Без обещаний вернуться

***

      Лес. Не просто сырой, а прогнивший насквозь. Бесконечные, смыкающиеся над головой своды из черных сосен и скрюченных дубов, превращали август в вечные сумерки. Воздух висел тяжелым, затхлым саваном, пропитанным кислым дыханием гниющей листвы, скрытой плесенью и вездесущей угрозой. Каждый шорох в папоротниках, каждый треск сучка — мог быть смертью. Гермиона вела их по карте отчаяния, начертанной дрожащей рукой на грубом пергаменте (никакой магии — ни следа!), ориентируясь на тусклые звезды сквозь плотный полог и на компас, стрелка которого дрожала, будто боялась указать путь. Они двигались только в чернильной тьме, под непроницаемым плащом Темнейшей Темноты. Дни проходили в гнетущем плену под Защитными Чарами Гермионы — многослойным, душным коконом из Протего Тоталам, Забвения и Маскировки, наброшенным на их крошечный лагерь. Палатка, расширенная до размеров кельи, пахла пылью веков, озоновым запахом натянутой магии и едким страхом, въевшимся в ткань.       Гарри был ходячей могилой. Физически он функционировал — ставил чары с мертвой автоматичностью, собирал хворост (который Гермиона потом методично, до жути тихо, обеззвучивала и лишь потом позволяла крошечному, голубоватому огоньку попытаться согреть ледяной воздух), стоял на вахте с остекленевшим взглядом. Но внутри — пустота. Бездонная, леденящая. Он молчал. Говорил только тогда, когда Гермиона буквально вкладывала ему в руки кусок черствого хлеба или сыра, и он жевал механически, не ощущая вкуса. Сон был кошмаром наяву — короткие, прерывистые вспышки забытья, заканчивающиеся вскакиванием в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и диким, невидящим блеском в глазах. Его разум был зациклен на одной, вечно прокручивающейся киноленте ужаса: Дамблдор, падающий в бездну за парапетом; ледяное, безжалостное «Авада Кедавра», сорвавшееся с губ Снейпа; истерический визг Беллатриса, сливающийся с воем ветра. Он привел их туда. Его слепая вера. Его фатальная ошибка. Чувство вины было тяжелее гранитных плит, гнев — направленный внутрь, выжигающий душу. Он чувствовал себя осиротевшим вдвойне, выброшенным из мира. И самое страшное было не в боли, а в этой наступающей пустоте, медленно замещающей все чувства. Он ловил себя на том, что пассивно ждет — ждет, когда Гермиона скажет, что делать. Его собственный ум, всегда выстреливавший решениями в критический момент, молчал. Корабль без руля в океане вечной ночи.       Гермиона стала их машиной для выживания. Ее горе по Дамблдору было глубоким, рваным шрамом на душе, но оно было заковано в броню логики, адреналина и неумолимой необходимости. Каждое ее движение было выверенным до миллиметра, лишенным лишних жестов, экономившим драгоценную энергию. Она картировала их путь с фанатичной точностью астронома — каждый шаг, каждое отклонение фиксировалось на пергаменте, пересекаемом линиями азимута и условными значками опасностей. Каждую ночь — новый, обреченный квадрат на карте бегства. Она вела жестокий учет ресурсов: Вода (очищенная до безвкусия сложнейшими заклинаниями, каждый глоток на счету), еда (жалкие крохи из Норы, дополненные горькими кореньями и скудными лесными ягодами, найденными с риском для жизни), зелья (обезболивающее, которое могло притупить не только боль, но и разум, антисептик, пахнущий смертью, стимулятор, выжимающий последние силы) — все было взвешено, распределено с беспощадной математикой выживания. Она заставляла Гарри есть, физически вкладывая пищу в его онемевшие руки, когда он забывал о существовании собственного тела.       