Взаперти с самой собой

Ночь будто сговорилась с их замыслом: тяжелая, плотная, вязкая. Воздух вокруг особняка был густым от сырости, и казалось, что даже луна то и дело пряталась за облака, не желая светить на то, что вот-вот должно произойти. Тени деревьев тянулись к воротам, острыми когтями царапая землю, и каждый шаг по гравию отдавался слишком громко. Уэнсдей ненавидела это тело. Точнее, она ненавидела то, что с ним приходило: резкие, навязчивые запахи, от которых закладывало нос; слишком частое биение сердца, словно оно гонялось за её мыслями; постоянная дрожь мышц, готовых сорваться в бег при любом шорохе. И главное — как бы она ни старалась идти спокойно, каждый шаг выходил слишком лёгким, быстрым, суетливым. Чудовищно раздражало. — Ты двигаешься, как хомяк на амфетаминах, — процедила девушка, вжимая руки в карманы чужой куртки, — Удивительно, что ты ещё ни разу не врезалась в дерево при мне. Энид, спрятавшаяся в её собственном теле, фыркнула. В темноте её силуэт казался ещё угловатее, чем обычно. Длинные и худые ноги, чёрная одежда, ровная осанка. Она будто несла на плечах всю тяжесть этой ночи. — Зато теперь я понимаю, почему ты ходишь так, будто весь мир тебе что-то должен, — тихо ответила Синклер, — Тело будто сковано цепями. Ты не шагаешь, ты маршируешь. Аддамс бросила на неё косой взгляд, который в темноте всё равно не было видно. — Дисциплина — это не цепи. Это искусство подавления. — Подавления чего? Жизни? — не удержалась голубоглазая, и в голосе её зазвенела колкость, до боли знакомая, но теперь странно звучащая из собственных уст Уэнсдей, — Удивительно, как твои родители до сих пор не задохнулись в атмосфере этого музея скорби. Они остановились на мгновение у ворот. Старое железо было украшено узорами в виде лозы и черепов, и при лунном свете казалось, что они шевелятся. Сквозь прутья виднелся мрачный фасад особняка, и он действительно выглядел не как дом, а как застывший памятник чему-то, что давно умерло. — Ты слишком много говоришь, — коротко отрезала кареглазая, но внутри всё кипело от раздражения. Это тело не давало ей привычной холодной сдержанности: каждое слово Энид резало слишком остро, словно по нервам. Она буквально чувствовала, как по венам прокатывается волна злости, как пальцы подрагивают от желания сжать что-то, когти прорезаются наружу. Синклер же, наоборот, шагала вперёд с удивительным спокойствием. Ей нравилось ощущение тяжести в груди, ровного дыхания, медленного, размеренного. Впервые за долгое время у неё не было ощущения, что она вот-вот взорвётся от переизбытка эмоций. — Ну, — протянула она, не оборачиваясь, — Может, дисциплина и правда искусство. Но знаешь, иногда картина выглядит лучше, если на неё ляпнуть каплей яркой краски. Когда они наконец подошли к массивным дверям особняка, тьма сгустилась настолько, что казалось — внутри будет ещё мрачнее. Уэнсдэй сжала кулак, заставляя тело Энид подчиниться, хотя сердце всё равно билось слишком быстро. Она не знала, что раздражает её больше: навязчивый запах сырой древесины, шаги Энид в её теле или тот факт, что впервые за долгое время она чувствовала себя слабой. Дверь особняка поддалась с пугающей лёгкостью, будто сама ждала, когда кто-то решится нарушить её вечный сон. Петли жалобно скрипнули, звук разнёсся по коридору, и обе одновременно замерли. Провидица ненавидела это ощущение — чужое тело выдаёт её каждое движение: плечи вздрагивают, дыхание срывается слишком громко, и она ощущает, как сердце соседки колотится в груди, будто стучит прямо по ребрам. — Если нас поймают, — прошептала Энид, щурясь глазами Уэнсдей в темноту, — Я скажу, что это всё твоя идея. — Логично, — ответила Аддамс, протискиваясь внутрь, — Ты бы всё равно не смогла придумать