Глава 16
13 сентября 2025 г., 00:56
***
Комната Требований, еще секунду назад бывшая упорядоченным штабом, взвыла и перекосилась. Стены поплыли, как жидкий кошмар, пол под ногами вздулся волнами и затрещал, выплевывая из своих недр горы забытого хлама. Стеллажи с книгами обрушились с леденящим душу грохотом, уступая место хаосу веков: сломанные парты, вонзающиеся в груды мусора острыми щепами; искореженные тележки для книг, похожие на скелеты металлических чудовищ; потрепанные сундуки, лопающиеся по швам, извергая потоки пожелтевших пергаментов, похожих на мертвую кожу; ржавые доспехи, пустые и зияющие, как могилы; разбитые глобусы, из которых сочилась синяя, как вены, жидкость. Воздух сразу же заполнился удушливой взвесью пыли столетий, смешанной с кислым запахом гнили, старого металла и чего-то невыразимо сладковатого — запахом тлена. Свалка. Могильник всего, что Хогвартс пытался похоронить за свою тысячелетнюю историю. — Диадема… — прохрипела Гермиона, закашлявшись так, что слезы выступили на глазах. Ее палочка вспыхнула ярче, луч света, дрожащий в пыльном мареве, выхватывал из полумрака бесконечные, зловещие нагромождения хлама. — Она должна быть здесь! Том Риддл спрятал ее там, где никто не ищет! Среди потерянных вещей! Среди… этого! Они бросились в поиск, отчаянные, ослепленные пылью, спотыкающиеся на зыбких, предательских склонах мусорных гор. Где-то далеко, за толстыми, но уже не казавшимися надежными стенами, доносились приглушенные, словно из-под земли, звуки ада: душераздирающие крики, оглушительные взрывы, сотрясавшие камни, дикий, истерический смех Фреда и Джорджа, сливавшийся с грохотом рушащихся перекрытий и ревом неведомых тварей. Рон, Невилл, Джинни, Панси, Блейз — все они платили кровью за каждую их секунду. Каждый взрыв отдавался у Гарри в груди ударом, каждый крик — ножом в сердце. Они рвали себя в клочья, чтобы дать им шанс. Гарри продирался через завал из старых картин в золоченых рамах; запыленные лица на холстах следили за ним пустыми, слишком осмысленными глазами, шепча неслышные проклятия. Он отшвырнул сломанную метлу, древко треснуло с сухим хрустом. Споткнулся о груду потрепанных учебников по зельеварению — страницы шелестели, как крылья гигантских мотыльков. Шрам на лбу пылал белым огнем, не просто направляя, а волоча его вглубь этой инфернальной свалки, туда, где тьма сгущалась в почти осязаемую черную пасть. Он чувствовал Ее. Холодное, мертвящее присутствие, впивающееся в кости. Зло, замаскированное под утраченное знание, жадно всасывающее боль этого места. — Гарри? — голос Гермионы прозвучал приглушенно, словно из другого мира. Она копошилась в груде разбитых склянок, стекло хрустело под ее ботинками. — Что-нибудь? Чувствуешь? Он не ответил. Ноги, подчиняясь не мысли, а животному инстинкту и неистовой боли в шраме, понесли его вперед, к древнему, покосившемуся шкафу из черного дуба. Он был завален грудой истлевших, покрытых плесенью мантий и иссохших, жутко скрюченных скелетов крыс, словно последних стражей. От шкафа веяло концентрированным леденящим дыханием могилы и тоской, такой всепоглощающей, что Гарри едва не вырвало. Шрам колол с нечеловеческой, выворачивающей наизнанку силой. Он рухнул на колени, яростно отшвыривая вонючие тряпья и кости. Липкая паутина, как саван, окутала его лицо. Под последним слоем гнили, на самой задней стенке шкафа, на ржавом, кривом гвозде, висела Она. Диадема Рэйвенкло. Она была леденяще, неестественно красивой. Изящная работа из бледного, почти призрачного серебра, инкрустированная голубыми камнями — как осколки замороженного неба. Центральный сапфир мерцал холодным, глубинным светом, словно глаз погибшей звезды. Но красота была ядом. От нее исходила физическая тьма, тяжесть первородного зла. Она пульсировала в такт невидимому сердцу, излучая волны холода, от которых зубы стучали, а в висках выл ледяной ветер. Гарри, превозмогая удушающее отвращение, подкатывающее к горлу кислотой, протянул