Каждый новый лагерь превращался в неприступную, но душную крепость. Гермиона окружала его коконом усиленных Протего Тоталам, Забвения, делающего место невидимым для постороннего разума, Маскировочных Чар, сливающих палатку с гнилым пнем, и сети сигнальных ловушек, готовых взорваться тихим адом при малейшем касании. Ночью, пока Гарри стоял в оцепенении на вахте, она штудировала древние фолианты по оборонительной магии, привезенные из Хогвартса, ее лицо в свете Люмос было бледной маской концентрации и тихого отчаяния, ища решения еще более мощные, еще более незаметные.       Рассвет. Не свет, а просачивающаяся сквозь хвою серая муть. Он цеплялся за капли росы на паутине, за гнилушки, превращая их в жалкие, мокрые пятна. Под плотным Протего Тоталам, дрожащим от напряжения между стволами, в палатке царил гробовой полумрак. Воздух стоял спертый, густой от запахов влажной парусины, дешевого сыра, пота и непрожитых кошмаров. Лишь крошечное, зачарованное пламя в консервной банке отбрасывало дрожащие, уродливые тени на стены, превращая пространство в логово безумия.       Гарри сидел, съежившись, на краю надувной кровати, колени прижаты к груди так сильно, что дышалось с трудом. Он тупо смотрел на пламя, его очки отражали два крошечных, мертвых огонька. В руках он бессознательно сжимал Пепельное Перо, его слабый жар был единственным напоминанием о связи с внешним миром, который казался теперь сном.       Гермиона напротив сидела на корточках перед ящиком с припасами, служившим столом. На развернутой карте, испещренной линиями и пометками, ее перо нервно выколачивало точку над надписью «Гринготтс», обведенной в тревожный, жирный круг.       — Мы заперты, Гарри, — ее голос прозвучал резко, как удар кнута по тишине, но под резкостью сквозила голая, животная тревога. — Месяц по этим проклятым лесам. Мы как крысы в лабиринте без выхода. Нужна цель. Нужен первый крестраж. Сейчас.       Гарри медленно, с трудом, словно шея заржавела, повернул голову. Его взгляд, мутный и бездонный, нашел ее лицо.       — Первый? — хриплый шепот, больше похожий на стон. — Какой? Самый легкий? Их нет. Все они… за гранью. Все.       — Начнем с того, что знаем, — настаивала она, подтягивая карту ближе. Ее пальцы дрожали. — Медальон Слизерина. Р.А.Б. украл его. В пещере — подделка. Значит, настоящий — у Р.А.Б. Или там, где он его спрятал.       Медальон. Призрак, преследующий их. Дамблдор нашел фальшивку в той кошмарной пещере. Оставил ее Гарри вместе с обрывками догадок о крестражах — последнее напутствие перед концом. Значит, настоящий был украден Р.А.Б.       — Р.А.Б., — Гарри произнес буквы, словно выплевывая яд. Он сжал перо так, что костяшки побелели. — Регулус Блэк. Предатель Пожирателей. Попытался украсть крестраж и… — Гарри замолчал, глядя в пламя, в котором снова мелькнул образ падающего тела, — …и сгнил за это. Наверное.       — Да, — Гермиона кивнула резко. Ее глаза загорелись лихорадочным блеском азарта исследователя, заглушающего страх. — И он дал приказ своему домовому. Кричеру. Помнишь? Регулус заставил Кричера пить то зелье… адское зелье… и принести медальон обратно.       Гарри нахмурился. Шестерни в его застывшем мозгу скрипяще, мучительно сдвинулись с места.       — Кричер… — пробормотал он. — Он принес медальон. Но… куда? В особняк Блэков? На Гриммо? Но мы же… Орден… Мы перерыли все! После Сириуса… каждый камень перевернули. Ничего. Аластор снес бы стены, если бы заподозрил.       — А если… — Гермиона прикусила губу до крови. — А если Кричер его спрятал? Надежно? По приказу Регулуса? Домовые эльфы… они знают тайники, о которых хозяева и не догадываются! Помнишь Добби? Комната Требований! Потайные ходы!       В глазах Гарри мелькнула крошечная, дрожащая искра — не надежды, а азарта охотника, учуявшего след.       — Ты думаешь… он до сих пор там? В доме? Прямо под носом у Ордена?       — Это возможно! — Гермиона говорила быстро, почти задыхаясь. — Кричер служил Блэкам века. Он знает этот дом как свои… ладони. Если Регулус приказал спрятать… — Ее голос сорвался. Энтузиазм разбился о ледяную скалу реальности. — Но дом теперь штаб Ордена. Охраняется вдвойне. И Кричер… после того, как он помог Снейпу с Нарциссой… — Она не договорила. Предательство эльфа все еще горело в их памяти. — …он мог сбежать. Исчезнуть.       Искра в глазах Гарри погасла. Тьма сомкнулась плотнее.       — Кричер не сбежит. Он прикован к этому дому, как призрак. Но нам туда… — горькая усмешка исказила его лицо, — …нам туда путь заказан. Предатели для своих же. Хотя… кто мы теперь?       — Не вариант, — Гермиона стиснула челюсти, гневно отвергая мысль. — Слишком опасно. Для всех. Надо… — ее взгляд упал на перо в руке Гарри, — …надо узнать о Кричере. Через Рона. Может, в Хогвартсе… через Орден… Где он? Жив ли?       — Рон… — Гарри произнес имя с такой тоской и виной, что Гермиона сжала кулаки. — Ему и так ад. Малфой, Снейп, Пожиратели… Теперь еще искать моего проклятого эльфа?       — Выбора нет, Гарри! — Она прошипела, вскакивая, ее тень гигантской, искаженной тварью метнулась по стене палатки. — Медальон — ключ! Или… — ее взгляд стал острым, почти жестоким, — …ты можешь позвать его? Магия призыва хозяина… он не сможет сопротивляться. Даже через расстояние.       Гарри вздрогнул, как от удара током. Идея была кощунственной и… возможной.       — Да. Возможно.       — Иначе… Гринготтс. За кубком Хаффлпаффа. Прямо в пасть.       — Гринготтс? — Гарри выдохнул с таким леденящим ужасом, что пламя в банке едва не погасло. — Это… чистое безумие, Гермиона! Драконы, чьи когти режут камень? Проклятия, выжигающие душу? Клятвопреступные заклятия, разрывающие разум? И Беллатриса… — его голос сорвался, — …она будет сторожить свой сейф как… как сумасшедшая фурия! Даже Дамблдор… — имя прозвучало как стон, — …даже он не сунулся бы туда без армии!       — Я знаю! — Она почти крикнула, срываясь, схватившись за виски. — Я читала! «Защита Гринготтса: Проклятия Ловушки Смерти, стирающие не только тело, но и память о тебе; Заклятия Забвения, вплетенные в сам воздух; Огненные Саламандры, чье прикосновение испепеляет; Украинские Погребальные Драконы, чувствующие магию за милю…» — Она задыхалась, цитируя по памяти, лицо ее было искажено страхом и отчаянием. — Без плана… без чуда… это гибель. Абсолютная. Последний шаг отчаяния.       Тишина, тяжелая и звенящая, как предсмертный хрип, снова заполнила палатку. Давление невозможного выбора сдавило горло. Пламя в банке коптило, отбрасывая уродливые, пляшущие тени демонов на стены их временной могилы. Гарри закрыл глаза, уткнувшись лицом в колени. Усталость, глубже океана, накатывала черной волной.       — Что же тогда? — его шепот был едва слышен, полным краха. — Медальон — за семью печатями. Кубок — в аду. Кольцо и дневник — прах. Змея… — он не договорил. Нагайна была тенью Темного Лорда. — Диадема? Дамблдор думал… Хогвартс. Комната Требований. В куче хлама.       Гермиона опустила голову.       — Комната Требований… — повторила она без надежды. — Да. Возможно. Гора вещей… века. Он считал ее своей тайной. Мог спрятать. Но Хогвартс теперь… — она сглотнула комок страха, — …цитадель Снейпа. Пожиратели в каждом углу. Рон там… один. Даже если… если попросить его… или Малфоя… — имя прозвучало как плевок, — …это подписать им смертный приговор. И нас выдаст.       — Значит, все концы — в воду, — мертвым голосом констатировал Гарри. Он поднял голову. Его глаза, пустые озера скорби, встретились с ее взглядом. — Темные переулки. Все. Кроты в подземной тьме.       Гермиона впилась взглядом в карту. Ее взгляд скользнул мимо Лондона, мимо зловещего значка Гринготтса, мимо Хогвартса-крепости… и зацепился за крошечную, почти невидимую точку среди холмов. Она коснулась ее кончиком пера, дрожащим от напряжения.       — Есть… еще одно место, Гарри, — сказала она тихо, но с внезапной, хрупкой твердостью, пробивающей отчаяние. — Годрикова Впадина. Дом твоего деда. Там ты родился. Там… они умерли. — Она увидела, как вся кровь отхлынула от его лица, как он содрогнулся всем телом, но не отступила. — Это начало. Его начала. И твоего пути. Возможно… — она сделала паузу, в ее голосе зазвучала безумная, отчаянная надежда, — …возможно, он оставил там что-то… до величия. До крестражей. Записи. Карту. Ключ… к его прошлому, который Дамблдор искал не там. Мы искали монстра… а не ребенка, который им стал.       Гарри долго, мучительно смотрел на маленькую точку. Боль от воспоминания о крике матери, о зеленой вспышке, смешалась с невыносимой горечью по Дамблдору и первобытным ужасом перед Волан-де-Мортом. Но сквозь эту тьму, как луч в подземелье, пробилась тонкая, колючая нить направления. Точка отсчета. Назад. К корням зла.       — Там может быть западня, — прошептал он, голос хриплый от сдерживаемых эмоций. — Они знают… что это место для меня…       — Знают, — согласилась Гермиона. — Но… возможно, не ждут, что мы пойдем туда первыми. Ищут нас в лесах. И… — она наклонилась ближе, ее шепот стал ледяным ветерком, — …это не Гринготтс. Не Хогвартс. Не охраняемый дом. Риск… но это риск, который мы можем принять. С чарами. С осторожностью. С… — она не договорила, но в ее глазах читалось — с последней надеждой.       Гарри перевел взгляд с карты на Гермиону. В ее глазах, красных от бессонницы, но не сломленных, он увидел не только страх, но и ту знакомую, несгибаемую сталь, что вела их сквозь Тайную Комнату, сквозь Тьму. Он глубоко, с хрипом вдохнул, ощущая, как ледяная влага леса смешивается с запахом страха в его легких. Путь был туманен, смертельно опасен, почти безнадежен. Но стоять на месте значило сгнить заживо в этом зеленом аду.       — Ладно, — он сказал тихо, но с внезапной, хрупкой твердостью, как человек, делающий последний шаг над пропастью. Его рука сжала Пепельное Перо так, что оно обожгло ладонь. — Сначала… Кричер. Потом… Годрикова Впадина. Идем к началу. Найдем… конец.       Он не добавил «или наш собственный». Эти слова висели в спертом воздухе палатки, тяжелые и неумолимые, как камень на могиле родителей. Гермиона резко кивнула, свертывая карту с лихорадочной поспешностью. На несколько часов у них появилась призрачная, окровавленная цель. Она собрала вещи молча, движения резкие, экономные. Гарри погасил чарующий огонек — последний источник света — жестом, полным окончательности. Палатка погрузилась в серый, предсмертный мрак рассвета. Они вышли наружу, в холодное, враждебное дыхание леса, готовые к новому переходу — навстречу призракам, которые ждали их в начале всего.

