Укус Куфии. Обратный сценарий

Телефон в руке словно сам подсказал решение. Галина быстро пролистала контакты и нажала на имя «Султанов». Пока шли гудки, она сидела неподвижно, стиснув зубы, будто готовилась прыгнуть в ледяную воду. — Галина Николаевна? — его голос в трубке прозвучал гулко и напряжённо. — Я согласна, — произнесла она ровно, почти бесстрастно. Только пальцы дрожали, сжимая аппарат. — Завтра утром встречаемся в контре. В трубке повисла секунда гробовой тишины, а потом генерал почти закричал, не скрывая радости и облегчения: — Вот это новость! Спасибо, Галина Николаевна! Спасибо! Адрес вышлю. Она молча слушала этот поток восторга, а в груди становилось только холоднее. Казалось, что вместе с согласием она подписала не только приказ, но и собственную присягу на отказ от покоя. Сжав телефон в руке, шагнула в дом, и тут же обволокла привычная прохлада, запах дров, перемешанный с чем-то родным, отцовским. — Галь, — позвал отец из кухни. Она обернулась, вскинула глаза и улыбнулась — неожиданно мягко, по-детски, забывая, что только что говорила с генералом. — Да, пап… — Я постелил в твоей комнате, — проговорил Николай Иванович, вытирая руки о полотенце. — Отдыхай, пока возможность есть. — и хитро подмигнул, словно старый заговорщик. — Папуль, — голос её дрогнул теплом, — А я ведь говорила, что ты у меня самый лучший? Она подошла ближе, и объятие получилось крепким, почти отчаянным, будто в эти секунды ей требовалось больше защиты, чем когда-либо. Коснувшись губами его щеки, Галина Николаевна на миг снова стала маленькой девочкой, уткнувшейся в родное плечо. — Спокойной ночи, пап. — Спокойной, дочь, — ответил он тихо, задерживая её в объятиях чуть дольше обычного. Она поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. Каждая ступень откликалась гулким звуком, будто хранила в себе её босоногие следы детства, её смех и капризы летних каникул, когда она упрямо носилась по дому, не желая ложиться спать. В комнате пахло сухим деревом, нагретым за день, и чистым выстиранным бельём. На кровати лежало свежее покрывало, аккуратно натянутое отцовскими руками. И эта простая забота вдруг кольнула сильнее, чем самые трогательные слова: в ней было всё — нежность, защита, тихая родительская любовь, которую нельзя подменить ничем. Галина опустилась на край кровати, скидывая верхнюю одежду. Пальцы задержались на плотной ткани — тяжёлое напоминание о другой её жизни, о бесконечной суете и опасностях, что поджидают за пределами этой деревенской тишины. И натянула ночную хлопковую сорочку, что приятно дарила мягкость. Она улеглась, укрылась пледом, но холод тревоги подползал незримо. За окном протяжно вздохнул ветер, где-то в саду заскрипела яблоня, и всё это вместо уюта только усиливало одиночество. Она зажмурилась, стараясь отогнать образы, но перед глазами снова и снова вставали лица детей, слова Султанова о «пятнадцатой жертве». Галина плотнее прижала ладонь к животу. Без Николая было особенно неуютно, словно рядом с ним её сердце находило точку опоры, а здесь — снова пустота и холод, которым невозможно сопротивляться одними мыслями. Сон пришёл не сразу. Он накатывал рывками, как волна, что не решается обрушиться, и всякий раз Галина то проваливалась в зыбкую дремоту, то вскидывалась от собственного сердца, бьющегося слишком громко. Когда всё же уснула, мир её оказался странным и хрупким. Она шла по пустой улице — знакомой и чужой одновременно. Лампы над головой горели тускло, будто сквозь воду. Где-то вдалеке звучала детская песня, простая и светлая, и оттого страшная. Она пыталась идти быстрее, но ноги не слушались, вязли в какой-то липкой тьме. И вдруг — силуэты. Маленькие фигуры, неподвижные, как