Глава 10
13 сентября 2025 г., 00:37
***
Февраль в Хогвартсе был не месяцем, а открытой раной на лице года. Воздух в замке не просто пропитался ледяной сыростью — он кристаллизовался, превращая каждый вдох в лезвие, впивающееся в легкие. Камни стен больше не просто впитывали отчаяние — они сочились им, покрываясь инеем слез и холодным потом страха, источая запах гниющей надежды и старой крови. Патрули Пожирателей смерти, их черные мантии сливающиеся с тенями, двигались не шагами, а скользили, как ядовитые змеи. Их новые союзники из Министерства — существа с лицами, словно вырубленными топором из мерзлого дерева, с глазами-щелками, лишенными всякого человеческого тепла, — дышали облачками пара, которые тут же замерзали в воздухе ледяной пылью. Они были не просто тенью или тюрьмой; они были живым удушьем, обволакивающим замок, с каждым часом сжимая кольцо туже. Кэрроу, чья ярость после январского провала гноилась, как незаживающий нарыв, вымещал ее с садистской изобретательностью. «Дисциплинарные отряды» из слизеринцев, их лица ожесточенные масками жестокости, больше не просто доносили — они наслаждались палачеством. Ту Пуффендуйку, что заподозрили в хранении карикатуры Джинни Уизли (где Кэрроу был изображен гоблином с соплями, стекающими в бездонный рот), приволокли в Большой зал. Под хохот «дисциплинаров» и пронзительный, леденящий душу визг самого Кэрроу, наслаждавшегося «Круциатусом», ее заставили грызть замерзший каменный пол голыми, уже окровавленными руками. Вода для мытья была не просто ледяной — в ней плавали острые осколки льда, резавшие кожу. Гриффиндорцев кормили не черствым хлебом и похлебкой, а плесневелыми корками и жижей из гнилых овощей, подаваемой в промерзлых мисках. Карцеры в подземельях были переполнены; по ночам оттуда доносился не стон, а предсмертный хрип, смешивавшийся со скрежетом крыс и капаньем ледяной воды со сводов. Драко Малфой скользил по коридорам как привидение, за которым тянется шлейф мороза. Его лицо, всегда бледное, теперь казалось мертвенно-синюшным, высеченным из глыбы полярного льда. Лишь в глубине запавших серых глаз, если бы кто-то осмелился заглянуть (а никто не осмеливался), можно было уловить не тлеющий уголек, а панический блеск загнанного зверя. Каждый его шаг отдавался эхом в гробовой тишине патрулируемых коридоров, каждое слово было взведенной ловушкой, готовой захлопнуться на его же горле. Подозрения висели в воздухе плотнее смога. Яксли, его свиные глазки буравили Драко, слишком долго задержался на искусственном шраме. Драко ответил взглядом, холодным как космическая пустота, и шипящим напоминанием о верности Малфоев. Голос не дрогнул, но внутри все органы сморщились от ужаса, будто тронутые некрозом. Информацию Панси он передавал теперь не шепотом, а микрожестами — движение века, едва заметный наклон головы. Каждое такое действие было игрой в русскую рулетку. Панси Паркинсон была не просто тенью — она была живым инструментом конспирации, отточенным до бритвенной остроты. Ее сеть работала с тикающей точностью часового механизма в гробу. Вести передавались через код из кашля в ледяной душевой, через невидимые чернила, проявляющиеся от дыхания, на страницах разрешенных учебников, через ритм постукивания зубов от холода по трубам. Она вытянула информацию о внедрении Пожирателей в банды «дисциплинаров» как паук яд из жертвы. Узнала о новых детекторах, чувствительных к магии определенных защитных заклинаний — смертельный приговор для сопротивления. Ее лицо было ледяной скульптурой презрения, когда она направляла слизеринских гончих на мелкую добычу — опоздавшего на минуту первокурсника, нечищеные ботинки. Но в кромешной тьме своей кровати, когда замок выл от ветра как раненый зверь, она