что-то более разумное. Даже с моими мозгами в черепной коробке. Внутри пахло пылью и воском. Свечи на стенах давно догорели, оставив после себя подтеки, напоминающие слёзы, замершие на камне. Коридор был узким, потолки высокими, и казалось, что стены сжимались, проглатывая звук их шагов. Каждое эхо возвращалось гулким ударом, словно в этом доме стены были живыми и умели слушать. Энид шла позади, и в теле Уэнсдей это было странным ощущением: ровная, выверенная походка, почти беззвучная. Ей даже понравилось, что она могла двигаться так тихо — впервые за долгое время собственное существование не было похоже на фейерверк из звуков и запахов. Но при этом она вдруг поняла: привычная лёгкость, которой всегда дразнила Уэнсдэй, исчезла. Вместо этого каждый шаг был будто пригвоздил её к полу. — Ты ходишь так, словно несёшь собственный гроб, — не удержалась она от замечания, — Впечатляет, но жутко неудобно. — Это не гроб, — сухо ответила провидица, ведя её вперёд, — Это достоинство. — Ага. Только твоё «достоинство» сейчас скрипит половицами и спотыкается на каждом втором шаге. Уэнсдей остановилась, обернулась и бросила на неё такой взгляд, что Энид на секунду почти забыла, что этот взгляд теперь принадлежит её собственным глазам. Ужасно неприятное чувство — когда твои черты лица выражают презрение, направленное на тебя же. — Перестань пользоваться моими глазами, чтобы критиковать меня, — тихо, но угрожающе произнесла она, сдерживая порыв стукнуть ногой по старым половицам. Тишина между ними на мгновение стала гуще самого воздуха. Где-то в глубине особняка хрустнула балка, и этот звук вытолкнул их из словесной схватки. Они двинулись дальше, вдоль длинного коридора. Тяжёлые ковры глушили шаги, но для Уэнсдей это тело всё равно звучало слишком громко. Каждый вдох отдавался в ушах, каждый скрип пола резал слух. Она чувствовала себя не только неуклюжей, но и уязвимой — впервые за долгое время. Голубоглазая же в её теле наслаждалась странной стабильностью. Да, было непривычно двигаться в этом «мраморном саркофаге», но с другой стороны — впервые всё казалось простым. Никаких всплесков, никаких панических выбросов, только ровный холод, от которого даже становилось спокойно. — Теперь понятно, почему ты так любишь это место, — сказала девушка вполголоса, разглядывая портреты, — Оно такое же тяжёлое и угрюмое, как ты. Только в отличие от тебя, у него хотя бы есть стиль. — Если это попытка меня оскорбить, — Уэнсдей приподняла бровь, — То ты провалилась. Стиль этого дома вечен, в отличие от твоих идиотских розовых пижамных штанов. — Ха-ха! — Энид едва сдержала смех, и даже в этом теле улыбка вышла жёсткой и угловатой. — Ладно, одно признаю: с твоей мимикой любая моя шутка звучит раза в три ядовитее. В этот момент где-то в глубине дома что-то глухо щёлкнуло. Обе резко замерли. Сердце оборотня в чужой груди ухнуло вниз, и она почувствовала, как холодные ладони тут же вспотели. Уэнсдэй же наоборот — будто выпрямилась ещё сильнее, стиснув зубы, чтобы это чертово тело не выдало лишней реакции. — Это ветер, — почти убеждённо произнесла Синклер, хотя внутри всё кричало обратное. — Это не ветер, — отрезала кареглазая. Коридор сузился, впереди послышался еле различимый звук — лёгкие, чёткие удары каблуков. Уэнсдей в теле Энид напряглась вся до кончиков пальцев: этот ритм она знала слишком хорошо. Мортиша. И паника накатила так резко, что она не успела подумать. Тело среагировало само. — Сюда! — прошипела она, резко хватая подругу за запястье. Следующее, что они услышали — грохот двери, за которой их накрыла тьма кладовой. Дверь захлопнулась с сухим щелчком, и сразу стало так темно, что мир будто стёрли. Только дыхание — шумное, слишком громкое для чужого тела — и