руку. Пальцы коснулись металла. АГОНИЯ. Острая, как удар раскаленного шипа прямо в мозг. Мир провалился в бездну, прорезаемую лишь обрывками видений: Сырой склеп, пахнущий землей и кровью. Молодой Том Риддл, красивый как падший ангел и столь же бездушный, поднимает диадему. Его длинные пальцы скользят по камням с похотливым, хищным благоговением. «Величие… Знание… Мое. Навеки.» Шепот, полный древней скверны. Заклинание, чудовищное, режущее саму ткань реальности. Серебро диадемы на миг вобрало весь свет, став чернее ночи, поглотив искру его души. Зло захихикало эхом в камнях. Визг. Пронзительный, женский. Полный невыразимого ужаса и предательства. Кто-то падает, темные волосы мелькают в пыли. Не Ариана… другая. Лицо скрыто тенью, но боль — острая, как нож, вонзается в Гарри, словно это он нанес удар, он предал. Малфой-мэнор. Детская спальня Драко. Маленький, хрупкий мальчик лет семи, с платиновыми волосами, прижимает к груди старую, потрепанную игрушечную метлу — единственный яркий цвет в мрачной комнате. Его лицо залито слезами, тело содрогается от рыданий. «Не хочу! Не хочу учить это!» Голос Нарциссы, как удар хлыста, жесткий, лишенный тепла, полный страха несоответствия: «Ты должен, Драко. Ради семьи. Ради крови. Забудь о глупостях». Метлу вырывают с жестокостью. Мальчик замирает, смотря в пустоту. В его огромных серых глазах гаснет последний огонек. Диадема на туалетном столике Нарциссы мерцает холодным, довольным светом. Астрономическая башня. Леденящий ветер. Драко стоит спиной, плечи застыли в каменном напряжении. Гарри чувствует его страх, смятение, парализующий ужас перед выбором. И… тепло. Странное, неистовое тепло, вспыхивающее в его собственной груди при виде этой спины. Тепло, которое он тут же душит волной ярости и предательства. Диадема где-то рядом… ее яд холоден и далек, но Гарри чувствует ее злорадство, ее жажду разъединить, использовать эту слабость как оружие. Подземелья Хогвартса. Сырость, запах крови и страха. Крик. Настоящий, рвущий глотку. Драко. Его тело корчится, дергаясь в неестественных позах под невидимыми плетями «Круциатуса». Яксли стоит над ним, лицо — каменная маска садиста. «Где Поттер, слизняк? Где его крысы?» Драко стискивает зубы, кровавая пена на разбитых губах. В его глазах — не предательство, а дикая, безумная ярость сопротивления. Гарри чувствует его боль как свою собственную, каждый разряд словно бьет по его нервам. И диадема… она здесь, в стенах замка. Она наслаждается этой агонией, питается отчаянием, ее холодный восторг пропитывает камни. — ГАРРИ! Голос Гермионы, как удар током, вырвал его из кошмара. Он отпрянул от шкафа, падая плашмя в зловонную груду мусора. Рука, державшая диадему, горела ледяным адским пламенем. Он все еще сжимал ее. Глаза Гермионы были огромными, полными чистого, немого ужаса. — Ты… ты орал! — прошептала она, голос сорванный. — Что с тобой?! Это… Она? — Да, — Гарри выдохнул, с трудом поднимаясь на дрожащие ноги. Горло пересохло, голос скрипел, как несмазанная дверь. Видения Драко — маленького, сломленного ребенка; юноши на распутье; истерзанного мужчины — жгли душу сильнее, чем образы Риддла. Эта диадема видела его душу. Питалась его болью. Извращала его слабости. Нет. Больше никогда. — Уничтожить. Сейчас же. Он вырвал из-под мантии меч Годрика Гриффиндора. Рубины на рукояти вспыхнули алым пожаром, как капли свежей крови в пыльной мгле. Гермиона отступила на шаг, ее палочка взмыла в боевую стойку, готовая к щитам, к отражению любого отката. Гарри поднял диадему. Она была парадоксально легкой и невыносимо тяжелой. Красивой и омерзительной. Холод металла жег пальцы до костей. Он видел в центральном сапфире искаженное болью отражение собственного лица. И в нем же — тень Драко: испуганного мальчика, потерянного юноши, сражающегося мужчины. Эта вещь была свидетельницей, соучастницей, вампиром, пившим их боль. — ХВАТИТ! — зарычал Гарри, вкладывая в крик всю накопленную ярость, боль