Без обещаний вернуться

***

      Два месяца. Шестьдесят дней кошмарного существования в ледяных ловушках лесов. Апрельский ветер выл в щелях их последнего убежища — полуразрушенной ветряной мельницы, чьи скелетообразные лопасти скрипели, как кости на виселице. Но Гермиона не слышала. Весь ее мир сжался до испещренных дрожащими линиями пергаментов, разложенных на гнилом, проваливающемся столе: схемы Гринготтса, выжженные в память Биллом, кровавые пометки о гоблинских патрулях, сложнейшие расчеты времени, отсчитывающего секунды до гибели, и самое страшное — исчерпывающее, леденящее душу описание заклятия Империус, которое ей предстояло вонзить в живое существо.       — Гарри, последний раз, — ее голос был хриплым от бессонных ночей и немой истерики. Палец, дрожащий от холода и напряжения, ткнул в точку входа. — Борген. Привратник. Ты должен стать не просто важным. Ты должен стать… воплощением Его Воли. Тенью, от которой стынет кровь. Она содрогнулась, как от прикосновения к трупу. — Твой Империус на Грипхука — детская забава. Чтобы пройти Боргена, тебе нужна не магия… а АУРА. Ледяная, абсолютная уверенность. Каждое твое слово — гильотина. Каждый взгляд — обещание мук за ослушание. Помни: гоблины чуют страх. Чувствуют тень сомнения.       Гарри кивнул. Его лицо в мерцающем свете Люмос Минима было острым, чужим, высеченным из ночного мрака. Он дрессировал этот образ перед замерзшими лужами-зеркалами — походку хищника, осанку палача, мертвенный блеск в глазах. Гарри Поттер умер. Осталось орудие Тьмы.       — Знаю, Гермиона. Стану. Он тронул волосы, окрашенные в смоляную черноту едким зельем, лицо скрывал сложный гламур, придавший чертам жестокость вековой мумии. — Грипхук? Уверена, что Империус сразит? Гоблины…       — Воля — сталь, да, — Гермиона впилась ногтями в палочку, будто в последнюю соломинку. — Но Грипхук… младший. Униженный. Злой на старейшин, что бросили его дракону на растерзание. Его ненависть… сделает его слабее. Но твой Империус должен быть из ада. Ни искры сомнения. Ни капли милосердия. Она посмотрела на него, и в ее глазах читался ужас не только от предстоящего ада, но и от того монстра, в которого он должен был превратиться. Применить самое грязное из Непростимых.       Рассвет 30 апреля встретил их не светом, а серой, промозглой мутью на задворках Лондона. Под плащом-невидимкой они прилипли к толпе первых рабочих, серой массой текущей по диагональной аллее. Гринготтс вздымался впереди — ослепительно-белый саркофаг, неприступный, с бронзовыми дверями-челюстями и стихотворным предупреждением, звучавшим теперь зловещим погребальным звоном. У входа, неподвижный, как горгулья, опираясь на высокий, костяной посох, стоял старый гоблин Борген. Его мутные, как болотная жижа, глаза казалось, сканировали души, выискивая зерно кражи.       Гарри сбросил плащ, оставив Гермиону в коконе невидимости. Он выступил вперед. Шаги — мерные, тяжелые, как удары молота. Плечи — расправленные крылья смерти. Подбородок — поднят в немом приказе. Вся его фигура излучала леденящую, бездушную мощь, давившую на воздух.       — Дорогу, — его голос, искаженный заклятием, прозвучал низко, резко, как скрежет стали по камню. Толпа инстинктивно шарахнулась, образовав коридор. Борген медленно повернул к нему свою ящеричную голову. Мутные щели глаз сузились.       — Имя и цель, господин? — проскрипел гоблин, но в его обычно надменном тоне уже витала тень страха. Чувствовалась угроза.       Гарри остановился вплотную, глядя сверху вниз, хотя Борген был мал. Медленно, с театральной небрежностью палача, он достал не ключ, а простой, черный жезл из обсидиана — безделушку, но в его руке она стала скипетром абсолютной власти.       — Ты… требуешь? — Гарри прошипел тише, но слова врезались в тишину, как кинжалы. Его глаза, усиленные гламуром, вспыхнули ледяным адским пламенем. Аура непоколебимой уверенности, почти физического гнета, исходила от него, заставляя Боргена невольно отступить на полшага. — Я пришел по Воле Того, Чье Имя Жжет Твой Язык. Веди меня к хранилищу Лестрейндж. Сейчас. Не заставляй меня… разочаровываться.       Борген замер. Его корявые пальцы вцепились в посох. Он чувствовал. Чувствовал отсутствие ключа Лестрейндж, отсутствие ее крови в договоре. Но он чувствовал и другое — бездонную, парализующую уверенность, силу, веявшую ледяным дыханием Азкабана за ослушание. Животный страх перед Темным Лордом, вбитый в подкорку, перевесил гоблинскую подозрительность. Он кивнул, почти незаметно, склонив голову.       — Грипхук! — крикнул он, голос сорвался на визг. — Клиент к Лестрейндж! Сию секунду!       Из тени гротескных колонн выскочил молодой гоблин. Тощий, с острой бородкой и глазами, полными озлобленного ума. Его мантия — поношенная, с пятнами. Он бросил быстрый, ненавидящий взгляд на Боргена.       — За мной, господин, — буркнул он, шаркая к бронзовым дверям. Гарри шел за ним, не оглядываясь, чувствуя незримое прикосновение Гермионы под плащом.       Лифт был не платформой, а золотой клеткой, стремительно падающей в преисподнюю. Грипхук ткнул посохом в панель.       — Хранилище Лестрейндж. Бездна. Платформа дернулась и ринулась вниз с воем. Воздух выл в ушах. Гарри почувствовал, как пальцы Гермионы впились ему в руку под плащом. Сейчас. Чары Верности. Он сосредоточился. Не на краже. На ПРАВЕ. На ВЛАСТИ. На образе Хозяина, пришедшего за своим. Платформа не дрогнула, продолжая безумное падение в каменное чрево банка.       Водопад. Грипхук не предупредил. Лишь усмехнулся оскалом, наблюдая, как с оглушительным ревом обрушиваются потоки ледяной, мертвой воды. Гарри втянул воздух, прежде чем вода смыла все — гламуры, щиты Гермионы, саму иллюзию невидимости. Они предстали перед гоблином мокрыми крысами, в своем жалком истинном обличье. Грипхук ахнул, глаза вспыхнули изумлением и злобной радостью. Рука рванулась к свистку на поясе.       — Сейчас! — вопль Гарри сорвал голос. Гермиона, захлебываясь водой, выпрыгнула из-за него. Ее палочка была направлена прямо в лицо гоблина. В ее глазах горел ужас и железная решимость палача.       — Империус!       Золотисто-багряный луч, густой, как кровь, вонзился в грудь Грипхука. Он задергался в конвульсиях, глаза закатились, став пустыми, мутными шариками. Рука, тянувшаяся к свистку, бессильно упала.       — Ты наш проводник, Грипхук, — голос Гермионы дрожал, но был неумолим, как приговор. — Ты ведешь нас к хранилищу Лестрейндж. Ты откроешь его. Ты поможешь нам взять то, что нам нужно. И ты не поднимешь тревогу. Ты… хочешь нам помочь.       Лицо гоблина исказилось в немой гримасе агонии. Воля билась в паутине заклятия, яростная, дикая. Но Империус Гермионы, выкованный в аду подготовки и отчаяния, был сильнее. Грипхук выпрямился, движения стали механическими, как у марионетки.       — Следуйте… — монотонно произнес он, поворачиваясь к черному зеву туннеля.       Запрещающие Захваты. Туннель сузился до щели. Грипхук шел, его посох стучал по камню мертвым маршем. Гарри и Гермиона шагали за ним, сердцебиение грохотало в висках. Из темноты по бокам выползли не стальные челюсти, а щупальца чистой, живой магии — сияющие голодным золотым светом, смертельно холодные. Они потянулись к ним, шипя. Грипхук, не замедляя шага, ткнул посохом в ближайшую стену. Щупальца замерли, завибрировали с ненавистью и… отступили, вливаясь в камень. Он прошел. Они прошли следом, ощущая ледяное дыхание магии на затылке, готовой сомкнуться.       