быстрый стук сердца, который Уэнсдей ощущала каждой клеткой. Она втащила соседку внутрь скорее инстинктом, чем мыслью, и теперь их разделяло меньше пространства, чем позволяло приличие. Энид оказалась прижатой спиной к груди Уэнсдэй, а сама Аддамс всем весом навалилась на стену, сдерживая движение. Ладонь, которой она схватила оборотня за талию, осталась там же, словно приросла. Девушка почувствовала тепло чужой кожи сквозь ткань мрачного черного платья, мягкость и то самое ощущение живого, которое бесило её больше всего — и почему-то не отпускало. Синклер замерла. В полной темноте она слышала только их дыхание, и это странное соприкосновение казалось куда более интимным, чем если бы они стояли лицом к лицу. Её собственное тело, которое сейчас контролировала Уэнсдей, ощущалось совсем иначе: движения были резкими, уверенными, а прикосновение — тяжёлым, властным. Но она, внутри этого ледяного панциря, вдруг поймала себя на том, что ей нравится. — Твоё понятие «спрятаться» подразумевает выбить мне все рёбра? — прошептала она, пытаясь пошевелиться. Но чужой голос, холодный и ровный, сделал её слова резче, чем хотелось. — Замолчи, — отрезала Уэнсдей. Её ладонь сжалась на талии чуть сильнее, чем нужно было для того, чтобы удержать. И она не заметила, как пальцы сами по себе медленно двинулись выше, будто проверяя, где заканчивается ткань и начинается кожа. Снаружи каблуки Мортиши приближались, ритм уверенный. Впервые в жизни провидица чувствовала паническое раздражение, не уверенность, а именно дрожь в венах. И всё из-за того, что в чужом теле каждое чувство било в десять раз ярче. Энид попыталась повернуть голову, но в темноте всё равно не видела её лица. — Ты понимаешь, что если нас найдут, то… — Если нас найдут, я скажу, что это твоя вина, — безразлично бросила Уэнсдей, но голос чуть дрогнул. Вполне имела право, ведь собственная мать больше поверит в то, что всю эту операцию затеяла именно её дочь, тело которой сейчас было подвластно другой. Энид усмехнулась, и в её собственном голосе прозвучала ядовитая интонация, свойственная Уэнсдэй. — Вот так ты и живёшь, да? Сваливая всё на других. — Лучше, чем жить, разбрасываясь радужными соплями, — парировала Уэнсдей, чувствуя, как чужое сердце бьётся прямо у её груди. Это было невыносимо громко, она буквально слышала каждый удар. Снаружи шаги стихли. Мортиша остановилась где-то совсем рядом, а может, даже напротив двери. Аддамс сжала зубы, её ладонь осталась на талии Энид, когда вторая уже дрожала от желания закрыть рот своей соседке. Теснота кладовой, запахи пыли и воска, тепло чужого тела — всё это сливалось в один сплошной хаос. И тогда она заметила, что не отдёргивает руку. Что пальцы всё ещё там, на мягкой линии талии, будто исследуют её. И что ей совершенно не хочется отпускать. Энид дёрнулась — не сильно, скорее пробуя границы. — Знаешь… ты держишься за меня так, будто я твой спасательный круг. — Возможно, так и есть, — выдохнула Уэнсдей прежде, чем успела осознать. Энид резко вдохнула. Слова прозвучали её собственным голосом — но смысл был настолько нехарактерен для кареглазой, что на секунду она усомнилась, не ослышалась ли. Шаги Мортиши отдалились, каблуки снова застучали по коридору. Угроза миновала, но напряжение внутри не растворилось. Оно осталось висеть между ними, в каждой доле секунды, в каждой неловко застывшей линии. И Аддамс вдруг поняла: теснота — это не про кладовку. Теснота — это про то, как близко они стояли. Каблуки Мортиши исчезли вдалеке, дверь оставалась плотно закрытой, но никто не двинулся. Секунды растягивались, как резина, и тишина становилась хуже, чем угрозы. Оборотень уже хотела оттолкнуть её — или хотя бы выдохнуть громко, чтобы разрядить обстановку — но чужая ладонь