поколений, жажду освобождения — своего, Драко, Гермионы, Рона, всех, кого коснулось чудовище. Он взмахнул мечом Гриффиндора со всей силы отчаяния, обрушив клинок не на сапфир, а на самое сердце зла — на тонкий серебряный обод, где изнанка крестража была уязвима. УДАР! Звук был не звонким, а глухим, как удар топора по гниющей плоти. Не вспышка света, а извержение тьмы — черное, вязкое, как расплавленная смола и кровь, вещество хлынуло из разлома диадемы. Оно шипело, клокотало, вытягиваясь в зияющую пасть, испускающую беззвучный, леденящий душу вопль. Волна абсолютного, космического холода ударила в лицо, вырывая легкие, вымораживая слезы. Меч в руках Гарри завыл, вибрируя с неистовой силой, отталкивая саму суть скверны. АААААААРГХ! Крик не боли, а чистой, безумной ярости и утраты разорвал не воздух, а само пространство. Крик Волан-де-Морта. Близкий. Очень близкий. Он эхом взорвался в пылающем шраме Гарри, сбив его с ног, вырвав собственный стон. Диадема выскользнула из ослабевших пальцев, глухо ударившись о пыльный пол. Она была цела внешне, но мертва. Сапфир потух, став черной, бездонной дырой. Мерцание исчезло. Душевная тяжесть растаяла, оставив лишь холодок старого, ничтожного металла и запах озона. Гермиона рухнула рядом, подхватывая Гарри. Ее глаза были полны слез, но руки тверды. — Получилось? — прошептала она, взгляд прикован к мертвой диадеме, потом к его лицу, читая там всю боль видений. Гарри, опершись на дрожащий меч, поднялся. Шрам пульсировал тупой болью — болью врага, теряющего силу. Боль от победы. — Получилось, — он прохрипел. — Нагайна… Осталась только Нагайна. Он посмотрел на дверь. Звуки боя снаружи взревели, стали отчаянными, последними. Крики, звериные заклинания, рев чего-то огромного и разъяренного — возможно, последнего творения близнецов. Покупленное кровью время истекало. Волан-де-Морт, **почувствовав гибель предпоследнего крестража, знал: Гарри Поттер в Хогвартсе. И он шел. Шел сюда. Финал надвигался со скоростью его ярости. Гарри поднял меч, его лезвие все еще светилось тусклым алым заревом, отражаясь в очках, как огни далекого, но неминуемого пожара. Они уничтожили диадему. Теперь им предстояло встретить ее создателя. — Он идет сюда, Гермиона. Прямо сейчас. — Значит, мы его встретим. Дверь Комнаты Требований распахнулась не в коридор, а в самое пекло ада. Воздух седьмого этажа был раскален и разрезан до крови криками, пронзительным свистом заклятий, глухими ударами обрушивающихся статуй и едким, колючим запахом гари и озона. Пыль и густой черный дым висели непроницаемой пеленой, сквозь которую рвались смутные силуэты сражающихся, как тени в преисподней. Абсолютный хаос. Бездна. Прямо перед ними, прижатые к груде обломков, спиной к спине, отбивались Невилл и Джинни. Невилл, мощный, как утес, парировал смертоносные зеленые вспышки «Авада Кедавра» щитом, слепленным на лету из камней обрушенной консоли. Джинни, стремительная и смертоносная, как фурия, метала «Конфринго» и «Экспеллиармусы» с снайперской точностью, отправляя Пожирателей в оглушительный полет по стенам. На них наседали трое — Яксли, его лицо, перекошенное холодной, расчетливой яростью, и двое гоблинов, их коренастые фигуры мелькали, как тени, короткие, отточенные до бритвы копья жадно искали слабину. Слева, за поворотом, грохотал и бесновался голос Фреда (или Джорджа?): «Танцуй, болван! Горячее!» — и чей-то предсмертный вопль тонул в какофонии фейерверка и дикого, обезумевшего гиканья. Справа, у лестницы, Луна Лавгуд, странно умиротворенная среди кошмара, направляла на наступающих Пожирателей стаю яростно шипящих и клюющихся трансфигурированных учебников, сбивая их с толку абсурдом. Гарри и Гермиона остолбенели на пороге на долю секунды, оглушенные стеной звука и волной ненависти. Шрам на лбу Гарри взорвался новой болью — не от крестража, а от близости самого Волан-де-Морта. Он здесь. Где-то очень близко. В этом хаосе. — ГЕРМИОНА, ВНИЗ! ЗЕЛЕНЫЙ! — проревел