игрушки, расставленные на тротуаре. Лица их были размыты, и всё же Галина знала: это дети. Те самые. Чужие, невинные, но будто — её собственные. Она протянула к ним руки, и только прикоснулась пальцами — они исчезли, растворившись в воздухе, оставив за собой едкий запах воска и холода. Сердце ухнуло. Галина сжала ладонь на животе. Всё стало зыбким, будто вот-вот выскользнет из её рук, если не удержать. — Нет… — шептала она во сне, вырываясь, задыхаясь. — Нет… И в этот момент тьма шагнула ближе. Тень в плаще, лицо скрыто, и всё же Галина знала — это он. Органист. Он не делал движений, только смотрел. И от этого взгляда хотелось кричать. Она рванулась — и проснулась. Комната была темна, только сквозь занавеску просачивался слабый отсвет луны. В ушах звенела тишина, и всё же сердце гулко билось, будто продолжало свой бег. Галина Николаевна лежала, сжимая плед, рвано скользнув ладонью по животу, и только тогда позволила себе выдохнуть. Рогозина ещё долго лежала, уставившись в темноту, будто та могла дать ответ. Плед душил, подушка казалась слишком жёсткой, воздух — слишком холодным. Сердце не спешило успокаиваться, а мысли гулко били по вискам. Она повернулась на бок, вытянула руку к тумбочке, нащупала телефон. Ладонь предательски дрожала. Внутри спорили два голоса: один — строгий, рассудочный, привычный, который приказывал не мешать, не срываться, не показывать слабость. Второй — новый, неведомый, тянулся к нему, к его голосу, к тому единственному, что мог сейчас укрыть лучше любого одеяла. Набрала знакомый номер. Гудки тянулись бесконечно, каждое биение будто отдавалось в сердце набатом. — Галя? — голос Николая на том конце прозвучал удивлённо и, что главное, встревоженно. Несмотря на ночное дежурство, он был бодр — спать ему, похоже, и вовсе не пришлось. — Что случилось? Рогозина замялась, ощущая себя полной дурой. Ночной звонок ему в МВД — слишком, даже для нее. Ещё вчера она бы рассекала словами, как лезвием, оставляя за собой лишь холодную уверенность. Но с того момента, как Круглов вернул её себе после долгих семи лет, в ней словно что-то сломалось: железная «товарищ полковник» обернулась женщиной, до смешного мягкой, уязвимой, будто пушистой кошкой, ждавшей своего хозяина слишком долго. Она помнила те ночи — долгие, пустые, пропитанные слезами, которые глотала в одиночестве — чтобы сейчас просто взять и отвадить майора. И всё равно сердце предало. Звонок в такую ночь — это был крик, слишком личный, слишком обнажающий. Она ненавидела себя за это бессилие, за то, что потеряла броню и теперь расплачивается дрожью в голосе и щемящей слабостью в груди. — Прости… я мешаю… отвлекаю… прости… — поспешно начала она, чувствуя, как щеки обжигает стыд. — Галя, — его голос сразу стал твёрдым, без тени улыбки. — Ты плачешь? Что случилось? С отцом что-то? С тобой? — Нет, нет, всё нормально… просто… — она прикусила губу так, что почти почувствовала вкус крови, лишь бы не выдать дрожь. — Одна уснуть не можешь? — тихо спросил он. Её грудь судорожно содрогнулась, и вырвался короткий, сдавленный выдох. — Прости… глупо… — прошептала она. — Совсем не понимаю, что с тобой происходит в последнее время… — он явно качнул головой, но в голосе звучала только забота. — Милая, если тебе страшно — бери такси и приезжай ко мне. Слышишь? Приезжай. Серо-голубые глаза расширились, дыхание сбилось, под рёбрами защемило так, будто сердце на миг остановилось. — Можно? Правда? — спросила она едва слышно, с неверием, словно боялась, что он передумает. — Я жду тебя, — заявил твёрдо, без колебаний. — Только предупреди отца. Слова Николая повисли в тишине, будто обещание и вызов одновременно. Её дыхание участилось — до смешного, как