Укус Куфии. Обратный сценарий

С этого момента прошло чуть больше недели. Галина впервые за долгое время решилась на шаг, в котором было больше доверия, чем привычной осторожности: она попросила его переехать к ней. Не отказываясь от своей квартиры, словно оставляя за собой последний островок независимости, но отчётливо показывая — ей важно, чтобы он был рядом. Николай не спорил, не задавал лишних вопросов, а просто принял её выбор так, как принимал её саму, со всеми противоречиями и сложными гранями. И вот каждый вечер его шаги звучали в её коридоре. Он приезжал уставший, но с улыбкой, и тишина квартиры больше не казалась гнетущей. Рогозина неожиданно для самой себя стала мягче: накрывала ужин, ждала его возвращения, и, едва закончив вести пары в академии, сама торопилась домой — туда, где теперь было не только её убежище, но и их общее, уютное пространство. Дом, который перестал быть пустой крепостью и превратился в место, где можно дышать свободно. Вечера теперь имели иной вкус. Они были не о событиях, а о тишине, о простом дыхании рядом. В прихожей стали скапливаться его вещи: куртка, аккуратно повешенная рядом с её пальто, пара ботинок, оставленных второпях. Галина Николаевна впервые поймала себя на мысли, что это её радует — эта маленькая, почти семейная небрежность, которая делала пространство живым. Мужчина привычно оставлял рубашку на спинке стула, и она ворчала вполголоса, но уже без суровой строгости, скорее с улыбкой. Она сама начала забывать выключать свет в ванной, оставлять открытой книгу на диване, — и Николай, проходя мимо, только молча закладывал закладку и клал её на тумбочку. Эти тихие жесты были красноречивее любых слов. По вечерам они подолгу разговаривали — о пустяках и о самом важном. Она могла делиться воспоминаниями, которые раньше никогда никому не открывала; он — рассказывать о своих сомнениях и усталости. Иногда они просто сидели в тишине, плечом к плечу, и тишина была не пустотой, а крепким мостом между ними. Рогозина, привыкшая к ночной тревоге и чужим шагам в голове, теперь засыпала быстрее. Её не мучили длинные бессонные часы — рядом было дыхание Николая, его ладонь, которая привычно находила её руку. И в этой близости исчезал её самый давний страх — остаться одной против целого мира. Завтрак окончательно утонул в суете и смехе: они с упрямством детей не желали выбираться из-под одеяла, прячась друг в друге от неотвратимого бегства стрелок. Она хмурилась и смеялась одновременно, он удерживал её крепче, чем позволяли часы. В итоге всё вышло так, как всегда: разумеется, они опаздывали. День же оказался безжалостным — суетливым, шумным, требовательным. Осталась последняя пара, и та уже клонилась к концу. Галина Николаевна Рогозина стояла возле кафедры в МГУ. Белый мел скрипел по тёмной доске, ложась уверенными, чёткими линиями. Её голос звучал ровно, твёрдо, в нём чувствовалась дисциплина и власть. Взгляд был холоден, собран, отточен — настоящий профессионал перед студентами. Движения — точные, сдержанно изящные, каждая пауза выверена. И ни малейшего следа того, что с утра она, сонная и растрёпанная, с улыбкой на губах выбиралась из крепких рук, не желавших её отпускать. Лекции стали для неё неожиданным пристанищем. Она делилась опытом с будущими биологами, химиками и трасологами, и в этом занятии было нечто особое: студенты слушали её не из долга, не из страха, а потому что хотели понять. Эта разница грела, даже если внешне она оставалась такой же холодной и собранной. И всё же сегодня в её облике сквозило нечто новое, почти неуловимое для чужого глаза. В выверенных движениях мелом по доске — лёгкая, едва заметная мягкость; в твёрдом голосе — капля тепла, пробивающаяся сквозь привычную строгость. Она писала формулы, рисовала схемы, привычно объясняла материал — и в то же время где-то на краю сознания тёплой тенью жила другая жизнь. Мысли скользили вперёд, в сегодняшний тихий вечер и важный разговор, что женщина наметила