того, как начало по-настоящему печь. Патрокл, пока тащил кувшин до города, несколько раз проклял про себя того шутника. Дома он поставил кувшин к инструментам, переоделся во что-то, что не испачкано землёй, и, позавидовав разлёгшемуся под земляничником отцу, пошёл в палестру. Там, в тени дерева с улицы, расселись мальчишки. Лай, уже раздевшийся для упражнений, жонглировал каштанами. Мимо прошёл Клитоним, и он почти толкнул Лая, но один его товарищ погрозил Клитониму веткой, которую держал на коленях.        Клитоним свернул свою одежду, всю в масляных пятнах, и встал рядом с Патроклом, хмуро уставившись на Лая.        — Опять выделывается, — заключил он, закатив глаза до смешного сильно. — Только и умеет, что выделываться.        — Не завидуй, — бросил Патрокл и отошёл от него на шаг. — Мог бы тоже чему-нибудь научиться, а не ныть.        — Я? Завидую? Этому индюку дутому? — Клитоним ткнул пальцем на Лая.        В него всё-таки полетела ветка. Патрокл отшатнулся и, не подумав толком, потянул Клитонима за собой. Ветка стукнулась о стену и с мерзким шорохом свалилась на песок, которым засыпали палестру, чтобы падать было чуть более сносно. Лай и его товарищи сложили руки вокруг рта и заукали. Патрокл повернулся к Клитониму. Тот закусил нижнюю губу и сжал руки в кулаки с такой силой, что они задрожали. И Лай начал подниматься. А Лай в полтора раза шире в плечах, чем Клитоним, и обоих от драки не отговоришь…        — Так! — к счастью, на этот раз драки не случилось — наставник Протоген, потрясая палкой, заменявшей ему посох, широким шагом шёл к ним. — Лай, Клисоним, а ну-ка разошлись! Злость надо гнать в ноги, а не в руки!        Лай пригладил волосы и сразу отступил, сгорбив шею, щенячьими глазами глядя на Протогена. Тот посохом поддел ветку и, подбросив её, схватил в руку и вышвырнул за стену.        — И чтоб ничего лишнего не кидали, я за песок не для того платил, чтоб его портили.        — Я Клитоним, — проборомотал Клитоним, сжавшись сам, но кулаки так и не разжав.        — Пока продолжаешь дурить — ты Клисоним, — Протоген указал палки на середину площадки, где песок под солнцем казался белым. — А теперь пошли разминаться, пока я добрый!        Пока бежали обязательные круги по палестре, Патрокл с завистью глядел на мелькающие между колоннадами тренировочные мечи, копья, луки… хотелось бы научиться обращаться с оружием. Это выглядело куда полезнее и занимательнее, чем уже набившая оскомину борьба. Но ждать ещё четыре года… в общем, Патроклу не оставалось ничего, кроме как смотреть в затылок Лая — тот на поворотах всегда обходил Патрокла — и потом, немного отдышавшись, разминать конечности.        Потом Протогон начертил в центре палестры квадрат и, велев им встать в шеренгу, ходил перед ними, цыкая и качая головой. Как не старался он их приучать к выносливости, некоторые выдыхались ещё на беге: кто-то работал на полях больше, чем Патрокл. Чтобы они отдохнули, пары на первые несколько схваток Протогон выбирал сам.        — Патрокл, — и Патрокл почти всегда выходил одним из первых. — И… Никипп.        Никипп казался Патроклу каким-то скользким. У него заострённое лицо, напоминающее мордочку ужа, и очень коротко подстриженные волосы. И длиннющие пальцы. И какой-то заскок на пальцах: он любил убеждать противника сдаться, выламывая ему пальцы. Пальцами Патрокл рисковать не готов. Значит, надо опрокинуть его раньше. Очевидно.        Они встали друг напротив друга в квадрате. Никипп щёлкал пальцами. Патрокл осмотрел Никиппа — роста они одного, но Никипп сложён стройнее и неплохо выворачивался. То есть времени будет мало. А Протогон спуску не даёт: можно задеть песок чуть-чуть выше колена, и всё, ты ни с чем… зато Никипп не очень твёрд в ногах.        — Начали! — Протогон хлопнул в ладоши.        Патрокл расставил ноги — за них хвататься запрещено, а подсечь ногой так сложнее — и прижал руки к корпусу, чтобы Никиппу тоже пришлось думать. Тот начал уходить вбок, чтобы зацепить его за локоть. Тогда Патрокл бросился к нему, обняв поперёк талии, и швырнул его набок.        — Всё, отошёл! — рявкнул Протогон. — Ведёт Патрокл.        Никипп поднялся и стал вытряхивать песок из волос. Патрокл сделал несколько глубоких вдохов, как его учил отец, и приготовился. Рано радоваться: ему надо опрокинуть Никиппа ещё дважды, и тогда можно думать про «победу»…        Впрочем, сегодня Никипп какой-то несобранный — он позволил себя уронить ещё два раза, даже до болевых не дошло. Дошло разве что с Лаем — он всё-таки сумел поймать Патрокла в захват, но опять не подумал о ногах, так что Патрокл вывернулся и, пока он готовился к ещё одному захвату, подсечкой отправить его на песок. Зато Клитоним, как заметил Патрокл, летал на песок с постоянством, достойным лучшего применения. Он никогда не был бойцом — слишком щуплый, чтобы побеждать силой, и нерасторопный, чтобы снискать удачу. Но в последнее время он был прямо «первым с конца», чего за ним не замечалось…        Патрокл даже хотел спросить его, что случилось, но Клитоним с таким остервенением скрёб свою кожу, что она была красной. Значит, он злится. А со злыми людьми разговаривать бесполезно.        Домой Патрокл и Клитоним шли почти что вместе. Жили они на одной улице, но Клитоним, прятавший лицо за волосами и руки в складках хитона, шёл позади и, как Патрокл заметил краем глаза, свернул не к себе, а напрямую к Тиртею. Было бы мудро предложить ему пообедать с ним и отцом, но после вчерашнего… захочет — сам попросится. Из дома Менетия его ещё ни разу не выгоняли. Пусть иногда и хотелось…        Отца дома не было — ушёл, должно быть, торговаться о ржи. Так что Патрокл выпросил у Ксении миску похлёбки, сдобренной чесноком, и ел прямо у очага. Потом он всполоснул её, поставил сушиться на полку близ входа, где из двора тянуло сквозняком, поднялся к себе и взял формингу. Форминга сегодня показалась особенно тяжёлой, и подвязанные струны некрасиво торчали. Патрокл не хотел смотреть на неё. Так что он лёг на грубоватый ковёр и смотрел на стену под кроватью, тёмную и сероватую. Идти к Тиртею не хотелось. Не то чтобы Патрокл не любил музыку и стихи — нельзя же любить только то, в чём ты хорош, — но…        …в последнее время на уроках музыки вечно какая-то ерунда происходит.        Патрокл вздохнул и всё-таки поднялся. Не может же он просто отсидеться. Если есть возможность — надо учиться. Вдруг ему когда-нибудь жребий быть жрецом выпадет, и будет он, как отец в своё время, мяться и не понимать, что и когда говорить. Да и для себя хорошо бы уметь жертвы приносить и приятными молитвами богов на свою сторону склонять. В общем, надо просто потерпеть. Патрокл схватил формингу и, кивнув на прощанье служанке, вышел из дома.        По дороге он смотрел по сторонам. Становилось тепло и, чтобы воздух в дворах не застаивался, многие открывали двери. У кого-то во дворе паслись привязанные овцы и козы, у кого-то женщины вытаскивали станки на улицу и пряли на воздухе. Даже гончарная мастерская, что на углу главной улицы, ведущей к агоре и царскому дому, открыла двери, и от неё тянуло жаром печей.        Главная улица Патроклу, правда, не нравилась: шумно, грязно, и из-за повозок с волами запах… не лучший. Впору перебегать её, зажав нос. Правда, и это не помогало. Хорошо, что Лай этого не видит: опять бы стал называть «неженкой», а когда Лай начинает капать ядом — никакого терпения не хватает.        