глодала собственные кулаки, пытаясь заглушить воспоминание о сведенном с ума голодом крике бывшей подруги из Пуффендую, доносящемся из глубин. Блейз Забини вел свою войну в гробовой тишине. Его саботаж стал невидимой чумой. Новые детекторы, гордость Кэрроу, превратились в орудие хаоса. Они взрывались истерическими сиренами при приближении самого Снейпа, при виде пыльного бюста волшебника в нише, при малейшем флуктуации магического фона от старых стен. Это сеяло не панику, а параноидальную ярость среди Пожирателей, заставляя их подозревать друг друга. Двери не просто захлопывались — они примораживались магическим льдом, обрекая запертых внутри «дисциплинаров» на многочасовую агонию в промерзших каменных мешках. Его усовершенствованные осколки-сигнализаторы не просто леденели — они впивались холодом в кожу, как укус полярной гадюки, при приближении сильной темной магии. В запретной секции библиотеки, похожей на склеп с конфискованными знаниями, он, закутанный в плащ поверх плаща, часами вычерчивал схемы банка Гринготтс. Свитки пергамента покрывались инеем под его пальцами. Предчувствие надвигающейся катастрофы гнало его, как бич. Рон Уизли выглядел не постаревшим — он выглядел высушенным. Лицо — желтая пергаментная маска с лихорадочно горящими угольками глаз. Он был командиром армии теней в Комнате Требований, ныне похожей на бункер после артобстрела. Карты на стенах, нацарапанные углем, напоминали планы осажденной крепости, обреченной на падение. Невилл, каждое движение которого отзывалось глухой болью в изуродованном теле, учил детей не защите — выживанию: как притвориться мертвым, как спрятать крохотное зелье под языком, как укусить за горло, если схватят. Джинни, ее карикатуры (Яксли в виде троллихи, пожирающей собственных соплеменников) появлялись теперь не на стенах, а выступали кровавой росой на промерзших стеклах, выжигались на дереве скамей. Фред и Джордж, их юмор превратившийся в цианид, создавали не пакости — оружие возмездия: носочки, сжимающиеся как удав, перья, выстреливающие иглы с усыпляющим ядом в лицо поднявшему. Хрупкое доверие между гриффиндорцами и слизеринцами было не корнями в мерзлой земле, а тончайшей паутиной, протянутой над пропастью. Встречи в Комнате Требований проходили в гнетущем молчании, нарушаемом лишь скрежетом зубов от холода. Информация от Панси принималась мгновением зрительного контакта, быстрее, чем моргнет глаз. Сообщение о диверсии Блейза встречалось не словом, а едва заметным выдохом: «Работает». Зелья от Драко передавались через мертвые дропы — треснутые вазы, полые камни в стене. Они не были сообщниками. Они были соузниками в гигантском ледяном склепе. Профессор Северус Снейп, директор-призрак, был самой неуловимой тенью. Его черные глаза, казалось, видели не просто страх и жестокость — они видели саму душу замка, корчащуюся в агонии. Его редкие вмешательства были как удары скальпеля — точные, объяснимые «интересами Тёмного Лорда», но несущие странное, невыносимое облегчение. Когда Кэрроу, его дыхание клубилось ядовитым паром, навел палочку на группу гриффиндорских третьекурсников, собираясь наложить «Империус» для братоубийственной потехи, Снейп возник из самой стены, как воплощение мрака. — Амикус, — его голос был шелестом змеи по ледяной крошке. — Твой рвение столь же впечатляюще, сколь и глупо. Бесполезное мясо не интересует Тёмного Лорда. Искалеченные рабы годятся лишь на корм гиенам. Порядок. Работоспособность. Или ты предпочитаешь объяснять Ему лично, почему его будущая армия редеет из-за твоих… игр? Кэрроу зарычал, зверем, и плюнул не в ноги, а в лицо ближайшему ребенку, оставив на щеке гнойный ожог. Снейп удалился, не оглянувшись, но его появление было не сигналом — ледяным