всё ещё держала её, и именно это мешало пошевелиться. Уэнсдей, в теле Энид, чувствовала слишком много. Это тело отзывалось на каждое прикосновение, на каждый импульс эмоций, и она ненавидела то, как не могла его контролировать. Когти вырвались раньше, чем она успела их спрятать, острые, они слегка царапнули ткань, намекая на то, что внутри зверь вечно готов прорваться. — Ты… царапаешься, — прошептала Энид, и в её голосе, окрашенном холодной интонацией своей соседки, прозвучал странный коктейль: насмешка и лёгкое волнение. — Молчи, — снова отрезала Уэнсдэй. Но на этот раз её голос дрогнул, потому что она сама понимала: дело не в страхе. Дело в том, что чужая спина упирается в её грудь, дыхание сбивается от каждого движения, и ладонь, которая должна была давно отпустить, будто приросла к талии. Энид напряглась, но не пыталась выбраться. Она слышала, как Уэнсдей дышит — слишком быстро, слишком нервно для неё самой. Это было похоже на сбой системы, на то, что её идеальный лёд дал трещину. — Ты ведь понимаешь, что ведёшь себя странно? — тихо бросила Синклер. Она хотела вывести её из равновесия, и, кажется, это сработало: пальцы Уэнсдэй непроизвольно сжались, прижимая её к себе ещё сильнее. В темноте провидица закрыла глаза. Она чувствовала, как чужое тело реагирует на её прикосновения, как учащается пульс, и это било по ней самой. Она не имела опыта — в таких вещах у неё не было практики. Всё, что она знала — это сухие теории и едкие наблюдения за другими. Но вот сейчас, в этой тесной кладовке, когда Энид оказалась между стеной и её собственным телом, теория больше не спасала. Пальцы её чуть дрогнули, скользнув выше по линии талии. Энид резко втянула воздух, и это дыхание стало спусковым крючком. Уэнсдей не понимала, почему не может остановиться: будто тело само тянулось к этому, будто любая эмоция сразу отражалась физически. — Ты просто ужасна в этом, — выдохнула Энид вдруг. Голос её звучал издевательски, но слишком мягко, чтобы обидеть. — Я чувствую… ты настолько зациклена на своем «без объятий», что сейчас даже держать меня на месте нормально не можешь. Уэнсдэй напряглась, но не отстранилась. — Я могу больше, чем ты думаешь, — процедила девушка, хотя прекрасно знала: её опыт в этом деле равен нулю. Энид чуть улыбнулась в темноте. — Ну, тогда… учись на живом материале, — она почти не шевельнулась, позволяя ладоням оставаться там, где Аддамс никогда бы не осмелилась оставить. И именно это подлило масла в огонь. Внутри всё горело — от злости, от стыда, от того, что тело отзывалось на каждое движение сильнее, чем она готова была признать. Но вместе с этим приходило и новое чувство: азарт. Она не знала, что именно делает, но желание довести начатое пересиливало. Девушка чуть склонила голову, уткнувшись носом в собственную темную копну волос. Тёплый запах ударил в голову — и в тот момент Уэнсдей поняла, что впервые в жизни она находится там, где правила больше не работают. В кладовке снова стало слишком тихо. Даже шаги Мортиши окончательно растворились, а напряжение никуда не делось. Провидица чувствовала, как когти болезненно врезаются в ткань чужого платья, и ненавидела эту потерю контроля. Они дрожали, будто насмехались над ней: «У тебя ничего не получится». Энид, наоборот, уловила момент. Она знала, что значит не справляться с собственным телом, знала по себе. И странно было теперь видеть это на Уэнсдей — обычно холодной, собранной, а сейчас прижимающейся к ней, сбившимся дыханием и с когтями, царапающими ткань. — Ты понимаешь, что сейчас сама себе мешаешь? — шепнула Синклер в сторону полок, не позволяя повернуть голову достаточно сильно, чтобы встретиться взглядом с собственными голубыми глазами. — Замолчи, — голос Уэнсдей звучал