у школьницы, которой впервые разрешили нарушить правила. Она прижала трубку крепче, будто сама связь с ним могла согреть. — Можно… — повторила она почти шёпотом, и в её голосе звучало нечто новое: осторожная надежда, смешанная с детской жадностью. Она на миг прикрыла глаза. Всплыла строгая мантра — «Товарищ полковник, соберись!» — но в эту ночь привычная броня треснула. Страх, усталость, одиночество — всё требовало одного: быть рядом с ним, хоть ненадолго. — Я жду тебя, — снова произнёс Николай, словно закрепляя её решение, обещая безопасность и поддержку одновременно. Галина резко встала, отбросила плед с колен. Холодный воздух деревенской комнаты полоснул по коже, заставив вздрогнуть, но внутри разлилось тепло: впервые за долгое время ожила простая человеческая радость — возможность поехать к нему, почувствовать рядом с собой кого-то, кому она доверяет без остатка. Женщина наспех оделась. Каждое движение было прерывистым, почти нервным, сердце стучало в ушах. На улице уже стоял прохладный вечер, и она вызвала такси, не теряя ни минуты. Спустившись по скрипучей лестнице на первый этаж, Галина заметила свет в гостиной — отец, похоже, не спал. Он сидел, погружённый в ночные новости, слегка поджимая губы, и лишь при её появлении поднял глаза. — Папа… — осторожно постучала она деревянным наличником двери, стараясь, чтобы в голосе не дрогнул страх. — Дочь, я думал, ты спишь, — повернулся к ней Николай Иванович. Его взгляд мгновенно прочитал растерянность, тревогу, сомнения. — Ты куда собралась? — Пап, мне нужно уехать… — тихо, но решительно, подходя к нему и осторожно ухватившись за его руку. Он долго смотрел на неё, словно пытался прочесть всю ночь её мысли, всю внутреннюю бурю. Отец уже давно об всем догадался. — Умоляю, Галя… будь аккуратнее. Береги себя. — тихо, но строго произнёс отец. Галина улыбнулась, лёгкая, нежная улыбка. Она наклонилась и поцеловала его в щеку, ощущая тепло и поддержку, и шагнула к двери, готовая встретить ночь и дорогу.

***

Машина подъехала к зданию, но въезд посторонним авто на территорию МВД был закрыт. Галина выскочила наружу, почти бежала по тротуару, чувствуя, как сердце колотится в груди, будто хочет вырваться наружу. Каждое движение было наполнено нетерпением и лёгкой тревогой, дыхание перехватывало, а морозный воздух слегка щипал щеки, напоминая о том, что она наконец движется к нему. На крыльце Николай уже ждал, неподвижный, но будто натянутая струна, готовый поймать её в любой момент. Рогозина влетела в его объятия, майор обнял её, и тепло его рук мгновенно обвило её, скользя по талии и спине, успокаивая, удерживая от падающего напряжения, словно обещая защиту. В этом прикосновении было спокойствие, уверенность и тихая радость, которые проникли в неё, растворяя тревогу и оставляя лишь чувство облегчения. Круглов наклонился, его ладони нашли её лицо, мягко сжимая щеки, и заглянул в её глаза. — Ну-ка, посмотри на меня, — с тихой улыбкой, в голосе звучала радость и забота. — Всё хорошо. — и, не оставляя места для сомнений, коснулся её лба губами, как будто передавая частицу своей уверенности. — Идём, уложу тебя. Галина невольно улыбнулась, тепло растеклось по груди, и она, не удержавшись, ответила поцелуем — коротким, но искренним, пропитанным облегчением, доверием и тихим восторгом, что скапливался внутри. Николай Петрович обнял её за талию и повёл внутрь, по знакомым коридорам, где каждый шаг отдавался тихим эхом, словно подтверждая её возвращение. Воздух был наполнен едва уловимой смесью бумаги, кофе и древесной теплоты — запахи, которые раньше казались обыденными, сейчас обволакивали уютом и умиротворением. — Прости за лишние хлопоты… — проговорила