предупреждением, висшим в воздухе тяжелее свинца. Драко, ловя его взгляд, чувствовал не мурашки, а ощущение вскрытия — будто те холодные глаза видят каждый его тайный шаг, каждый страх, и лишь выжидают. Февраль умирал, но не уступал место весне — он гнил, отравляя все вокруг. Слухи о недовольстве Волан-де-Морта висели не тяжелым свинцом, а ядовитым туманом. Шептали, что Он потребует жертв. Что Он придет смотреть. Что Он придет отбирать. Этот страх вмерзал в стены, кристаллизовался на витражах, делал каждый звук — скрип половицы, шелест страницы — предсмертным хрипом. Замок был не просто осажденной крепостью. Он был ледяным саркофагом, а его обитатели — заживо погребенными. Игра на предательство велась не на краю пропасти, а на тонком, трескающемся льду над бездонной чернотой. Цена ошибки была уже не смертью — вечным холодом небытия, растворением без следа. Они держались. Костями. Нервами. Последними каплями замерзающей в жилах воли. Ради призрака надежды где-то за стенами этого ледяного ада. Но февральский холод в Хогвартсе был не предвестником. Он был первым дыханием самой Смерти.***
Кабинет директора Хогвартса дышал не холодом, а вымораживающей пустотой. Даже пылающий в камине огонь казался иллюзией — он не давал тепла, лишь отбрасывал нервные, прыгающие тени, которые ползали по стенам, как пауки, цепляясь за портреты предшественников. Одни спали мертвецким сном, другие нарочито отвернулись в рамах, словно отворачивались от палача. Северус Снейп стоял у высокого окна, спиной к двери, неподвижный, как изваяние ночи, созерцая густую, удушливую февральскую мглу, пожиравшую замок. Его длинные, бледные, почти трупные пальцы были сплетены за спиной так крепко, что костяшки побелели. — Войдите, Малфой, — его голос, холодный, резкий и лишенный всякой интонации, как удар стального прута по надгробию, раздался в тишине ровно в тот миг, когда Драко собрался коснуться двери. Не было даже щелчка замка — тяжелая дверь бесшумно отъехала в стену, словно вход в склеп. Драко вошел, втягивая воздух мелкими, контролируемыми глотками. Он замер посредине пыльного, некогда роскошного ковра, чувствуя, как ледяная сырость кабинета въедается в кости, проникая сквозь мантию глубже любого мороза. В воздухе витал знакомый, но теперь удушающий горьковатый аромат консервированных трав, смешанный с едким запахом праха и чем-то острым, металлическим — запахом крови или предчувствия беды. Снейп медленно, со скрипом неживого механизма, обернулся. Его черные глаза, непроницаемые и глубокие, как колодцы в заброшенном склепе, устремились на Драко. В них не было привычной презрительности. Была оценка. Хищная, безжалостная оценка волка, решающего, стоит ли загрызть ягненка сейчас или подождать. — Февраль, — произнес Снейп, растягивая слово, будто выдавливая яд из паука. — Месяц… тления. Даже для Хогвартса, пропитанного веками хаоса. — Он сделал пару бесшумных, скользящих шагов вперед, его черные одежды не шелохнулись, как погребальный саван. — Положение в школе вызывает… нарекания. На самом верху. Драко не дрогнул внешне, но внутри все сжалось в ледяной ком. Он чувствовал тяжесть этого взгляда, сканирующего каждую микротрещину в его ледяной маске, каждую тень мысли. — Профессор Снейп? — спросил он, вкладывая в голос ровно столько почтительного недоумения, сколько требовал этикет выживания. — Положение… стабильно под вашим контролем. Патрули неусыпны. Дисциплинарные отряды… действенны. — Он тщательно отмерял каждое слово, как дозу яда, избегая оценок, прячась за факты. — Действенны, — повторил Снейп, и в его голосе прозвучала тонкая, как паутина, пропитанная ядом, ирония. Он медленно прошелся вдоль стола, покрытого густым саваном пыли — немой свидетель отсутствия Фоукса. Его