Тиртей не владел своим домом. Он снимал комнату у какого-то богатея, так что его ученикам всегда приходилось ждать, пока хозяйские люди их впустят. Клитоним сидел под стеной, выбеленной под молоко, страшно сгорбившись. Лай коленкой отбивал мяч, который Евламп опять притащил вместо форминги. Патрокл сел рядом с Клитонимом и положил подбородок на колени. Опять Тиртей задержался, что ли?..        Дверь открылась неожиданно. Служанка — высокая и строгая, как старая олива — посмотрела на Лая, как сторожевая собака на вора. Лай схватил мяч и кинул его Евлампу — тот, не успев его схватить, получил удар в живот.        — Мяч оставь во дворе, — велела она и пропустила их внутрь.        Тиртей снимал здоровую залу, застланную коврами. Комната выходила на улицу, так что вместо окон только прорези под самым потолком. У стены стоял большой кратер, на дне которого нарисован Аполлон, убивающий змея. Кратер прикрыт шафранной тканью, на которой лежала высохшая ветка лавра — их Тиртей клал заново каждый месяц. Его ложе спрятано за ширмой. Сам он сидел на резном стуле, а ученикам велел взять подушки. Патрокл один таскался со своей формингой — остальные брали учебные, положенные в сундук у входа. Правда, на одной оборвалась струна.        — Клитоним, — Тиртей подозвал его, пока Лай и Евламп спорили за то, кому достанется форминга поплоше — сам Клитоним забежал первым и поэтому схватил, какую ему захотелось. — Твой отец вообще про меня помнит?        — Э-э… да, — Клитоним потупил взгляд и стал мять пальцы за спиной — он всегда так делал, когда врал взрослым. — С ним… с ним рассчитаются на новолуние…        — Вот как, — хмыкнул Тиртей и сложил руки — даже у бабушки не такие ухоженные ногти, как у Тиртея, — домиком. — В прошлый раз с ним рассчитывались на полнолуние.        — Мне уйти? — напрямую спросил Клитоним.        — Я тебя не прогоняю, — со вздохом сказал Тиртей. — Но мне рано или поздно придётся поговорить с твоим отцом. Ты не можешь… уйти на время к матери, или?..        — Нет. Она сбежала в Элатею.        — …скверно. Тогда в другой раз подумаем. Лай, Евламп! — Тиртей хлопнул в ладоши — они издавали особенно звонкий звук.        Обычно Патроклу нравились уроки у Тиртея. В отличие от других кифаредов, он не жаловался, что его бедный слух оскорбляют ученики. Он, наоборот, терпеливо поправлял руки, показывал, сколько понадобится, и говорил не «из тебя ничего путного не выйдет», а «…допустим, сойдёт». И рассказывал интересно. И выслушивал даже заумь Евлампа и дурацкие предположения Лая.        Плохо, что сейчас они разбирали сказания про аргонавтов. И они бессовестно врали.        — Гил между тем, отдалившись от сонма героев с кувшином медным в руках, стал священный источник искать, для Геракла, чтобы на ужин воды зачерпнуть и успеть остальное все по порядку к приходу его приготовить проворно… — то ли читал, то ли пел Тиртей, а Патрокл чувствовал, что в животе что-то нехорошо шевелится.        Тиртей говорил, что это отрывок из сказания, с которым его обошли на состязании в Дельфах. Патрокл не брался говорить, хорошо ли это сложено или нет, и что двигало судьями… но вся эта история с Гиласом, которого якобы «похитили» нимфы, Патроклу казалась особенно скверной. Отец вообще говорил, что чем больше лет проходит — тем более скверным ему кажется всё, что они тогда делали.        Но ладно стычки с колхами и те ужасы, которые творила Медея, это делалось по произволу богов. Но Гераклу никакие боги не помогали угнать в рабство Гиласа…        — …этот отрывок трудно будет применить как образец, но он может составить развлечение, — заговорил Тиртей, когда закончил петь. — Если вам придётся петь о Гиласе, когда вы будете взрослыми, вы, скорее всего, добавите подробностей, чтобы заслужить одобрение от слушателей. Впрочем, если вы будете петь для женщин, то они примут вас и без наносной грубости. Все люди любят истории о расставаниях, чужих потерях и сердечной боли… особенно когда её причина так же возвышенна, как прекрасные нимфы.        