низко, резче, чем хотелось. Энид мягко усмехнулась, и на этот раз в её голосе, выданном чужим телом, прозвучала забота, слишком чуждая привычному образу: — Квадратное дыхание, — вспомнила она. — Что? — Аддамс замерла. — Вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре. Это помогало мне… — Энид намеренно сделала паузу, чувствуя, как когти на её талии впились еще сильнее через ткань, — Когти не хотели прятаться. Эта фраза была издёвкой и поддержкой одновременно. Уэнсдей почти прорычала, но подчинилась: вдох, счёт, выдох. Её грудь чуть коснулась спины Энид, и сама близость оказалась хуже любого сбоя дыхания. Когти втянулись, оставив после себя только колкую пустоту. Ладонь, что держала талию, теперь ощущалась иначе — кожа, тепло, дыхание. Слишком много. — Лучше? — спросила голубоглазая тише, чувствуя как сама начала дышать чаще, а знакомое натяжение внизу живота болезненно ударило. — Нет, — честно выдохнула провидица. Она сжала пальцы чуть сильнее. Чужое тело отзывалось быстрее, чем её разум успевал контролировать. В темноте не нужно было видеть лица, чтобы понимать: Энид чувствует это так же явно, как она сама. Оборотень не отстранилась. Она только шевельнула рукой, но не чтобы остановить. Скорее — чтобы показать: «я знаю, что ты делаешь, и не возражаю». — Ты правда никогда не… — её слова повисли в воздухе, словно вопрос, на который не нужен ответ. — Не было надобности, — сухо бросила Аддамс. Но её пальцы скользнули чуть ниже по животу, предательски выдавая обратное. Энид резко втянула воздух, и это стало точкой невозврата. Теснота, чужие руки, её собственное дыхание, отдающееся эхом в грудной клетке Уэнсдэй — всё это превратилось в слишком сильный фон, чтобы отступить. Кареглазая прижала тело подруги плотнее, её ладонь дрогнула, будто нащупывая правильное движение пальцами. Девушка не знала, что делает. Но она знала, что хочет довести. И в темноте, где даже воздух стал густым, пальцы двинулись дальше, спускаясь вниз по юбке, яростно желая прикоснуться к бедрам. Неловко, неуверенно, но с тем упорством, которое всегда было в её натуре. Энид выдохнула так, что этот звук больше походил на стон. И от этого у Уэнсдей задрожали колени. — Продолжай, — выдохнула Синклер чужим голосом, и в этих словах не было насмешки. Только приглашение. Руки Аддамс дрожали, но уже не от злости. Дрожь шла изнутри, из самого нутра, где бушевало что-то новое, пугающее и невероятно пьянящее. Она чувствовала под пальцами тонкую ткань юбки, а под ней — напряженные мышцы бедра. Чужое, но откликающееся на каждое прикосновение судорогой ожидания. Её пальцы, всё ещё неуверенные и резкие, впились в мягкую ткань юбки, сковывавшую движения Энид. Она чувствовала под тканью напряжение мышц, дрожь, пробегавшую по бедру, и это сводило её с ума. Её собственное дыхание — ровное, выдрессированное годами контроля — снова сорвалось, став прерывистым и чужим. — Ты дрожишь, — прошептала Энид, и её затылок коснулся губ Уэнсдей. Это было непреднамеренно, случайно, но точка соприкосновения внезапно стала раскалённой. — Это не я, — хрипло возразила Уэнсдей, отказываясь признавать тремор в своих пальцах, во всём теле, — Это твоё тело. Оно… гипервозбудимо. Энид тихо рассмеялась, и смех её вибрировал там, где спина касалась груди Уэнсдей. — Врёшь себе. И мне. Это ты. Вся твоя ледяная крепость сейчас трещит по швам, и мне это… — она замялась, подбирая слова, — Безумно нравится. Ладонь Уэнсдей наконец нашла то, что искала — не ткань, а кожу. Край юбки, а под ним — оголённое бедро, бархатистое и невероятно тёплое. Прикосновение было таким острым, что у неё потемнело в глазах. Она застыла, парализованная потоком чужих, но таких ярких ощущений. Каждый нерв в кончиках её пальцев кричал, каждое