на него, в обещание уюта и близости, которое ждало её за пределами этих стен. В её памяти вставали не формулы, а руки, что с утра не хотели её отпускать, улыбка, застрявшая в её собственных губах, и странная лёгкость в груди, которую она всё ещё не умела называть словами. Для студентов это оставалось незаметным: перед ними по-прежнему стояла строгая, собранная, безупречно холодная Рогозина. Но те, кто внимательнее, могли уловить в её глазах — не лёд, а мягкость, спрятанный слишком глубоко, чтобы его можно было легко разглядеть. И именно в этот момент дверь в аудиторию распахнулась с таким пафосом, будто сюда собирались вносить не меньше, чем Нобелевскую премию. На пороге появился Султанов Руслан Султанович собственной персоной — громоздкая фигура в безупречном костюме, где каждая складка словно строем шагала на параде. За его спиной маячил телохранитель, напоминая мрачный придаток, который всегда прилагается к важным людям, как тень к фонарю. — Галина Николаевна, можно вас на минуточку? — голос генерала прозвучал неуверенно, почти виновато. Она медленно обернулась. Взлетающая бровь, ледяной поворот головы, тонкий изгиб губ — и вся аудитория ощутила, как температура в комнате упала на несколько градусов. — После занятий, Руслан Султанович. У меня пары, — её тон был настолько сух, что мел на доске сам по себе мог рассыпаться в пыль от стыда. Генерал замялся, как школьник на экзамене, который забыл формулу и пытается откупиться улыбкой. — Галина Николаевна… — он бросил быстрый взгляд на студентов и снова на неё. — У меня очень срочное дело. Со звоном, который отозвался в костях у половины аудитории, мел лег на кафедру. Рогозина шагнула вперёд, и в её глазах полыхнула сдержанная ярость. — Я в этом ни сколько сомневаюсь, раз вы соизволили явиться лично, — сарказм резанул воздух, как скальпель. — Как и в том, что вы способны подождать — тоже не сомневаюсь. Султанов на миг растерялся. Зрелище и впрямь впечатляло: суровый мужчина в погонах против женщины в чёрном костюме, чьё «нет» звучало весомее целого приказа штаба. — Прошу, — холодно бросила Рогозина, указывая на дверь, и тут же повернулась к доске, продолжая лекцию, будто ничего не произошло. Генерал тяжело вздохнул и покинул аудиторию. Но едва аудитория успела выдохнуть, дверь вновь распахнулась — на сей раз с драматизмом театральной постановки. Влетел проректор, лицо его перекосилось, словно он только что наступил на собственный диплом. — Вы что же это себе позволяете, Галина Николаевна! — прошипел он, наклоняясь к ней почти вплотную. Рогозина подняла на него взгляд — ленивый, равнодушный. — А-а-а… значит, успел нажаловаться, — протянула она с ядовитой мягкостью. — Что вы себе позволяете?! — повторил он уже громче. — Отмените лекцию. Студенты подождут. Испепеляющий взгляд Галины Николаевны был таким выразительным, что в воздухе повисло молчание гуще, чем смог над Москвой. Секунда — и она без лишних слов вышла из аудитории. В коридоре её уже поджидал Султанов. Его массивная фигура, не терпящая возражений, казалась чужеродной в студенческом шуме: рядом мелькали спешащие юноши и девушки, пахло мелом, книгами и кофе из автомата, но генерал выглядел так, будто принёс с собой иной, суровый мир. — Что Вы хотели? — отчеканила Рогозина, и каблуки её туфлей отмеряли шаги с такой холодной чёткостью, что они будто маршировали прямо по его нервам. — Вы на машине? — спросил он, стараясь звучать нейтрально. — Нет, — её ответ прозвенел, как резкий удар стекла, и на мгновение повис в воздухе, отсекая любые попытки смягчить разговор. — Тогда я вас подвезу, — генерал развернулся к выходу, словно это было решением, которое не требовало согласия. — По пути и поговорим. — А есть о чём? — тонкая бровь Рогозиной скептически взметнулась вверх. В этом движении было всё: недоверие, сарказм и тонкая насмешка над его поспешной самоуверенностью. Они вышли из корпуса и зашагали по университетскому двору. Студенты расступались, оглядывались: строгая женщина в чёрном костюме и могучая фигура генерала — странная, даже тревожная пара. — Вы, разумеется, слышали об Органисте, — наконец заговорил Султанов, его голос звучал тише, чем обычно. — Да, — короткий ответ, словно обухом. — Сегодня мы нашли пятнадцатую жертву. Рогозина резко повернула голову. Её взгляд — прямой, острый. — И снова ребёнок? — Да, — мрачно подтвердил он. — Ужасно, — выдохнула она уже без тени сарказма. На лице проступила искренняя боль, мгновенный срыв маски холодности. — В городе только об этом и говорят… — она замолчала, словно переваривая услышанное, и вдруг, резко остановившись, произнесла: — А при чём здесь я? Султанов тоже остановился, развернувшись к ней лицом. Его голос прозвучал уже без обходных фраз, прямым приказом: — Мы хотим, чтобы вы его поймали. Женщина опешила, но виду не подала. Лишь на мгновение глаза её заблестели холодной сталью, а затем она собрала себя в ледяной кокон и бесстрастно устроилась рядом с генералом в салоне. Кожа и тонкий запах табака делали воздух в машине тяжёлым, словно каждый вдох давился властью, осязаемой и немилосердной. — Правительство считает, что ситуация выходит из-под контроля, — начал Султанов ровным, тяжёлым голосом, словно каждое слово отливали свинцом. — В ФСБ решили создать новую правоохранительную структуру под моим руководством — Федеральную Экспертную Службу. И вам предлагается её возглавить. — Исключено, Руслан Султанович, — отрезала Рогозина, повернув к нему холодное лицо. Голос звучал почти вежливо, но его ледяная острота могла бы разрезать металл. — Мне очень жаль. Генерал покачал головой, словно отказываясь принять этот отказ. — Почему? — По многим причинам, — она скрестила руки на груди, выстраивая невидимый заслон. — Во-первых, я давно не практикую. — Не смешите меня, Галина Николаевна, — резко перебил он. — Вы лучший специалист. Её губы дёрнулись в сухой усмешке, в глазах вспыхнула насмешливая искра. — Во-вторых, у меня другая работа. Я сама готовлю специалистов. Лекции в МГУ и Академии МВД. — Если вы исходите из личных мотивов… — А у меня могут быть личные мотивы? — тихо рассмеялась она. Смех прозвучал как вызов, мягкий и смертельно точный. Султанов замялся, отведя взгляд в окно. В его массивных плечах впервые скользнула неловкость. Рогозина напряглась, отвернувшись к стеклу. Лицо оставалось каменным, но кончики пальцев предательски теребили подлокотник, словно проверяя себя на стойкость. — Галина Николаевна… — позвал он неожиданно мягким, почти не своим голосом. — У вас есть дети? Она вздрогнула, словно от неслышного удара. Веки дрогнули, дыхание на секунду сбилось. И тогда губы её тронула мимолётная, до боли живая улыбка — короткая вспышка тепла, совсем неуместная в этой тяжёлой беседе. Взгляд на мгновение скользнул вниз, к животу, будто сам собой, без её воли. Но уже в следующее мгновение она словно выпрямилась внутри, собравшись в привычный стальной каркас. Только руки её выдали. Большой палец, невольно отделившийся от других, скользнул по линии живота — осторожно, почти бережно, словно очерчивая невидимую границу: вот здесь кончается мир чужих слов и приказов, и начинается её личное, то, что она не допустит ни к кому. — Нет, — сказала она сухо, прямо, не моргнув. И повернула к нему голову так, будто этим движением ставила точку. Генерал открыл папку, и её взгляд упал на фотографию маленькой девочки с наивной улыбкой. — Он убил четырнадцать невинных детей, — голос Султанова глухо отразился в салоне. — Сегодня я получил фотографии пятнадцатой. Рогозина стиснула зубы, сдерживая дрожь. Холод пробежал по позвоночнику, дыхание сбилось. Вдруг ей отчётливо захотелось домой — туда, где пахнет кофе, где есть уют и руки, способные укрыть лучше любого оружия. Благо, она окажется там раньше, чем планировалось. — Зачем вы мне это показываете? — сорвалось с её уст рыком, резким и злым. — Я же сказала — нет! — Ваше воинское звание никто не отменял, товарищ Полковник. — повысил голос Султанов, и воздух в машине мгновенно наполнился приказом. — Я могу просто взять и приказать. — Что ж, приказывайте! — бросила она, не уступая ни дюйма, глаза вспыхнули опасным блеском. И именно в этот момент за окном мелькнул знакомый двор, и сердце её на долю секунды успокоилось, напомнив, что всё ещё есть место, где можно быть собой. Служебный «мерседес» мягко, почти неслышно, замедлил ход и, сделав плавную остановку, застыл у подножия высотки. Внутри машины на мгновение воцарилась тишина, словно вежливо подчеркивающая момент прощания. Пока ещё преподаватель — но уже с иным, более высоким весом внутреннего звания — Рогозина коротко и холодно, лишь из правил этикета попрощалась. — Всего доброго, господа. Движением, одновременно лёгким и выверенным, она выскользнула из автомобиля, будто не шла, а скользила по воздуху. Не давая себе ни секунды промедления, она почти бегом взлетела по ступеням к подъезду. Всё, чего ей хотелось сейчас, — раствориться в привычной безопасности, спрятаться в крепких руках своего майора, где мир переставал существовать со всеми его угрозами и тревогами, где оставалось лишь простое и драгоценное ощущение покоя. Но дверь квартиры встретила её пустотой. Она толкнула замок, и за ним распахнулась не домашняя тишина, а иная — вязкая, тяжелая, враждебная. Словно стены жили своей мёртвой жизнью и смотрели на неё пустыми глазницами. Стало зябко, будто холод втянулся из щелей прямо под кожу. Николай должен был уже вернуться: его присутствие всегда ощущалось не только в словах или взгляде, но и в мелочах — запах табака, оставленная на столе кружка, небрежно брошенный пиджак. Сейчас этого не было, комнаты зияли отсутствием, и тишина только подчеркивала пустоту. Она напомнила себе: у него работа, непредсказуемая, рваная, с внезапными вызовами и форс-мажорами. Но разумные доводы не удерживали тревогу. Слова Султанова о маньяке впились в память и теперь звенели внутри, как назойливый колокол. Казалось, за стенами кто-то есть, кто-то дышит в унисон с ней, лишь прячется, ожидает. В горле запершило, дыхание сбилось, и каждый новый вдох становился неровным, словно воздух был густым и липким. Ладони похолодели, пальцы сжались в кулаки, а в груди нарастало неприятное ощущение уязвимости — будто её выбросили из брони, оставили стоять среди открытых полей под прицелом невидимого врага. Вдруг она почувствовала себя невероятно одинокой — словно весь мир, привычно такой яркий и шумный, сжался до нескольких холодных теней, оставив её одну, без защиты и опоры. Сердце ёкнуло, грудь сжалась, а каждая клетка будто кричала о том, что она теперь уязвима, как никогда. Это ощущение смешивалось со странной обидой на саму себя: как же так — сильная, собранная, непоколебимая Галина вдруг превратилась в хрупкую, дрожащую женщину, почти ребёнка, готового сорваться в плач. Глаза защипало, слёзы собирались в тяжёлые комки, угрожая прорваться наружу. Она изо всех сил прикусила губу, стараясь удержать бурю эмоций внутри, но сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. На ощупь, словно в полусне, Галина выудила из сумки телефон. Пальцы дрожали, но она не сомневалась ни секунды и набрала знакомый номер. Прерывистые гудки тянулись бесконечно, каждый момент казался вечностью. И вот — голос, родной и тёплый, прорезал её тревогу: он был усталым, слегка напряжённым, но этим голосом она могла дышать снова. — Коля, ты где?.. — выдохнула она, слова срывались с губ, сбивчивые, поспешные, будто она боялась, что связь обрывется и этот мост исчезнет. — Милая, я задерживаюсь допоздна. Генерал вызвал на ковёр. Ложись отдыхать, не жди меня, — его голос был одновременно усталым и заботливым, и это мгновенно обволокло её ощущением безопасности, пусть и эфемерным. — Я надеялась поговорить с тобой… — слова сорвались, слабые, почти шепотом, отражая внутреннюю потребность в его присутствии. — Ты же слышала про маньяка? — Да… — выдохнула она, и от