Дракон. Запах горелой плоти, гноя и безумия ударил в ноздри раньше света. Хранилище Лестрейндж зияло в конце огромной, задымленной пещеры-скотобойни. И перед его массивной, испещренной пылающими рунами дверью лежало чудовище. Огромное, но жалкое. Глаза — затянутые бельмом пустоты. Кожа — в язвах, струпьях, сочащаяся сукровицей. Крылья — уродливые культи, прикованные к телу цепями, впившимися в гниющую плоть. На шее — окровавленный ошейник с шипами. Оно тяжело дышало, каждый вдох — предсмертный хрип. Услышав шаги, дракон поднял свою изуродованную голову и издал рев, полный боли и безумия, из пасти вырвался жалкий сноп искр.       Грипхук, под Империусом, был статуей.       — Слеп. Чует вибрацию. Движение. Шум, — монотонно пояснил он.       — Дверь, Грипхук! — приказала Гермиона, не дрогнув. — Быстро!       Гоблин подошел к пылающей двери. Приложил посох к сложному, мерцающему узору в центре. Произнес гулким, безжизненным голосом:       — Хранилище Беллатрисы Лестрейндж. По Воле Властелина. Посох вспыхнул кровавым светом. Руны задвигались, как змеи. Механизм щелкнул с ледяной четкостью. Массивная створка бесшумно отъехала, открыв зияющую черноту хранилища.       Внутри ослепляло. Горы проклятого золота, слитков, драгоценностей громоздились до сводов. Воздух вибрировал от древних, злобных чар, шипящих, как змеиное логово. И в центре этого ослепительного ада, на простом каменном постаменте, стояла Она. Чаша Пуффендуй. Скромная золотая чаша с двумя изящными ручками-барсуками. Но от нее веяло таким концентрированным злом и леденящим холодом, что у Гарри и Гермионы перехватило дыхание, а в жилах застыла кровь.       — Колокол Безмолвия! — прошипела Гермиона, бросив взгляд на пылающие песочные часы в двери. Песок утекал. — Секунды, Гарри!       Гарри шагнул вперед, игнорируя зов проклятого золота. Шрам пылал, как раскаленное железо, направляя его. Палочка была наготове. Шаг. Еще шаг. Заряженные чары вибрировали в воздухе, шипя предупреждением. Внезапно чаша вспыхнула ослепительным, ядовито-зеленым светом. Из нее вырвались призрачные копии их самих — уродливые, искаженные злобой, с клыками и когтями, бросившиеся на них с визгом!       — КОНФРИНГО! — вопль Гарри сорвался с губ. Копии разлетелись на кровавые брызги иллюзий. Но пол под ногами Гермионы превратился в зыбучие, раскаленные золотые монеты. Она вскрикнула, начав погружаться в пылающий металл.       — ФИНИТЕ ИНКАНТАТЕМ! — ревел Гарри, размахивая палочкой. Золото затвердело, залив Гермиону по бедро. Она вырвалась, кожа на ногах красная, волдырящаяся. Гарри прыгнул к постаменту. Еще одна ловушка — стена синего адского пламени, взметнувшаяся перед чашей. Он прошел сквозь нее, чувствуя, как запах горелой плоти смешивается с воем защитного Протего. Его пальцы сомкнулись на ручках Чаши.       Боль. Ледяная, прожигающая, как прикосновение к открытой пустоте тьмы. Она впилась в кости, в мозг, в саму душу. Гарри закричал, но не отпустил. Он видел видения — беллатрису, терзающую жертву; волан-де-морта, парящего над морем трупов; свою собственную смерть в миллионе отражений… он рванул. Чаша сдвинулась. В тот же миг по всему гринготтсу пронесся беззвучный удар. Не звук, а выжигание звука. Выжигание жизни. Стены содрогнулись. Колокол безмолвия зазвонил.       — Назад! — завопила Гермиона, хватая Гарри за обугленную руку и таща к выходу. Грипхук стоял как истукан. — Дракона! Грипхук, Освободи Его!       Гоблин механически направил посох на цепи. Лучи сорвали тяжелые оковы с крыльев и шеи дракона. Чудовище взревело, впервые за долгие годы почувствовав свободу от боли. Оно встало, слепо поводя головой, чуя вибрацию паники, дикие крики гоблинов, бегущих сверху.       — НА НЕГО! — Гарри толкнул Гермиону к спине чудовища. Золото в хранилище начало плавиться, превращаясь в реку жидкого огня, растекающуюся по пещере, пожирая все. Гоблины с дикими, нечеловеческими воплями уже показались в туннеле, их палочки и копья сверкали смертью. Гарри вскочил за Гермионой, впившись в чешуйчатую, скользкую кожу дракона. Тот ревел от боли, ярости и векового ужаса.       — ВВЕРХ! — заорал Гарри из последних сил, ткнув палочкой в основание шеи дракона и послав жгучую искру боли. — ЛЕТИ! ВВЕРХ! НА СВОБОДУ!       Слепое, обезумевшее чудовище, ведомое инстинктом и агонией, взметнулось. Оно пробило тонкий свод пещеры, как гнилую ткань. Оно неслось по туннелям, снося тележки, сметая гоблинов, как соломинки, ревя от первобытной ярости. Гарри и Гермиона прижимались к его спине, едва удерживаясь, оглушенные ревом, грохотом рушащегося камня и предсмертными криками. Дракон рвался к свету, к воздуху, к небу, которого не видел вечность. Он пробил мраморный пол Главного Зала, взметнув облако пыли, обломков и разлетающихся тел. Сквозь разбитые витражи хлынул слепящий дневной свет. Слепое чудовище с ревом вырвалось из пасти Гринготтса, унося на своей спине двух обожженных, окровавленных, едва живых теней, сжимающих в руке маленькую золотую чашу, пульсирующую невообразимым злом. Они неслись в неизвестность, над крышами Лондона, оставляя позади рев хаоса самого грандиозного кошмара века. Побег только начинался.

***

      Полет был не освобождением, а падением в новую бездну. Слепой дракон, обезумевший от свободы, боли и воя ветра, рвавшего его израненные крылья, метался в небе над Лондоном, как подраненная птица в агонии. Он не летел — он падал камнем, взмывал в безумных спиралях, ревя так, что дрожали стекла внизу. Гарри и Гермиона вцепились в его грубую, скользкую чешую до хруста в пальцах. Воздух рвал легкие, слепил, выедал глаза. Внизу мелькали игрушечные крыши, машины-букашки, перекошенные лица людей, тыкающих пальцами в небо.       — ДЕРЖИСЬ! — орел Гарри Гермионе, но его голос тонул в реве стихии и предсмертном хрипе дракона. Леденящий холод проникал сквозь мокрую одежду, смешиваясь с жаром ожогов на руке Гарри, сжимавшей Чашу. Зло от нее пульсировало, как гнойник, отравляя кровь.       Дракон рванул вниз, нырнув в свинцовое облако. Влажная пелена окутала их, лишив последних ориентиров. Гермиона вскрикнула — чешуя под ее руками резко дернулась. Дракон забился в конвульсиях, его рев превратился в хриплый стон. Пуля? Заклятие? С земли уже взлетали смертоносные искры — Пожиратели. Неважно. Удар был смертелен. Гигантское тело потеряло последние силы и понеслось вниз, камнем, сквозь разорванную пелену туч.       — ОЗЕРО! — успела выкрикнуть Гермиона, мельком увидев в разрыве огромное, темное, как чернила, зеркало воды.       Удар о поверхность был чудовищным. Ледяная, как могила, вода обрушилась на них мириадами ножей. Мир перевернулся, потонул в хаосе пузырей, темноты и оглушительного давления. Гарри потерял хватку, Чаша выскользнула. Он инстинктивно рванулся за ней, в черную пучину, нащупывая скользкий металл, в то время как гигантское тело дракона, корчась в предсмертных судорогах, тянуло его ко дну. Воздух кончался. В глазах плясали черные пятна смерти.       Сильная рука вцепилась ему в воротник. Гермиона, отчаянно работая ногами, тянула его вверх, прочь от тонущего левиафана. Они вырвались на поверхность, задыхаясь, отплевываясь ледяной грязью. Чаша! Гарри огляделся в панике — и увидел золотой отблеск в метре. Он нырнул, схватил ненавистный холодный металл и вынырнул. Вода хлестала в лицо. Берег был далекой, темной полосой. Дракон исчез в черной пучине.       — ПЛЫВИ! — захрипела Гермиона, ее лицо посинело от холода, но глаза горели. — К БЕРЕГУ!       Они плыли, из последних сил, борясь с тяжестью одежды, Чаши, ледяным оцепенением, сковывающим тело. Каждый гребок давался мучительно. Наконец, ноги Гарри задели илистое, скользкое дно. Они выползли на мелководье, падая на острые камни, дрожа всем телом, не в силах вымолвить слово. Где-то вдалеке завывали сирены.       