пальцы, похожие на бледных пауков, скользнули по спинке резного кресла, оставляя следы на вековой пыли. — Да. Чрезмерно действенны, порой. Кэрроу жаждет… доказательств. Его рвение… слепо и тупо. Оно сеет не порядок, а хаос. И хаос этот… — Снейп резко остановился прямо напротив Драко, замерши в сантиметре от него, — питает тлеющие угли сопротивления. Как гниль питает грибы. Сердце Драко провалилось куда-то в ледяную бездну. Он не смотрел вниз, но знал — ногти впились в ладони до крови под мантией. — Сопротивление, сэр? — Голос его звучал неестественно ровно, как у автомата. — Гриффиндорские сорванцы? Они разбиты. Запуганы. Невилл Лонгботтом едва волочит ноги после… — Лонгботтом, — перебил Снейп мягко, но с такой ледяной силой, что Драко ощутил физический удар. — Да. Урок… преподанный. Но не окончательный. Карикатуры возникают, как поганки после дождя. Мелкие пакости происходят с дьявольской регулярностью. Оборудование… выходит из строя самым загадочным и неудобным образом. — Он наклонил голову, его черные волосы упали на лицо, как занавес перед казнью. — Словно по замку бродит не призрак, а тень. Знающая. Осторожная. Убийственно… осведомленная. Драко почувствовал, как холодный пот струится по позвоночнику. Он знает. Он знает все. Мысль билась в панике, как муха в паутине. Знает про меня, про Панси, про Блейза. Почему не выдал? Почему?! — Осведомленность, — продолжил Снейп, словно слыша этот немой крик, — валюта высшей пробы. И смертельно опасная. Особенно когда она… просачивается в чужие руки. — Он медленно, театрально отодвинул стопку пергаментов. Под ней лежал смятый, заляпанный грязью листок. Драко мельком узнал едкие линии — карикатура Джинни на Яксли. Снейп небрежно прикрыл его ладонью, как гробовой крышкой. — Тёмный Лорд не терпит течей. Не терпит сомнений. Его гнев… всепоглощающ. Он сжигает виновных дотла. И всех, кто просто… стоял слишком близко к огню. На кого упал взгляд. Предупреждение повисло в воздухе, густое и неоспоримое, как запах трупа. Снейп не обвинял. Он констатировал приговор. Страшный и окончательный. — Я… я верен Тёмному Лорду, профессор, — выдавил Драко, вкладывая в слова всю искренность смертельного ужаса за себя, за мать. — Моя семья… его собственность. Снейп медленно, как маятник, кивнул. — Верность… понятие эфемерное, Малфой. Особенно в эпоху топоров. — Он снова повернулся к окну, спиной к Драко, растворяясь в мраке. — Иногда… чтобы служить истинным интересам Тёмного Лорда, требуется… змеиная гибкость. Умение видеть не только шаг, но и всю доску. А не только фигуры под копытом. — Пауза растянулась, наполняясь ледяным звоном. — И умение… не замечать того, что заметить… невыгодно для высшей стратегии. Пока это служит конечной цели. Драко замер, кровь стучала в висках. Это был намек? Признание в соучастии? Или изощренная ловушка, проверка на слабину? — Я… не могу постичь вашу мысль, сэр. — Не требуется постигать, Малфой, — отрезал Снейп, не оборачиваясь, голос стальным лезвием. — Требуется… исполнять. Ваш личный долг. Возложенный лично Им. Быть его глазами и ушами. — Он подчеркнул последние слова, вкладывая в них двойной смысл. — Со всей… присущей вам… змеиной проницательностью. И крысиной осторожностью. — Наконец, Снейп обернулся. Его лицо было непроницаемой маской из мертвого воска. — Самодеятельность, неосторожные движения, попытки… разглядеть узор на ковре, когда нужно смотреть под ноги — фатальны. Особенно для тех, чьи мозги заточены под топор. Как у Кэрроу. Или Яксли. Они… не церемонятся с подозрениями. Драко кивнул, почти не двигая головой. Послание было кристально ясным: Делай свое грязное дело тихо. Я вижу сквозь тебя. Я позволяю этому быть, пока это служит моим неизвестным целям. Но если ты оступишься, если