волокно тела Энид, казалось, пело в унисон. — Продолжай, — прозвучало снова, и на этот раз это был не приказ, а просьба, выдохнутая с таким намеренным усилием, будто Энид сама боролась с желанием развернуться и взять инициативу в свои руки. Это «продолжай» обожгло Уэнсдей сильнее, чем любое пламя. Оно было сдавленным, хриплым и таким искренним, что все её барьеры, все защитные механизмы дали окончательную трещину. Она ненавидела эту уязвимость. Ненавидела то, как её — нет, тело Энид отзывалось на этот шёпот мгновенной дрожью, которую она чувствовала под своими пальцами. Она не «продолжила». Она набросилась. Грубая ткань поддалась с тихим шипением, обнажая ещё больший участок кожи. Уэнсдей не смотрела. Она чувствовала. Кончиками пальцев, которые вдруг обострились до болезненности, она скользнула по трепетной коже внутренней стороны бедра, выше, к источнику тепла и напряжения. Энид резко вдохнула, и её спина выгнулась, ещё сильнее прижавшись к кареглазой. Затылок упёрся в её ключицу, и этот контакт стал точкой замыкания цепи. — Это не я, — выдохнула Уэнсдей, но её голос звучал чуждо даже для неё самой — сдавленно, с хрипотцой желания, которое она никогда в себе не признавала, — Это твоё тело. Оно… оно предатель. Энид издала странный звук, нечто среднее между стоном и смешком. — Перестань… врать, — её слова прервались, когда пальцы Уэнсдей нашли цель — тёплую, влажную плотность, скрытую тонким барьером ткани. Прикосновение было электрическим. Для них обеих, — Это ты. Только ты. И то, что ты… что ты наконец-то это чувствуешь. Уэнсдей замерла. Её рука лежала там, пульсируя в такт бешеному сердцебиению, которое она слышала в ушах. Это был не её ритм. Это был ритм Энид. Но он отзывался в её теле гулом, сметающим всё на своём пути. Она ненавидела это. Ненавидела потерю контроля. Ненавидела эту дикую, животную откровенность. Но сильнее ненависти было жгучее, всепоглощающее любопытство. Её пальцы, всё ещё неуклюжие, дрожащие от непривычки, прошлись по влажной ткани. Она надавила — нежно, вопреки её собственной природе, следуя какому-то древнему, глубоко запрятанному инстинкту. Энид взвыла. Тихо, сдавленно, закусив губу до крови. Её тело затрепетало в руках соседки, словно раненная птица. И это… это было самой прекрасной музыкой из всех, что Уэнсдей когда-либо слышала. Лёд окончательно растаял, уступив место лаве. — Замолчи, — прошипела Аддамс, но в её голосе уже не было злости. Был голод. И он был обращён не к Энид, а к тому, что происходило между ними, к этим новым, ослепительным граням боли и удовольствия, которые она внезапно открыла. И она повторила движение, уже увереннее, сильнее, изучая реакцию так, как изучала бы жертву на своём столе для препарирования. Каждый вздох, каждый спазм, каждый подавленный стон был бесценным опытом, и она жаждала больше. Её другая рука обвила талию Энид, прижимая её к себе так, что между ними не осталось и намёка на пространство. Кисти дрожали от перевозбуждения и от незнакомого чувства липкой влаги на кончиках пальцев. — Я понятия не имела, что твое тело… — Синклер до боли закусывает губу, когда чувствует как палец подруги проходится вдоль складок, намеренно собирая всю скопившуюся влагу, — Настолько, блять, чувствительное…! Провидица раздраженно фыркает, но движения не прекращает. Наоборот, казалось, что руки работали на каком-то рефлексе, самостоятельно обводя нужную чувствительную точку, заставляя соседку дрожать от переполняющих чувств. — Я тоже об этом не знала, — призналась Аддамс, но голос звучал низко и хрипло, что отдаленно напоминало животный рык. Оборотень сильнее вжалась в тело кареглазой, в попытке найти более устойчивое положение. Чужие губы были сжаты тонкой трубочкой, когда до ушей донесся