Патрокл цыкнул и уставился в складки жёлтой ткани. «Возвышенна», да… было бы тут возвышенное…        — Кажется, у тебя есть, что сказать, Патрокл, — Тиртей закинул ногу на ногу и посмотрел на него, склонив голову набок.        Надо бы промолчать. Или сказать, что не хочет говорить. Проще во всё это не лезть. Отец всегда говорил, что люди верят только в то, во что хотят, так что нет никакого толку… но если его спросили, значит, он не сам лезет вперёд, верно? Если бы не хотели слышать — то не спрашивали бы.        — …да не любил Гилас Геракла, — буркнул Патрокл, почесав затылок. — Отец говорил, что Аталанта обещала ему помочь бежать, когда они доберутся до Колхиды. Так что, может, не похищали его нимфы. А даже если похищали, то с ними ему явно лучше, чем со зверем, который его сделал сиротой и рабом.        И все замолчали, уставившись на Патрокла. Тиртей, правда, смотрел спокойно. А вот Лай, который Геракла прямо-таки нездорово любил…        — Врёшь ты всё, — лучшее, что он мог выдать.        — Ты сам-то головой подумай, — фыркнул Патрокл. — Из Фив его изгнали, из Этолии изгнали… думаешь, просто так?        — Но… — лицо Лая покраснело, и он дышал громко, как перед борьбой.        — …Патрокл задаёт правильные вопросы, — оборвал его Тиртей. — Он не ошибается, когда сомневается в действиях Геракла. Но он ошибается в том, что пытается… судить, как человека, того, в ком от бессмертных больше. Человек — это общественное животное. Наша природа — поступаться частью своих свобод, чтобы сообща обрабатывать поля и защищаться от врагов, не боясь, что мы станем жертвами произвола собственных земляков. Но такие… могущественные создания, как Геракл, могут не отказывать себе ни в чём. Нам нужно стремиться к их самостоятельности. Но нельзя забывать, что мы другие, и не должны отказываться от добрых отношений с людьми, полагаясь только на свои силы.        Потом они, по очереди, повторяли за Тиртеем отрывок, пытаясь при этом подыгрывать. У Патрокла, ожидаемо, получалось скверно — в отличие от Лая, читавшего так, будто каждое слово — удар кузнеца по металлу, он не забывал делать паузы и ударения, но… он просто не мог. Это ведь ложь. И ложь тем более страшная, что превозносила то, за что обычного человека сочли бы если преступником, то точно ненадёжным…        …в общем, получалась ерунда, как бы Патрокл не старался. А стараться откровенно не хотелось.        Когда закончили, все высыпали из залы. Когда Патрокл собирался выходить, Тиртей кашлянул. Патрокл нехотя подошёл к нему. Он предчувствовал, что Тиртей скажет. Все говорят одно и то же.        — Патрокл… — и зачем он тянет? Как будто слова от этого изменятся. — Я вижу, что из тебя выходит добродетельный человек. Иногда наши добродетели превосходят места, из которых мы вышли, и тогда мы должны… не позволять этим местам изменить нас.        — Но отец не врёт! — перебил Патрокл, сложив руки на груди. — Он привёз добычу, и… и Опунт не воевал в то время, когда он получил шрамы, и… и…        — Нет, я не сомневаюсь в Менетии, — Тиртей покачал головой. — Сомневался раньше, но судя по твоим словам, он или был там, или слишком хорошо знает очевидцев, чтобы взять на себя смелость присвоить чужую славу… но люди просто не смогут этого признать. Это прискорбно, что Менетий не может пользоваться заслуженным почётом. Но, боюсь, пока ты не в том состоянии, чтобы постоять за вас обоих. Нет стыда в том, чтобы не объяснять правду тем, кто не собирается её признавать.        — …мне так не нравится, — буркнул Патрокл, и отчего-то ему стало грустно.        — Я понимаю. Бессилие — страшная вещь.        