***

      Холодный, серый свет следующего утра не принес облегчения. Он лишь подчеркнул унылость их лагеря под мокрыми, плакучими соснами и глубокие, как раны, тени под глазами Гарри. Гермиона, зарывшись в фолиант о древних связывающих заклятиях, вздрогнула всем телом, когда Гарри внезапно заговорил. Его голос был хриплым, как скрип несмазанных ворот, но в нем звучала неожиданная, стальная твердость.       — Зацепка — Кричер, — заявил он. Его зеленые глаза, хотя и запавшие в темные впадины, горели странным, сосредоточенным огнем, словно угольки в пепле. Он поднял руку, где когда-то блестели часы Сириуса. Теперь там был лишь бледный след от ремешка. — Я — его хозяин, Гермиона. Наследник Сириуса. Официально. По крови и по праву. Дом Блэков и все, что к нему прилагается, включая этого скрюченного, ненавидящего меня эльфа… но обязанного повиноваться.       Он встал. Его движения были резкими, порывистыми, полными внезапной, почти лихорадочной энергии, разительно контрастирующей с мертвой апатией прошлых дней. Земля под ногами казалась зыбкой.       — Если медальон Регулус приказал спрятать Кричеру, то Кричер знает, где он. И мы не полезем в пасть льву, в логово Ордена. Мы выдернем его сюда. К нам. Силой.       Гермиона уставилась на него, ее ум лихорадочно просеивал знания. Книга выпала у нее из рук.       — Но… но он может просто щелкнуть обратно! Или предупредить… Волан-де-Морта! Или Орден! Он ненавидит нас, Гарри! Он предал нас Снейпу!       — Не сможет, — Гарри уже рылся в своей сумке, вытаскивая кусок мела, оставшийся от школьных времен. Его пальцы сжимали его так, что он крошился. — Если мы сделаем это идеально. Ты читала про круги призыва и удержания? Про ритуалы, связывающие духов, демонов или существ, вызванных по праву крови или владения? Наследников темных домов?       — Читала, но… — Гермиона вскочила, понимание, смешанное с ужасом, осветило ее лицо. — Гарри, это архаичная, опаснейшая магия! Одно неверное движение, один криво начертанный символ… или недостаток воли… и он сожрет нас! Или сбежит! Или притащит сюда кого-то еще!       — А у нас есть чертов выбор?! — Гарри обернулся резко. Его взгляд был острым, почти безумным, сверлящим. — Сидеть тут и гнить, пока нас не выследят гончие Снейпа? Или рискнуть всем? Я знаю его имя. Знаю, что он моя собственность. Я могу его позвать. А ты… — его голос снизился, стал почти шепотом, но полным силы, — …ты можешь построить стальную клетку, из которой не сбежит даже тень. Ты же лучшая. Всегда была.       Его вера в нее, прозвучавшая сквозь его собственную бездну отчаяния, подействовала как электрический разряд. Гермиона встряхнулась, словно сбрасывая оцепенение. Сомнения были отброшены.       — Ладно. Да. Магический круг. На крови хозяина для силы призыва и непреложности приказа. На серебре для чистоты намерения… иллюзорной, но требующейся… У нас есть серебряный нож? Для зелий? И на обсидиане или черном камне для удержания, поглощения попыток телепортации… — Она лихорадочно зарылась в свою сумочку. Руки ее дрожали, но движения оставались точными. — Вот! Обсидиановый осколок! Для настоек! Сгодится! И соль… морская, грубая — для очерчивания неприступных границ! Быстрее, Гарри, пока страх не парализовал меня!       Работа забурлила. Гарри, движимый адреналином и отчаянием, расчистил голыми руками небольшой участок земли под защитным куполом чар, срывая мох и шишки. Гермиона, присев на корточки, дрожащими, но невероятно точными руками, начала очерчивать мелом сложнейший, концентрический круг. Линии вибрировали от концентрации. Внутри она выводила древние, угловатые руны Огдоада — символы связывания, запрета на перемещение, подавления воли. Каждый символ дышал угрозой. В ключевых точках она втирала щепотку грубой соли, которая шипела, соприкасаясь с магией земли. В самый центр круга она положила холодный, гладкий, как лед, осколок обсидиана. Он впитывал слабый свет, как крошечная черная дыра.       — Теперь твоя кровь, Гарри, — приказала она, протягивая ему маленький, отполированный временем серебряный кинжал. Ее голос был низким, напряженным. — Три капли. На руну призыва. — Она указала на центральный, ключевой символ у самого края круга.       Гарри, не колеблясь ни секунды, провел острием по подушечке большого пальца. Ярко-алая кровь выступила рубиновыми бусинами. Он сжал палец и позволил трем тяжелым, алым каплям упасть прямо на начертанный мелом знак. Кровь впиталась в мел и землю мгновенно. Руна слабо вспыхнула тускло-багровым светом, запульсировала, как живая.       — Хорошо, — прошептала Гермиона, бледная как смерть. Она отступила за пределы круга, подняв свою палочку. Острие ее было направлено точно в центр круга. — Теперь… зови его. Четко. По имени. По праву хозяина. Со всей силой твоей воли.       Гарри сделал шаг к самому краю круга, почти касаясь невидимой границы. Он глубоко вдохнул, ощущая странную, тягучую связь — связь крови, проклятого наследства и неумолимого долга. Он чувствовал пульсацию круга под ногами, магию, натянутую как тетива лука, ждущую выстрела. Воздух загустел, запахло озоном и железом.       — КРИЧЕР! — Его голос громыхнул под сводами деревьев, разрывая утреннюю тишину, как гром. — Домовой эльф дома Блэков! Твой хозяин, Гарри Джеймс Поттер, наследник Сириуса Блэка, ПРИКАЗЫВАЕТ тебе явиться! НЕМЕДЛЕННО! ЯВЬСЯ КО МНЕ, КРИЧЕР, СИЛОЙ КРОВИ И ПРАВА!       Воздух внутри магического круга содрогнулся. Не просто заколебался — задрожал, как от удара гигантского молота. Запахло жженым озоном, пылью веков и горькой полынью. И с оглушительным, отвратительным ХЛОПКОМ, похожим на лопнувшую барабанную перепонку, в центре круга, над черным обсидианом, материализовалось существо.       Кричер выглядел еще более уродливым и злобным, чем в самых мрачных воспоминаниях Гарри. Его пергаментная кожа была покрыта грязью и складками, похожими на кору мертвого дерева. Огромные, кроваво-красные глаза, выпученные до предела, бешено завращались, пытаясь осознать кошмар происходящего. На нем висели грязные, истлевшие тряпки, напоминающие саван. Увидев Гарри и Гермиону за пределами круга, его тонкие, синюшные губы растянулись в оскал чистой, немой ненависти. Звук, вышедший из его горла, был не шипением, а предсмертным хрипом ящерицы.       — Грязнокровка! — захрипел он, слюна брызнула из уголков рта. Он рванулся вперед, скрюченные когти протянулись не к Гермионе, а к самому Гарри, к кругу, к меловой линии, словно пытаясь разорвать ее. — Подлый выродок хозяина! Кричер ненавидит! Ненавидит до смерти! Кричер…       Он врезался в невидимую стену. Воздух над линией мела, соли и крови ВСПЫХНУЛ ослепительно-золотым пламенем. Послышался резкий, шипящий звук, как от раскаленного железа, опущенного в воду. Кричер отшвырнуло назад с пронзительным, животным визгом боли. Он упал плашмя в центре круга, его тощие, костлявые ноги судорожно дергались. От места удара на его руке шел легкий дымок.       — Нет! Нет! Проклятый круг! Нечистая кровь! — он завыл, катаясь по земле, отчаянно царапая когтистыми пальцами меловые линии. Но там, где он касался, соль и кровь вспыхивали крошечными огоньками, обжигая его, а руны Огдоада засветились угрожающим кроваво-красным светом. Он отчаянно щелкнул длинными пальцами — ничего. Абсолютно ничего. Его магия домового эльфа, обычно мгновенная и всесильная, наткнулась на непреодолимый барьер древнего ритуала. Он был в ловушке.       — Держит! — выдохнула Гермиона, облегчение мелькнуло на ее лице лишь на миг, прежде чем смениться новым напряжением. Она крепче сжала палочку, прицеливаясь в визжащего эльфа. — Круг держит его! Магия не работает!       — Кричер… служит… ублюдку хозяина? — Эльф с трудом поднялся на колени, его огромные глаза, полные слез ярости, паники и глубочайшего унижения, уставились на Гарри. — Нет! Кричер — свободный эльф! Служит только великому дому Блэк! Он силен! Он растерзает! Он…       — Заткнись, Кричер, — отрезал Гарри. Его голос был холоден, как лезвие. Он стоял за пределами круга, господствуя над пленником. Горечь от использования наследия Сириуса, отвращение к самому существу и ледяная, неумолимая решимость смешались в нем. — Ты служишь мне. Потому что я — твой законный хозяин. По праву крови и магии. И ты останешься в этом круге, задыхаясь от своей ненависти, пока не скажешь мне то, что я хочу знать. До последнего слова.       Кричер затрясся мелкой дрожью, его дыхание стало хриплым, прерывистым. Он понял. Окончательно. Его взгляд метнулся к Гермионе, и в нем вспыхнула новая волна такой первобытной ненависти, что Гермиона невольно отшатнулась.       — Грязнокровка сделала! — заскрежетал он. — Проклятая воровка! Разрушительница! Уничтожила дом великих Блэков! Кричер вырвет ей глотку! Вырвет!       — Где медальон, Кричер? — Гарри сделал шаг ближе, его голос обрел стальную тяжесть. — Медальон Салазара Слизерина. Тот, что дал тебе Регулус. Тот, что ты принес из пещеры. Где ты его спрятал?       Имя Регулуса подействовало на эльфа как удар обухом по голове. Он замер. Его кровавые глаза округлились до невероятных размеров, наполнившись внезапным, диким ужасом и… чем-то еще. Скорбью. Старой, незаживающей болью. Голос его сломался, стал тонким, жалобным, потерянным.       — Ма… маленький хозяин Регулус? — проскрипел он, и в голосе его внезапно появилась детская беспомощность. — Хороший… добрый хозяин… Но он ушел… оставил Кричера… пошел на смерть… из-за… из-за плохого медальона… Из-за злого знака…       — Да, из-за медальона, — неумолимо настаивал Гарри, не позволяя ни капли жалости просочиться в голос. Он чувствовал, как магия круга, питаемая его кровью и волей, сжимается вокруг эльфа, выдавливая правду. — Медальона, который он приказал тебе принести и спрятать. Где он, Кричер? Скажи мне! Я — ТВОЙ ХОЗЯИН, ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ!       Кричер сжался в крошечный, дрожащий комок. Его голова заходила из стороны в сторону с жуткой, механической быстротой.       — Нельзя… нельзя говорить… — забормотал он, царапая когтями свою лысую, покрытую шрамами голову. — Хозяин Регулус приказал… спрятать… никому не говорить… хранить… пока не сможет вернуться и уничтожить зло… но он не вернулся… Он завыл снова, тот самый тонкий, раздирающий душу вой, который Гарри слышал в доме на Гриммо. — Кричер хранил! Хранил так хорошо! Никому не сказал! Ни ублюдку хозяину Сириусу! Ни грязной воровке! Ни злому волшебнику с холодными глазами! Кричер хранил ТАЙНУ!       — ГДЕ?! — взревел Гарри. Его терпение лопнуло. Ярость, вина, отчаяние вырвались наружу. Он почти почувствовал, как магическая петля ритуала затягивается на горле эльфа. — ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ, КРИЧЕР! СИЛОЙ КРОВИ И ПРАВА! СКАЖИ МНЕ, ГДЕ МЕДАЛЬОН! СЕЙЧАС ЖЕ!       Эльф вздрогнул всем телом, как от удара плетью. Его воля, и без того искореженная столетиями рабства и слепым послушанием приказам, дрогнула и рухнула перед непреложной силой приказа законного хозяина. Его огромные, залитые слезами ярости и муки глаза поднялись на Гарри. В них читалась вековая ненависть, слепая, фанатичная преданность призраку Регулуса и животный ужас перед наказанием за предательство его последней тайны. Его рот открылся. Синие губы задрожали. Воздух в круге сгустился до железа, звеня от напряжения. Тишина стала глухой, давящей. Гермиона замерла, не дыша, палочка ее была направлена в самое сердце эльфа. Гарри впился в него взглядом, выжимая ответ. Судьба всех их висела на острие когтя Кричера.       И рот эльфа шевельнулся. Из него вырвался не звук, а стон, полный такой древней, нечеловеческой агонии, что кровь застыла в жилах. Потом… хриплый, надломленный шепот:       — В… в склепе…