женщины, которая только что дерзила самому Султанову, не осталось ни следа; осталась только уязвимость, почти детская, и страх, который она старалась загнать глубоко внутрь. — Этот нечеловек не оставляет зацепок. Мы не понимаем, как он убивает. Сверху давят… прости, милая, сегодня никак. Галина прикусила губу, сдерживая подступивший ком, чтобы не расплакаться прямо в трубку. Внутри всё сжалось: холод пробежал по позвоночнику, пальцы сжались в кулаки, дыхание стало прерывистым. Она так остро захотела домой — туда, где пахнет кофе, где есть тепло и уют, где его руки способны укрыть лучше любого оружия. И в этот момент осознание того, что она окажется там раньше, чем думала, давало крошечную надежду. — Коль… Я тогда к папе поеду, — слова вырвались почти импульсивно, но в них прозвучала вся её тревога и желание хоть немного почувствовать опору. — Хорошо. Только обещай: как доедешь — позвони, — его голос был одновременно строгим и мягким, одновременно уверенным и заботливым, словно руками обнимая её на расстоянии. — Конечно… Будь аккуратнее, — шепнула она, и каждое слово словно вобрало всю её любовь, всю тревогу, которую она не решалась озвучивать. Галя не злилась на него, нет. Она понимала, насколько сложна его работа, насколько жестокий и непредсказуемый мир они делят. Но сейчас, в этой тишине, когда за окном лишь редкие шумы города, ей хотелось только одного: ощущения безопасности, спокойствия и того, что где-то он рядом — пусть даже через голос в трубке.

***

С электрички сошла уставшая, но всё же старалась держать спину прямо — Галина Николаевна не умела иначе. Шум платформы остался позади, и теперь её шаги увели в сторону лесной тропы. Воздух был густой, вязкий от смолы, и пахнул свежестью хвои. Где-то отозвались птицы, будто перекликались между собой. С каждым шагом напряжение города спадало с её плеч, растворяясь в шелесте травы под ногами и редких каплях росы, что ещё держались на листьях. Меж тёмных стволов стали проступать первые силуэты дачных домиков — покосившиеся крыши, старые заборы, заросшие палисадники. Откуда-то доносился терпкий запах яблок, перемешанный с ароматом сухих дров, а вдали тянулся сизый дымок от чьей-то печки. Через несколько минут Галя свернула к знакомому дому со ставнями. Белёные стены, облупившаяся краска, крыльцо, которое скрипело так же, как и десять лет назад. Здесь было особое, густое молчание — не тревожное, а родное, будто этот дом умел хранить её детство и тот покой, который больше нигде не находился. Войдя в прохладную прихожую, она почти автоматически скинула каблуки, вдохнула запах сушёных трав и старого дерева и вдруг почувствовала, как что-то внутри впервые за долгое время расслабилось. — Папа, ты дома? — позвала она громко, и её голос прозвучал неожиданно живо, почти радостно. Из кухни донёсся скрип стула и знакомый глуховатый кашель. В следующую секунду на пороге появился высокий, седой мужчина в вязаном жилете поверх старой клетчатой рубашки. В руках он держал полотенце, лениво вытирая только что помытые руки. — Галчонок? — в голосе его прозвучала тёплая радость, и глаза сразу смягчились. — А я уж думал, только завтра приедешь. — Папочка… — сорвалось у неё с придыханием, неожиданно жалобно. Галина шагнула к нему и буквально уткнулась в грудь, прижимаясь так крепко, будто искала защиты от всего мира разом. Николай Иванович растерялся, обнял, осторожно гладя по спине. — Дочь… ты чего? — он, кажется, впервые видел её такой — без полковничьей холодной выправки. — Я соскучилась, — выдохнула она, едва не всхлипнув, и прижалась ещё теснее. Отец мягко отстранил её, заглянул в глаза, его взгляд был внимательным, цепким, словно пытался разглядеть за словами правду. — Это непохоже на тебя, — усмехнулся он, осторожно вытирая с её щёк предательские слёзы. — А ну, выкладывай. — Да ничего не случилось… — отмахнулась Галя, но в голосе её слышалась натянутая нота. Николай Иванович лишь хмыкнул, поднял глаза к потолку и взял