эти тупые мясники учуют твой страх — я не протяну руку. Я сам на тонком льду. — Я живу этими рисками, профессор, — тихо, но четко сказал Драко. — И осознаю… хрупкость конструкции. — Хрупкость, — эхом отозвался Снейп, и в уголке его тонких губ дернулась тень чего-то, что могло бы быть усмешкой утопленника. — Да. Именно. Наша взаимная… хрупкость положения. — Он снова впился взглядом в Драко, и в этот миг в его черных глазах, казалось, мелькнуло нечто — не тепло, а холодное отражение понимания в бездне? Или просто расчет паука, плетущего паутину? — Пусть это знание ведет ваши шаги, Малфой. Каждый. Каждое дыхание. И помните, что на этой доске… играют не за оценки. Ставки — жизни. Теперь исчезните. Драко не ждал повторения. Он кивнул, резко развернулся и вышел, сдерживая бег. Дверь кабинета закрылась за ним с глухим, окончательным стуком, похожим на захлопывающуюся крышку гроба. Он прислонился к ледяной стене коридора, закрыв глаза, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. В ушах звенела тишина после бури. Снейп знал. Не просто знал — он приоткрыл завесу, показал, что знает, и при этом… не уничтожил. Не осудил. Не предал Пожирателям. Он лишь обнажил лезвие гильотины над его головой и намекнул на бездонную пропасть игры, в которой Драко был лишь пешкой на чужой шахматной доске. Наша взаимная хрупкость положения. Слова Снейпа звучали в его черепе похоронным звоном. Что это значило? Что директор тоже ведет двойную игру, еще более опасную и темную? Или это был лишь изощренный способ держать его в ежовых рукавицах страха? Неважно. Важно было одно: щель, сквозь которую они действовали, была тоньше лезвия бритвы. И любой шелест, любой неверный жест — его, Панси, Блейза — мог обрушить всю хрупкую конструкцию, похоронив их под обломками и обнажив шаткую защиту молчания Северуса Снейпа. Драко оттолкнулся от стены, чувствуя, как вес двойной жизни вдавливает его в каменный пол. Он был не просто шпионом. Не просто предателем для своих. Он был пешкой в игре, правила которой были написаны кровью на невидимом пергаменте, а ставки превышали его способность к пониманию. И единственным его иллюзорным щитом было ледяное, смертельно опасное и абсолютно ненадежное молчание человека, чьи истинные мотивы были темнее самой беззвездной февральской ночи. Он побрел по мрачному коридору, ощущая, как тень Снейпа незримо следует за ним, холодная и неотвязная.***
Воздух был пропитан ледяной сыростью и страхом. Двое пятикурсников-гриффиндорцев, Джек Сливикорн и Томас Финч-Флетчли, были прижаты к стене заклятием Петрификус Тоталус. Их глаза, широко распахнутые от ужаса, следили за приближающимися фигурами. Амикус Кэрроу шел впереди, его лицо искажено садистской усмешкой. Рядом шагал Яксли, туповатый и жестокий, с палочкой наготове. — Ну что, щенки? — прошипел Кэрроу, останавливаясь перед ними. Его дыхание пахло дешевым огненным виски. — Опять шептались в углу? Планировали очередную пакость? Где ваши дружки-подстрекатели? Лонгботт? Уизли? — Мы… мы просто шли в башню, профессор… — попытался вымолвить Томас, но голос его предательски дрожал. — Лжешь! — взревел Кэрроу. Палочка взметнулась. Круциатус! Крик Джека разорвал тишину. Он не был человеческим — это был вопль загнанного зверя, раздираемый на части. Его тело выгнулось неестественной дугой, кости хрустели под кожей, суставы выворачивало с хрустом. Он бился головой о каменную стену, слюна и кровь от прикушенного языка стекали по подбородку. Глаза закатились, показывая белки. Агония длилась вечность. Кэрроу наслаждался, его глаза блестели мокрым, безумным блеском. Яксли тупо хихикал. — Стой! — Голос прозвучал резко, неожиданно. Драко Малфой выступил из тени соседней арки. Он стоял прямо, лицо — ледяная