пошлый хлюпающий звук. Она жалобно хныкнула, но от того, что это звучало голосом собственной подруги — стало не по себе. В хорошем смысле. — Как только ты, вернешь нам наши тела, я… — не успев завершить предложение, Энид зажмурила глаза. Уэнсдей нашла ту самую точку, не совсем умело, но достаточно точно скользя по ней влажными пальцами. Тело под её руками взорвалось тихой бурей. Энид вскрикнула, резко запрокинув голову, и её затылок с силой ударился о плечо Уэнсдей. Всё её существо напряглось в одной долгой, бесконечной судороге, пальцы впились в рукав черного худи Уэнсдей. Тихий, прерывистый стон вырывался из её горла, смешиваясь с тяжёлым, учащённым дыханием подруги. Аддамс завороженно смотрела, как её собственное лицо искажается гримасой чистейшего, ничем не сдерживаемого удовольствия. Это было сюрреалистично. Это было отвратительно. Это было прекрасно. Она чувствовала каждую пульсацию, каждое сокращение мышц под своими пальцами, и её собственное тело отвечало на это глухим, тягучим теплом в низу живота. Всё замерло. Дрожь постепенно стихала, переходя в лёгкие, прерывистые подрагивания. Энид обмякла в её объятиях, тяжело дыша, её виски были влажными от пота. И в эту самую секунду, в кармане юбки на бедре Энид, которую она всё ещё держала, раздался настойчивый, оглушительно громкий в тишине кладовки виброзвонок. Легкий, счастливый туман в глазах Энид мгновенно рассеялся, сменившись паникой. Уэнсдей отдернула руку, как обожжённая. Физическая разлука ударила по ним обеим холодом реальности произошедшего. — Это… мой телефон, — прошептала Энид голосом Уэнсдей, всё ещё срывающимся от недавних переживаний. Она с трудом вытащила устройство. Экран светился именем «Агнес». Протянув телефон соседке, девушка ожидала, что Уэнсдей примет звонок — знала, что эта рыжеволосая малолетка будет звонить своему кумиру. Но в ответ получила лишь молчаливый кивок. Закатив глаза, оборотень приняла звонок, поставив его на громкую связь. — Уэнсдей, я знаю, мы сейчас не подруги… — на другом конце телефона был слышен тихий всхлип, — Я их нашла. Нашла Тайлера Галпина и Айзека Найта. Синклер подняла неуверенный взгляд на свою подругу, не зная что говорить. — Я пошла по стопам твоей Вайпер… Еду сейчас в багажнике вместе с очень… — короткое молчание в телефоне оборвалось достаточно слышимым ревом мотора машины, — Мертвым трупом. Взгляд Уэсндей был непоколебим. Не таким, как минуту назад, когда она так нагло прижимала к себе тело своей подруги. — Хоть кто-то занят делом, — произнесла провидица чужим голосом. — Агнес ты спятила? Выбирайся оттуда! — истеричный голос Энид, который принадлежал Уэнсдей, казалось, абсолютно не смутил рыжеволосую. Она в очередной раз всхлипнула. — Нет. Слишком поздно. Скидываю координаты. Кареглазая тут же выхватывает телефон у Синклер, пальцы уверенно скользят по экрану, открывая карту с координатами, полученными от Агнес. — Они едут в Уиллоу-Хилл. Энид неуверенно посмотрела на соседку, сжимая руки в кулаки. Некое раздражение кипело внутри от чувства, что о ней так легко забыли. Не смотря на то, что произошло в голове Уэнсдей уже было совсем другое и от этого было больно. Опять эта рыжая малолетка все испортила. — А как же обмен телами? — выбрав нейтральную, но все еще важную тему, задалась вопросом оборотень, хватаясь рукой за пыльную полку кладовой. — Сначала Агнес и Галпины, — сухо ответила Аддамс, дергая ручку двери кладовой, вываливаясь оттуда и срываясь на бег. Теперь точно было плевать, услышит ли их её собственная мать. Перед глазами была новая, более важная задача на данный момент. А о произошедшем в кладовой она забудет. До момента, пока они не вернут собственные тела. Ведь родными руками повторить это событие — будет куда приятнее.