её за руку. — Пошли-ка лучше на кухню, там разговорчивей будешь. Он усадил её за деревянный стол, как когда-то в детстве — бережно, но без лишних слов, словно возвращая в привычный, безопасный ритм. Кухня дышала самой деревней: потемневшие от времени балки, трещины в белёной печи, полки, заставленные банками с вареньем и соленьями, медный самовар в углу, отполированный руками до красноватого блеска. Всё здесь было знакомым до боли, до щемоты — и оттого ещё более родным. Из кухни тянуло запахом жареной картошки с хрустящей корочкой, и этот тёплый, густой аромат, впитавшийся в ткань занавесок и дерева, словно окутал её невидимым одеялом. С ним мешался терпкий дух свежесваренного чая, и в этом простом, домашнем сочетании было больше утешения, чем в любых словах. Рогозина вдруг заметила на столе знакомую голубую упаковку белого шоколада. Глаза её заблестели, как у ребёнка, и она без раздумий потянулась к сладкому, ловко разорвала обёртку и, закинув в рот кусочек, блаженно выдохнула. Словно на минуту всё остальное исчезло. — Галь? — Николай Иванович с удивлением покосился на дочь. — Ты же сладкое терпеть не можешь. Ты в порядке? — Да всё нормально, пап, — проговорила она, торопливо ломая ещё кусочек и пряча его за щёку, будто воровка. — Сделай, пожалуйста, чай… с ромашкой, облепихой… и мёд не забудь. — Чай? Мёд? — он вскинул седую бровь, а затем, прищурившись, добавил: — А солёный огурчик к этому набору не подать?  Галина Николаевна едва не поперхнулась шоколадом, состроив гримасу. — Как можно такие вещи смешивать?! — возмутилась она, но уголки губ предательски дрогнули. — Ну, тебе, доча, виднее, что с чем смешивать, — буркнул он с притворной серьёзностью, поднимаясь за чайником. Она на миг замерла, чуть смутилась — словно маленькая девочка, застигнутая на горячем. И сама невольно улыбнулась, впервые за день по-настоящему тепло. — Вот ерунду сейчас говоришь, — вновь отмахнулась она.  Николай Иванович вздохнул: что, что, а характер у дочери не изменился. А затем поставил перед дочерью кружку с горячим настоем — ромашка с облепихой, мед в блюдце, всё как она просила. Он сел напротив, сложил руки на столе и уставился на неё так, что у Рогозиной на секунду возникло ощущение: он видит её насквозь. — Ну, выкладывай, — повторил он мягко, без нажима, но с той самой интонацией, от которой у неё всегда с детства не было шансов отговориться. — Пап, — она покрутила ложку в чашке, глядя на золотистые круги на поверхности. — Да ничего особенного. Просто устала. Работа, студенты, лекции… — слова звучали сухо, будто выученная речь. — Угу, — кивнул он, не перебивая. И добавил после короткой паузы: — А глаза уставшие от лекций не краснеют. От них не прячешься в шоколад. Она резко подняла взгляд. — Я не прячусь. — Ты прячешься, — спокойно возразил он. Рогозина замялась, сжав пальцы на коленях. — Ко мне сегодня приезжал Султанов. Предлагал возглавить новую структуру, которая займётся поимкой Органиста. — И? — голос Николая Ивановича прозвучал спокойно, но внимательный взгляд не отпускал её. — Я отказала. — Почему? — У меня лекции… студенты, — слишком поспешно оправдалась она, упрямо уткнувшись глазами в деревянное поле стола, словно прячась от прямого отцовского взгляда. — Только в них дело? — мягко, но безжалостно уточнил он. Её губы сжались в тонкую линию. Она молчала, но молчание само за неё выдало больше, чем любые слова. — Если уж сам генерал Султанов пришёл к тебе, значит, дело совсем плохо, — покачал головой Николай Иванович. — Ты боишься что-то менять, Галь. Тебе страшно — и это нормально. Но пойми: твоя жизнь уже изменилась. Галина вздрогнула. Слово «страшно» — а сейчас особенно — по ней точнее, чем она хотела бы признать. Всплыли в памяти слова Круглова о маньяке, который не оставляет ни единой зацепки. Лица не повинных детей. И вдруг её будто пронзило: а если бы это были её дети? Мысль была такой резкой, что к горлу подступила тошнотворная слабость. — Я помогу