Галина, опуская взгляд, чувствуя неловкость и редкую уязвимость, которые почти никогда не позволяла себе показывать. — Хлопоты? — переспросил он, улыбка мягко растянула его лицо, и в глазах заблестели тёплые огоньки. — Ты — не хлопоты. Ты — женщина… моя женщина, которой стало страшно. Защищать тебя — моя прямая обязанность. — он снова крепко обнял её, словно желая удержать навсегда. — И я здесь, рядом. Галина прижалась к нему всем телом, позволяя себе впервые за долгое время без привычного напряжения. В этот момент исчез весь мир вокруг: остались только они, и тихая, но твёрдая уверенность, что здесь, рядом с ним, ей ничего не угрожает. — Вот диван. Ложись. — А ты? — с лёгкой тревогой спросила она, угадав по взгляду, что он не собирается ложиться этой ночью. — Мне некогда спать. — Круглов наклонился ближе, голос стал тихим и нежным. — Но я буду рядом. Никому не позволю тревожить тебя. Галина Николаевна присела на диван, скидывая туфли на каблуке, укладывалась. Накрыло внезапное спокойствие — такое редкое, как будто мир наконец согласился дать ей передышку. Глаза сами собой закрывались, мягко уступая сонливости. Майор присел на корточки рядом, осторожно наклонился, укутал её в плед, будто защищая от всех невидимых угроз. Его руки скользнули по её голове, аккуратно приглаживая пряди волос, нежно поглаживая лоб и плечи. В этом простом, но внимательном прикосновении было столько заботы и любви, что Галина впервые за долгое время позволила себе отпустить все тревоги, растворившись в безопасности и тепле его присутствия. Женщина медленно погружалась в сон, словно растворяясь в мягком пледе, в тёплых руках, в тихом присутствии человека, которому могла доверять. Николай Петрович остался рядом ещё на минуту, тихо наблюдая за ней. Его глаза следили за каждым изгибом, за каждым дыханием, и в этом молчании было столько заботы, что казалось: сам воздух вокруг пропитан вниманием и нежностью. Ни одна мысль о работе, о маньяке, о тревогах города не проникала сюда — здесь существовал только этот момент: тепло, доверие и близость. Сердце Николая билось в такт её спокойному дыханию, а разум позволял себе редкую роскошь — просто быть рядом, охранять, не вмешиваясь, не вмешиваясь ни в её жизнь, ни в её мысли, а только присутствовать. Майор сжал её ладонь в своей, тихо, почти неслышно, словно тихий якорь, чтобы она ощущала опору, если бы ей приснились кошмары. Её дыхание стало ровным, лицо мягким и расслабленным, и он внимательно наблюдал за каждой чертой — усталостью, переживаниями, страхами — которые она оставила за порогом уютного кабинета. Здесь, в этих стенах, ничто не могло причинить ей вред. Мужчина аккуратно поправил плед, чтобы закрыть её руки, убрал прядь волос с лица, словно каждая деталь имела значение. Круглов глубоко вдохнул, едва касаясь лбом её виска, и шепотом, который почти растворился в тишине: — Спокойной ночи, моя Галя. Я рядом. Всегда рядом. В мягком свете лампы, среди запаха бумаги, кофе и древесного тепла, Галина впервые за долгое время позволила себе ощутить, что мир может быть безопасным, пока он рядом. Её плечи расслабились, тревога медленно отступала, и сердце наконец замедлило бег, отдаваясь в унисон с его присутствием. Майор ещё раз коснулся губами её виска, почти незаметно, как тайный ритуал защиты и заботы, прежде чем медленно отступить к двери. Вздохнув, он вышел из кабинета, закрыв за собой дверь, и вернулся к своим заботам — к ребусу с Органистом, к которому нужно было подходить трезво, собранно, но с теплом, которое только что ощутил. В кабинете осталась тишина, но в этой тишине витало чувство защищённости и доверия, редкое и хрупкое, как стеклянная фигурка, которую хочется оберегать.