маска презрения, но внутри все сжалось в комок ужаса. Нельзя было молчать. Кэрроу медленно, как хищник, оторвался от своей жертвы. Джек рухнул на пол, беззвучно хрипя, тело еще подергивалось в мелких судорогах. — Малфой? — Кэрроу прищурился. — Ты что-то хотел, щенок? — Профессор Кэрроу, — голос Драко звучал холодно, с оттенком раздражения, тщательно выверенного, чтобы скрыть дрожь. — Разве Тёмный Лорд не призывал к эффективности? Этот… — он кивнул на Джека, — уже сломлен. Дальнейшая трата времени и сил на него… непродуктивна. А вот второй… — Драко скользнул взглядом по Томасу, который плакал беззвучно, крупные слезы катились по грязным щекам, — может знать больше. Но если вы его превратите в овощ сейчас… Он не закончил. Расчет был прост: напомнить Кэрроу о «пользе», переключить его внимание. Но в глазах Кэрроу мелькнуло не размышление, а ярость от непрошенного совета. — Продуктивность? — Кэрроу зарычал, шагнув к Драко. Запах перегара и пота ударил в нос. — Ты учишь меня, щенок? Ты, чья семья висит на волоске? Ты думаешь, ты здесь что-то решаешь?! Палец Кэрроу ткнул Драко в грудь. Тот не отступил, но почувствовал, как ледяной страх пронзает его насквозь. — Я лишь напомнил о приоритетах Тёмного Лорда, профессор, — выдавил Драко, глядя куда-то в пространство над плечом Кэрроу. — Приоритеты?! — Кэрроу взбесился окончательно. — Я покажу тебе приоритеты, выродок! Думаешь, ты умнее?! Думаешь, ты чище?! Палочка Кэрроу взметнулась не на Томаса, а на самого Драко. Круциатус! Мир взорвался белой, невыразимой болью. Все мысли, вся ярость, весь страх — все испарилось. Осталось только чистое страдание. Каждая клетка его тела кричала, горела, рвалась на части. Казалось, его скелет вырывается из плоти, кости превращаются в раскаленные иглы, впивающиеся в мозг. Он не слышал собственного крика — горло рвалось от нечеловеческого визга. Он дергался на холодном камне, слюна пузырилась на губах, глаза закатились. Он видел лишь искаженное, торжествующее лицо Кэрроу сквозь пелену боли. Время потеряло смысл. Это могло длиться секунду или вечность. Ощущение полного разрушения себя. Он был ничем. Только болью. Заклятие отпустило так же внезапно, как и началось. Драко лежал на полу, беззвучно хрипя, тело билось в мелких, неконтролируемых конвульсиях. Каждый мускул горел, голова раскалывалась, во рту стоял вкус крови и железа. Он не мог пошевелиться, не мог мыслить. Только дрожь. Бесконечная, унизительная дрожь. — Вот твои приоритеты, Малфой! — плюнул Кэрроу ему под ноги. — Лежи и помни свое место! А с этим… — он грубо пнул ногой все еще окаменевшего от ужаса Томаса, — разберемся позже. Не убежит. Яксли! Идем! Есть дела поважнее щенков! Они ушли, их шаги гулко отдавались в опустевшем коридоре. Драко лежал, пытаясь вдохнуть, но воздух обжигал легкие. Он видел мутным взглядом, как Джек на полу тихо стонал, пытаясь свернуться калачиком. Томас все еще был парализован страхом и заклятием, слезы текли по его лицу ручьями. Отчаяние витало в воздухе, густое, как смог. Тени зашевелились. Из ниши статуи выскочили Рон Уизли и Невилл Лонгботтом. Невилл сразу бросился к Джеку, его лицо было искажено гневом и болью за друга. Рон, бледный как смерть, с тенью недавней пытки в глазах, подбежал к Драко. — Малфой! Черт возьми… — Рон опустился на колени, осторожно приподнял Драко за плечи. Тот вздрогнул от прикосновения, невнятно забормотал. — Д…дер…жится? — выдавил Драко, пытаясь кивнуть в сторону Джека. Говорить было мучительно, каждое слово — нож в горле. — Жив, — коротко бросил Невилл, накладывая на Джека элементарное успокаивающее заклятие. — Но его трясет… Томас, держись, дружище, сейчас все будет… Из другой тени выплыла Панси Паркинсон. Ее лицо было бесстрастным, но