поймать этого Органиста… — голос сорвался, но она выпрямилась, придав себе привычную твёрдость. — А потом… видно будет. — Галя, умоляю, береги себя, — тихо сказал отец, наклоняясь к ней. — Обдумывай каждый шаг прежде, чем его сделать. Это твоя жизнь. Но сейчас ты… уязвимее, чем раньше. — Пап, ты о чём? — она попыталась отмахнуться, сделав вид, что не понимает. — О том самом, — он посмотрел так, что спорить стало невозможно. — Но… — Рогозина не договорила: слова застряли, и только взгляд выдал её растерянность. — Когда будет свой ребёнок — поймёшь, — мягко произнёс Николай Иванович, и в этом была не столько наставленность, сколько забота. — Папуля… — голос её потеплел, и в следующую секунду она придвинула стул ближе, словно снова была девочкой, и юркнула в его руки. Не теряя теплой улыбки.  Спокойствие накрыло её, словно мягкое покрывало, которое кто-то заботливо подоткнул со всех сторон. То самое чувство безопасности, которого так не хватало с минуты разговора с Султановым, здесь, в этом доме, рядом с отцом, наконец вернулось. Звонок телефона заставил Галину вздрогнуть и отпрянуть, словно чужой звук прорезал бережно выстроенную тишину. Она машинально вытащила аппарат из сумки, крепче сжала в ладони и, будто нуждаясь в воздухе, вышла на улицу. — Галя, я же просил сообщить, когда приедешь, — тут же раздался взволнованный, но не кричащий голос Круглова. В нём слышалась забота, прорывавшаяся сквозь усталость. — В городе маньяк, а ты по лесу шатаешься. — Цель Органиста не женщины, а беззащитные дети, — возразила она, стараясь спрятать тревогу за сухой логикой. Ладонь невольно скользнула вниз по животу, как будто проверяя: всё ли в порядке. — Уверена? — наконец спросил он, и в этом коротком слове звучало куда больше, чем вопрос. Там была забота, боязнь и то самое отчаяние, которое бывает у мужчин, слишком любящих, чтобы скрывать свой страх. Рогозина поджала губы и закатила глаза к тёмному небу, словно ища там поддержку, чтобы не показать слабость даже самой себе. Ответа не последовало. На том конце линии послышался тяжёлый вдох — смирение, знакомое ей лучше любых слов: он принимал её упрямство, даже если оно выводило его из себя. — Хорошо, что ты уехала к отцу, — проговорил Николай после паузы, и голос его потеплел. — Генерал оставил меня на ночное… А в наш последний разговор ты была слишком взволнована. Я сам места не находил, всё время думал, как ты. — Со мной всё хорошо… — Рогозина улыбнулась, заставляя себя звучать спокойно. — Без тебя не очень, но нормально. Уже скучаю. — и всё же улыбка не сходила с её лица, а пальцем она рассеянно выводила линии на животе, чувствуя в теле странное, тихое тепло. Мужчина хотел было язвительно заметить, что семь лет она не скучала, а тут одну ночь — и будто конец света. Но вовремя прикусил язык. В её голосе звучала уязвимость, настоящая, почти хрупкая — и он понял, что Галина сейчас действительно нуждается в нём. — Милая, я тоже скучаю, — сказал он неожиданно мягко, без лишней бравады. — Но у нас нет выбора. Ложись спать. Завтра увидимся. — Я поговорить хотела с тобой… — выдохнула она неуверенно, и в её голосе сквозило почти детское «не уходи». — Галенька, милая, давай завтра, — он говорил уже на бегу, и всё же успел вложить в эти слова ласку. — Мне бежать надо. Береги себя. — И ты себя… — еле слышно прошептала она, чувствуя, как горячие слёзы снова предательски подступают к глазам. Рогозина глубоко вздохнула и подняла взгляд к небу. Сумерки уже почти растворились в густеющей ночи, и редкие звёзды робко пробивались сквозь туманную пелену. — Товарищ полковник, взяла себя в руки! — рыкнула она вполголоса, будто осаживая собственное сердце, слишком рвущиеся наружу нежность и страх. — У него работа. А ты что, правда сентиментальной стала?.. Надо пережить этот период. Она выдохнула — длинно, сдавленно, словно выпускала наружу ту невидимую тяжесть, что давила на грудь. Но пустота, пришедшая на смену, оказалась ещё тяжелее.