Гарри поднялся на колени, не выпуская Чаши. Она лежала у него на ладони, безобидная с виду, но пульсирующая такой концентрацией зла, что сводило желудок. Солнце, пробившееся сквозь тучи, слепило. Нужно было закончить. Сейчас. Пока есть силы. Пока их не настигла смерть.       Он с трудом встал, шатаясь. Его пальцы нащупали рукоять меча Годрика Гриффиндора, притянутого к поясу под мокрыми лохмотьями. Он вытащил его. Рубины на рукояти вспыхнули в солнечном свете, как капли свежей крови. Гермиона, тяжело дыша, подползла ближе, ее глаза прикованы к Чаше.       — Готовься, — прохрипел Гарри. Он поднял меч обеими руками. Лезвие сверкнуло холодной сталью. Чаша в его левой руке казалась вдруг невероятно тяжелой, живой, сопротивляющейся. Он чувствовал, как зло внутри нее сжимается, пытаясь проникнуть в разум, напугать, остановить.       Собрав всю волю, всю ненависть к Тому, Кто Создал Эту Мерзость, всю любовь к тем, кто погиб, Гарри Поттер с криком, в котором смешались агония, ярость и последняя надежда, обрушил меч Гриффиндора вниз.       Лезвие ударило по золоту Чаши Хаффлпафф с чистым, звенящим звуком, похожим на разбитое стекло.       АААААААРГХ!       Этот крик разорвал не воздух над озером, а саму ткань его сознания. Он прозвучал не здесь, а в его шраме, огненной иглой вонзившись в мозг. Боль была чудовищной, невыразимой. Гарри рухнул на колени, роняя меч, хватаясь за голову. Мир почернел, поплыл. Он видел Гермиону, бросающуюся к нему, ее испуганное лицо, но звук ее голоса тонул в реве той запредельной боли.       Где-то далеко, в мрачных чертогах склепа, погруженный в темные размышления над связанным шпионом, Волан-де-Морт вскинулся, как ужаленный.       Он сидел на троне из черного базальта. Внезапно, без предупреждения, агония пронзила его. Это было не просто боль. Это было отторжение. Как будто часть его души, его бессмертной сущности, была вырвана с корнем, растерзана и брошена в небытие. Крик сорвался с его губ — нечеловеческий, полный чистой, животной муки и ужаса. Он вскочил, трон грохнул на каменный пол. Его алые глаза расширились от невыносимой пытки. Он схватился за грудь, ощущая ледяную пустоту, дыру, зияющую в самом его существе.       — НЕТ! — его шипящий голос сорвался на визг. — НЕВОЗМОЖНО!       Он почувствовал. Не уничтожение предмета. Гибель части СЕБЯ. Чаши Хаффлпафф. Его крестража. Его якоря. Связь, мгновенная и мучительная, метнулась к источнику боли — к озеру, к мальчишке со шрамом. Волан-де-Морт увидел его — измученного, на коленях, но ЖИВОГО. И рядом — осколки золотой Чаши, черные, обугленные, МЕРТВЫЕ.       Ярость, холодная и всепоглощающая, смешалась с болью утраты. Он поднял руку, и несчастный шпион взлетел в воздух, забился в беззвучном крике, кости его начали ломаться. Но это не помогло. Боль от потери крестража жгла изнутри, сильнее любого проклятия.       — Поттер… — прошипел Темный Лорд, и в этом имени была не только ненависть, но и тень нового, леденящего душу страха. Страха перед конечностью. Страха перед мальчишкой, который только что украл у него еще один кусок бессмертия. Боль рвала его на части, но сквозь нее пробивалась одна мысль, ясная и страшная: охота окончена. Он стал добычей. И цена ошибки — окончательная смерть. Он завыл от боли и ярости, и этот звук заставил содрогнуться даже камни склепа.       На берегу озера Гарри медленно приходил в себя. Боль в шраме стихала, сменяясь ледяной пустотой в груди. Он видел обугленные осколки Чаши. Видел бледное, испуганное лицо Гермионы. И где-то в глубине души, сквозь боль и истощение, он почувствовал слабое, но неоспоримое эхо — эхо СТРАХА и бессильной ЯРОСТИ, донесшееся из самой черной бездны мира. Волан-де-Морт почувствовал боль. Настоящую боль. И это было началом конца.