Все люди бессильны. Потому что все знают: можно стяжать славу как воин или гражданин, но настоящие подвиги — удел потомков богов. А плаванье на Арго считалось подвигом. В котором отцу Патрокла — обычному человеку без всяких богов и царей в родичах — делать нечего. И никого не убеждали ни рога с диковинными зверями, привезённые из Колхиды, ни шрамы от чужеземных топоров, ни признание Иксии… люди просто не хотели верить, что Ясон позволил подняться на борт обычному человеку. Хотя вряд ли он сумел бы найти пятьдесят полубогов, согласных быть гребцами. Конечно, он должен был брать тех, кто сам предложил пойти, не проверяя их родословие. Но… может, люди завидовали отцу. Может, себя утешали.        Какая разница. Это несправедливо — и это единственное, что волновало Патрокла.

* * *

       В тот день они собрались играть в бабки на пустыре у городской стены. Жара спадала, и тени стали косыми; все тени стали казаться гигантами. Пришли Лай и Евламп. Евламп ещё в палестре позвал Никиппа. Никипп по дороге позвал Патрокла. В тот вечер у них ужинал Клитоним, так что он увязался за ними, хотя Патрокл намеренно сделал кислое лицо. Но это же Клитоним. Когда Клитоним в последний раз кого-то слушал…        Кости на этот раз были лаевы. Тот, по своему обыкновению, сам решал, кто в какую очередь ходит. Обычно все соглашались: костям всё равно, кто после кого их бросает. Они расселись вокруг плоского камня, на котором обычно играли, и ждали, пока Лай закончит стучать ногтем по коленке и скажет, куда идёт ход. Патрокл сидел рядом с Клитонимом — от него как-то странно кисло пахло; Ксения предлагала ему помыться, но тот наотрез отказался — и, сорвав траву, кончавшуюся метёлкой, стал жевать её горьковато-пряный кончик.        — Ага, ага… — Клитоним скрестил руки на груди и откинулся на траву, словно нарочно показывая, как Лай его достал. — Хорош петушиться, нашёлся тут царёк! По правилам вообще-то по броскам смотрят, кто за кем ходит.        — Кто бабки носит — тот и решает, — хмуро сказал Лай. — А ты ни разу не принёс, только языком чешешь.        — Да что тебе их носить!.. — начал Клитоним, приподнявшись на локтях.        Патрокл, уже пожалевший, что не выгнал его сразу же, положил ему палец на губы.        — Лай, ну ты знаешь, что ему лишь бы поспорить, — сказал Патрокл. — Не отвлекайся. Или давай и правда кинем, всё равно разницы нет, а так хоть боги решат…        — Да ну, — Лай почесал подбородок. — Я буду первым, потому что бабки принёс… потом Патрокл, Никипп, Евламп… и Клитоним.        — А чего это я последний?! — Клитоним ударил запястье Патрокла и резко выпрямился.        — Так мы по кругу бросаем, дурак, — цыкнул Никипп. — В кругу нет ни первых, ни последних. Или ты забыл, как круг выглядит?        — Как твоя башка, умник, — ответил Клитоним, но, слава богам, хотя бы на время умолк.        Правда, ненадолго.        Игра шла почти что неплохо. Деньги не ставили — у Клитонима их никогда не было, Никиппу отец не давал, Патроклу стыдно играть на отцовское, а Лай и Евламп и так друг с другом играли без них. Играли только на интерес. И интересно было всем, кроме Клитонима.        И вот Клитоним, на одном из ходов Никиппа, выхватил одну из костей раньше, чем он сумел сгрести их в кучку.        — А у тебя кости, часом, не слишком тяжёлые? — Клитоним, зажмурив один глаз, повернулся к солнцу и вертел кость, приблизив к лицу. — А то знаешь, отец говорит, что таких людей наказывать надо… а он у меня из стражи, сам понимаешь, знает больше, чем многие…        Про то, что его отца выгнали из царской стражи ещё три года назад, Клитоним никогда не говорил. Но про это все знали. И Лай вскочил на ноги, сжав руки в кулаки. Патрокл на всякий случай приготовился быстро отпрыгивать от Клитонима — если на него набросятся, то не хотелось получить только за то, что сидишь близко…        — Лай, Лай… — Евламп тоже вскочил и повис на руке Лая. — Да ну их. Пошли домой, всё равно скучно сидим. Патрокл, Никипп, вы ещё хотите поиграть?        — Дайте ход-то закончить… — пробормотал Никипп и выхватил у Клитонима костяшку.        — Хотим, — ответил за них обоих Патрокл. — Кости завтра отдам в палестре, ладно?        — А не забудешь? — Лай поглядел на него с прищуром.        — Нет, — покачал головой Патрокл. — Если что случится — передам через домашних.        — Спасибо… — пробормотал Лай — Евламп уже тянул его к городским воротам. — Ну, до завтра!        Патрокл помахал ему на прощание. Остались они втроём. Патрокла так и подмывало спросить у Клитонима, доволен ли он, но он решил, что лучше спокойно доиграть, чем ссориться на пустом месте. Ссор у Клитонима хватало и без него.        — Хватит с меня, — сдался Никипп. — И отец просил помочь… бывай, Патрокл.        — Увидимся.        — Эй, а я пустое место, что ли?.. — крикнул Клитоним Никиппу, бежавшему к воротам. — Вот неженки, а… ну что, остались только настоящие мужики!        — А они по-твоему из соломы, что ли? — фыркнул Патрокл. — Бросай уже.        Бросал Клитоним странно. Как будто закручивал. Или использовал, что камень неровный, чтобы себе дать больше места… может, это игра теней — вечерело, и скоро солнце станет садиться, так что тени становились длиннее гигантов из Тартара. Но Клитоним корчил рожи. Смотрел на Патрокла так, будто смеялся про себя. Как торгаш на агоре, который выдаёт фессалийскую бурду за хиосский нектар…        После того, как Клитоним выбросил сразу четыре шестёрки, Патрокл не выдержал:        — Ты бы кончал жульничать.        Клитоним состроил удивлённое лицо. Губы так задрожали. Ну, конечно — неприятно, когда за руку ловят, вот он и давит на жалость… правда, он тут же снова нацепил на себя эту дурацкую улыбку, за которую тянуло дать в зубы.        — Да кто бы говорил, — Клитоним скрестил руки на груди и наполовину отвернулся от Патрокла — будто крысу увидал. — Ты бы помалкивал, знаешь. Никто так в Опунте не жульничает, как твой папаша…        Патрокл вскочил на ноги. Бабки ссыпались с камня. Кровь стучала в висках, как никогда не стучала в палестре. Это было объявление войны.        — Возьми свои слова обратно, — глухо велел Патрокл. — Или я заставлю тебя их сожрать.        Не может же Клитоним быть таким дураком. Он только сегодня ужинал с отцом. Смеялся над его шутками. Ночевал у них под крышей в самые паршивые ночи. После этого он просто не может, не имеет права говорить такое дерьмо про отца.        Но Клитоним так гаденько улыбался, что Патрокл какой-то своей частью понимал — и людская справедливость, и божественное гостеприимство Клитониму равно побоку.        — Нет уж. Я скорее поверю в курицу, улетевшую на Крит, чем что сын горшечника плавал на Арго!..        Патрокл кинулся на Клитонима. Они катались по земле, как бойцовские петухи. Клитоним царапался и пихался, как дикий зверёк. Тот просто валял его, пока тот не сдастся. Но Клитоним не хотел сдаваться. Он хотел укусить Патрокла за руку — а кусался тот очень больно, Патрокл, к сожалению, проверял… ему ничего не оставалось, кроме как рвануть Клитонима в бок.        Свою ошибку Патрокл понял, когда глаза Клитонима, почти выпавшие из орбит, уставились в небо. Он испустил странный протяжный писк. На камне, на котором играли в бабки, была кровь.        — Эй… — Патрокл тут же дёрнул Клитонима в бок и приложил пальцы к его голове; они стали тёплыми и влажными. — Эй! Клитоним! Не пугай меня так! Ты меня слышишь?! Ты…        Патрокл обмер. Он кинулся назад. Попытался подняться на ноги, но конечности были слабыми, как будто шерстью набитыми. Клитоним затих. Перестал двигаться. Кровь на траве казалась чёрной.        И тогда Патрокл впервые увидел мертвеца.