Невилл, мельком заметив их в дверном проеме. Яксли, молниеносно среагировав на движение, развернулся. Его палочка вспыхнула, метнув кроваво-красный, извивающийся как змея луч «Круциатуса» прямо в центр дверного проема. Гермиона инстинктивно рванулась вниз. Но Гарри уже двигался. Не думал. Рефлекс, отточенный сотнями схваток. Он не парировал — рванулся вбок, в кувырок через груду щебня, увлекая Гермиону за собой в последний момент. Смертоносный луч прошил воздух в сантиметре, опалив камень дверного косяка до черноты. Гарри приземлился на одно колено, в пыль, его палочка взмыла вверх еще в полете: — ЭКСПЕЛЛИАРМУС! Заклятие сбило с ног не Яксли, а ближайшего гоблина, заносившего копье для удара в открытую спину Невилла. Оружие со звоном улетело в темноту. Гоблин взвыл от бешенства, обнажив острые желтые клыки. — ПОТТЕР! — взревел Яксли, его глаза вспыхнули дикой смесью ненависти и триумфа охотника, загнавшего зверя. — ОН ЗДЕСЬ! ВЗЯТЬ ЕГО! ЖИВЫМ ИЛИ МЕРТВЫМ, НО ВЗЯТЬ! Все — Пожиратели, гоблины — мгновенно развернулись, как стая голодных псов, почуявших добычу. Невилл и Джинни, получив микроскопическую передышку, использовали ее: — ПРОТЕГО ТОТАЛУМ! — выкрикнула Джинни, выплеснув всю волю в мерцающий, дрожащий от ударов купол щита перед собой и Невиллом. — ГЛАЦИУС! — рявкнул Невилл, швырнув заклятие под ноги второму гоблину. Пол превратился в зеркальный лед. Тот поехал, бешено замахиваясь когтистыми руками для баланса. Гермиона, прижавшись спиной к обгоревшей стене рядом с Гарри, ее глаза метались, сканируя поле боя с молниеносной скоростью, как шахматную доску в финале партии. — Лестница! — выдохнула она, едва слышно, но с железной ясностью. — Отрезают! Луна одна! Прорыв — только вперед! Гарри кивнул, один резкий взмах головой. Они рванули синхронно, как части одного механизма, даже после месяцев разлуки. — ДЕПРИМО! — Гарри послал сокрушительную волну давления на Яксли, сбивая того с толку, заставляя отступить, спотыкаясь. — ФУЛИМЕНТИ! — Гермиона метнула ослепительно-белую молнию в группу Пожирателей, пытавшихся отрезать путь к лестнице слева. Те отпрянули, ослепленные, натыкаясь друг на друга. Но силы были катастрофически неравны. Новые Пожиратели выскакивали из боковых коридоров, как тараканы из щелей, привлеченные криком Яксли. Гоблины, мало восприимчивые к простым чарам, лезли напролом, их копья сверкали в отблесках заклятий, как зубы хищников. И вдруг, из клубов едкого дыма у самого устья лестницы, раздался знакомый, хриплый, но полный неукротимой ярости и дикой энергии голос: — ЭЙ, БАРАНЫ! ДУМАТЬ Я СКАЗАЛ, А НЕ В СТЕНЫ СТРЕЛЯТЬ! Рон. Он врезался в зону боя, как рыжий торнадо, его лицо в саже и крови, мантия висела клочьями, но палочка метала заклятия с яростью загнанного и решившегося волка. Он не просто стрелял — он командовал хаосом. — Гарри! Гермиона! К ЛЕСТНИЦЕ! НЕВИЛЛ! ДЖИННИ! ПРИКРОЙТЕ! — он орал, парируя «Экспеллиармусом» удар здоровяка-Пожирателя так, что тот влетел в стену с треском ломающихся костей. — ФРЕД! ДЖОРДЖ! ДЫМ! ДАЙТЕ ДЫМУ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ПОТОЛЩЕ! СЕЙЧАС ЖЕ! Ответом был оглушительный, глухой УДАР! из-за угла. Не взрыв, а что-то вроде гигантской дымовой шашки. Облако непроницаемо густого, удушающего, ядовито-желтого дыма мгновенно заполонило коридор, съев все на расстоянии вытянутой руки. — ДЕРЖИСЬ ЗА МЕНЯ! — захрипел Рон сквозь удушающий кашель, пробиваясь сквозь дымовую завесу к Гарри и Гермионе. Они сгруппировались спинами в треугольник, как в старые, страшные дни. Три точки. Три палочки. Одно сердце. Одно дыхание. — Слева! Выше! — выкрикнула Гермиона, ее палочка метнула «Левикорпус» в смутный силуэт, материализовавшийся из дыма. Пожиратель взмыл к потолку с отчаянным воплем. — Справа! Ниже! Копье! — рявкнул Рон. Гарри, не глядя, по наитию, послал «Петрификус Тоталус» в указанную точку. Чей-то хриплый стон, глухой удар о камень. — Спереди! ЗЕЛЕНЫЙ! — Гарри почувствовал волну смертельного холода