глаза метались по коридору. — Патруль на подходе. Южное крыло. Минута, не больше, — ее голос был тихим, но резал ледяной четкостью. — В Комнату Требований. Сейчас. Я отвлеку их. Она не ждала ответа, развернулась и скользнула в темноту, направляясь навстречу шагам, ее голос, внезапно ставший пронзительным и напористым, зазвучал вдалеке: «Я видела, как они побежали к Запретному лесу! Гриффиндорцы! С коричневой сумкой!» Рон и Невилл, согнувшись под тяжестью полуживых тел, потащили Джека и Драко. Томас, наконец освободившись от Петрификуса, шатаясь, поплелся за ними, поддерживая Драко с другой стороны. Драко еле переставлял ноги, его тело вздрагивало от каждого шага, как после удара током. Боль была фоновым гулом во всем существе. Комната Требований встретила их тишиной и теплым, приглушенным светом. Она приняла вид лазарета — несколько кроватей, тумбочки с флаконами, тихо потрескивающий камин. Невилл и Рон осторожно уложили Джека и Драко. Джек тихо плакал, сжимаясь в комок, его тело все еще содрогалось от отголосков Круциатуса. Томас сел на пол, обхватив голову руками, его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Драко лежал на спине, уставившись в потолок. Дрожь понемногу отступала, оставляя после себя ледяную пустоту и всепроникающую боль. Он чувствовал себя разбитым, опустошенным. Униженным. Крик Кэрроу: «Лежи и помни свое место!» — звучал в ушах громче любого заклинания. Рон подошел к его кровати, держа в руке склянку с успокоительным зельем. Его лицо осунулось, глаза были запавшими, но в них горел упрямый огонек. — Держись, — глухо сказал Рон, протягивая склянку. — Выпей. Поможет с дрожью. Драко машинально взял склянку, его пальцы все еще плохо слушались. Он отпил глоток. Горьковатая жидкость обожгла горло, но через мгновение по телу разлилось теплое онемение, притупляя острие боли. — Он… он вернется? — хрипло спросил Драко, не глядя на Рона. Он не уточнял, кто «он». В этом «он» было все: страх, ненависть к Кэрроу, и тлеющая искра надежды на возмездие. Рон помолчал, глядя на тлеющие угли в камине. Потом обернулся к Драко, и в его взгляде была неустрашимая, почти фанатичная вера. — Гарри? — тихо уточнил Рон. Драко лишь едва заметно кивнул, не в силах произнести имя вслух. Рон сжал кулак, костяшки побелели. — Он вернется. Не спрашивай меня, как я знаю. Знаю. Он и Гермиона… они добьются своего. Они найдут то, что ищут. И они вернутся. — Голос Рона окреп. — И тогда… тогда всё это, — он сделал широкий жест, вбирая в себя и комнату, и замок за ее стенами, и весь этот кошмар, — всё это кончится. Кэрроу, Яксли… все. Как страшный сон. Должно… должно кончиться. Иначе… — он не договорил, но в его глазах мелькнула тень того отчаяния, что видели они все. Драко закрыл глаза. Слова Рона были соломинкой для утопающего. Он не верил до конца. Боль и страх были слишком реальны. Но в этой тихой комнате, среди таких же сломленных, но не сдавшихся, с этим упрямым огнем в глазах Рона Уизли, эта надежда казалась чуть менее невозможной. Он сжал склянку в руке, ощущая остаточную дрожь в мышцах. Круциатус. Он познал его на себе. Он не хотел этого снова. Никогда. — Должно кончиться, — тихо, как эхо, повторил Драко, глядя в потолок, но уже не видя его. Видя далекий, почти нереальный свет в конце этого бесконечного, ледяного туннеля. Имя «Гарри» жгло ему губы, но он не произнес его. Просто сжал склянку крепче, цепляясь за хрупкую соломинку надежды, брошенную ему врагом, который, возможно, был сейчас единственным союзником в этом аду. Вокруг стонал Джек, тихо плакал Томас, Невилл шептал слова утешения. Отчаяние все еще висело в воздухе, густое и липкое, но в нем теперь звучал тихий, надтреснутый, но упрямый голос надежды. Они должны вернуться. Должны.