раньше, чем увидел вспышку. Он рванул Гермиону вниз, под прикрытие обломка статуи, а Рон в это время выдохнул сквозь зубы: «Протего Максима!» Мерцающий щит взметнулся перед ними, отразив «Аваду» в потолок с оглушительным грохотом. Каменные глыбы посыпались градом. Они двигались к лестнице, сантиметр за сантиметром, метр за кровавым метром, как единый, смертоносный организм. Гарри использовал скорость и интуицию, уворачиваясь от заклятий, контратакуя молниеносными «Ступефаями» и «Экспеллиармусами», выбивая оружие и сбивая с ног. Гермиона парировала сложные атаки, ставила точечные щиты, находила бреши в обороне противника, опутывая их «Инкарцерусами». Рон — их таран, их боевой клич, их стратег в аду — кричал предупреждения, подбадривал проклятиями, его заклятия «Реддукто!» и «Конфринго!» били с грубой, сокрушительной силой, расчищая путь и сея панику. Они почти достигли лестницы, где Луна, укрывшись за обломками безголовой статуи, связывала еще двух Пожирателей причудливыми чарами, заставлявшими их бить друг друга надувными молотками. И тут из клубов дыма справа, буквально в пяти шагах, вывалилась, спотыкаясь, еще одна фигура. Драко Малфой. Он выглядел как призрак. Мантия висела кровавыми лоскутами. Лицо — сплошная маска крови, грязи и сине-фиолетовых синяков, один глаз заплыл полностью. Он тяжело хромал, опираясь на стену, его изящная палочка дрожала в слабой руке, как последний лист на ветру. Перед ним, размахивая длинным, отточенным охотничьим ножом (не магическим, а смертельно-приземленным вблизи), стоял Амикус Кэрроу. Его лицо было искажено садистской, торжествующей усмешкой. — Ну что, слизняк? — шипел Кэрроу, загоняя Драко в угол у стены. — Сдашь Поттера? А? Или еще порцию веселья отведаешь? Твой папочка далеко, крыса! Драко отчаянно попытался поднять палочку, но Кэрроу ловким, жестоким ударом тыльной стороны ножа выбил ее. Палочка со звоном отлетела в дым. Драко вжался в стену, его единственный видимый серый глаз, полный невыносимой боли, животного страха и стыда, метнулся по сторонам — и воткнулся прямо в Гарри. Гарри замер. Он увидел в этом одном взгляде все: боль пыток в подземелье, леденящий страх, глубокий стыд, и… невероятное, оглушающее потрясение. Ты жив. Гарри увидел того самого маленького мальчика с игрушечной метлой, беззащитного. Увидел юношу на Астрономической башне, разрывающегося. Увидел истерзанное тело в подземелье. И он увидел сейчас — искру жизни, вопреки всему. — НЕТ! — Крик Гарри был не приказом, а воплем чистой, неконтролируемой ярости и… защиты. Его палочка взметнулась почти сама собой. «Конфринго Максима!» Мощный взрывной импульс, сфокусированный не на Кэрроу, а в стену рядом с ним, сбил Пожирателя с ног, завалив градом обломков и пыли. Кэрроу взвыл, отползая на четвереньках, прикрывая голову. Гарри не видел его. Он смотрел на Драко. Тот стоял, прислонившись к стене, не в силах пошевелиться, не в силах оторвать глаз от Гарри. Его перекошенные от боли губы беззвучно шевельнулись, выговаривая одно слово, которое потонуло в грохоте битвы, но Гарри прочел его по губам: — Ты… Рон схватил Гарри за плечо, грубо дернув. — НЕ СТОЯТЬ! — заорал он, его глаза безумно блестели в дыму. — ЛЕСТНИЦА! СЕЙЧАС ЖЕ! Он метнул «Инсендио» в группу гоблинов, сплывавшихся перед ними. Гермиона уже была рядом с Драко, подхватив его выбитую палочку и сунув ему в дрожащую руку. Она толкнула его к лестнице. — Иди! — крикнула она ему, голос резкий, командный. — Если можешь! Иди! Золотое Трио, прикрытое дымовой завесой и яростными, отчаянными контратаками Невилла, Джинни и вписавшихся в бой Фреда с Джорджем (чьи «Реддиктоподобные» шары взрывались с оглушительным треском), рвануло вниз по лестнице, увлекая за собой хромающего, почти падающего Драко. Они прорывались сквозь последние кольца хаоса, их палочки сливались в единую симфонию защиты и атаки, света и огня. Они были вместе. Они были живы. И они неслись в самое пекло, навстречу финальной схватке.
