Укус Куфии. Обратный сценарий

      Свободный вечер. Впервые за неделю у Николая выдалось время на тишину и дом — редкая роскошь, которую он успел позабыть. Команда работала до изнеможения, и всё же им удалось поймать убийцу. Казалось, можно выдохнуть.       Входная дверь хлопнула.       — Галя, я дома! — голос его разнёсся по квартире. Мужчина привычным движением скинул обувь и повесил китель на крючок. — Я в гостиной, — отозвалось знакомое, родное, тёплое.       Круглов прошёл в комнату — и сердце сжалось от привычного и одновременно нового зрелища. Галина сидела на диване с раскрытой книгой, но едва он вошёл, книга опустилась на колени. Тусклый свет торшера мягко золотил её волосы, а живот, уже внушительно округлившийся, чуть приподнимал подол лёгкого платья.       — Как ты? — майор присел рядом, обнял её, коснувшись губами её виска.       Она, не сопротивляясь, уютно устроилась в его руках, словно в крепости.       Галина ответила не сразу, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом улыбнулась уголками губ и, скосив глаза на живот, проговорила:       — Молчалива сегодня что-то.       — Вот как, — удивился Николай, тут же сползая ниже. Его губы коснулись её живота, и в тот же миг почувствовал едва ощутимое движение. Сердце сжалось от нежности. — Привет, моя девочка, — прошептал отец, целуя снова. — Моя маленькая принцесса… — ладонь легла поверх, поглаживая.        Затем поднялся обратно, глядя на жену с улыбкой, в которой было больше счастья, чем во всех словах мира.        — Идём, надо тебя вывести на прогулку.       — Нет, Коля, — мягко, но твёрдо покачала головой она. — Мне тяжело уже. Девятый месяц всё-таки.       — Врач наказал гулять больше, — не отступал Круглов, — Вокруг дома и всё. Никаких марафонов.       — Давай я тебя лучше накормлю, — хитро предложила она, пытаясь свернуть спор в сторону кухни.       — Сначала погуляем, — упрямо повторил Николай, и в голосе его слышалось то спокойное «нет», с которым не спорят.       Рогозина театрально вздохнула, но тут же оживилась, будто придумала новый аргумент:       — Только ты меня одеваешь.        — Конечно, — согласился без тени колебаний.       — И мы покупаем мороженое. Шоколадное… — она прищурилась, думая. — Нет, пломбир… хотя… пломбир с шоколадной крошкой! — глаза загорелись.        — Милая моя, — рассмеялся Николай, — Тебе можно два. За двоих.        Галина счастливо захлопала в ладоши, будто девочка, которой только что пообещали самое большое лакомство на свете.        Николай поднялся первым и протянул жене руку. Она, нехотя отрываясь от дивана, вложила ладонь в его — и он мягко подтянул её к себе. Шаг за шагом повёл в сторону шкафа, откуда достал лёгкий льняной сарафан тёплого жёлтого оттенка.       — Под цвет настроения, — заметил он с улыбкой, встряхивая платье, чтобы оно не помялось.       Полковник чуть приподняла подбородок, позволяя ему снять с неё домашнюю просторное платье. Майор не удержался и ладонью скользнул по огроменной округлости живота — как будто проверяя, всё ли в порядке.       — Аккуратнее, Коля, — мягко предупредила она, но в голосе слышалось больше нежности, чем упрёка.       Он осторожно подал сарафан, помог просунуть руки в тонкие бретели, пригладил ткань по бокам, чтобы не тянуло, и на миг задержал ладонь на её талии, чуть ниже.       Николай усмехнулся, взял её под руку и повёл в коридор, где уже стояли её лёгкие босоножки. Он опустился на одно колено, аккуратно поднёс одну туфельку.       — Садись. — слегка подтолкнул её к стулу.       Рогозина послушно опустилась, с видом довольной королевы, и, заметив его взгляд снизу вверх, лукаво приподняла бровь:       — Чувствую себя Золушкой.       — Только туфельки у тебя удобнее, — усмехнулся Николай, ловко придерживая её стопу и надевая первую. — И никакого принца не надо — есть муж.       — Хм, муж, который ещё и шнурки завяжет, — заметила Галина, и её голос дрогнул от нежности.       — Конечно завяжет. — он аккуратно поправил завязанные бантики, проверил, чтобы не давили. — Всё для того, чтобы моя девочка гуляла спокойно.       Он обул её вторую ногу, встал и помог подняться, ладонью поддержав за локоть.

***

      Ближайшая «Пятёрочка» пряталась за их домом, знакомая, почти родная. Вечер был тёплым, ленивым, из тех, что будто созданы для того, чтобы идти медленно и никуда не спешить.       Довольная Галина Николаевна уплетала мороженое, прижимаясь к Николаю теснее, чем требовала узкая дорожка. Он шёл рядом, не убирая ладони с её талии, будто опасался — отпусти, и мир снова станет резким и небезопасным.       — Счастлива? — улыбнулся он, чуть сжав пальцы.       — Угу… — не отрываясь от лакомства, довольно промычала Рогозина. — Особенно дочка… — она снова облизнула молочную сладость, прикрыв глаза. — Мм… как вкусно…       Николай тихо хмыкнул и наклонился ближе, будто позволил себе на мгновение раствориться в этом простом, почти домашнем счастье — в её смехе, в липких от сладости пальцах, в вечернем воздухе, пахнущем летом.       — Ну-ка… дай-ка… — шепнул он с притворным заговорщицким тоном и украдкой коснулся губами холодного края мороженого.       — Эй! — Галина шутливо ткнула его в бок, рассмеявшись, но тут же снова прижалась к нему. — Ты сам отказался, вот и нечего теперь посягать на моё.       — Вот уж не думал, что моя жена окажется такой жадиной, — театрально вздохнул он нарочито печально, изображая смертельную обиду.       — А я и не подозревала, что мой муж настолько раним, — парировала она, прищурившись и снова облизывая лакомство, как назло медленно.       — Один — один, — примирительно усмехнулся Николай, сжимая её талию и тут же добавил: — Не устала? Может, присядем?       — Нет, — Галина качнула головой. — Пойдём домой. Я тебя накормлю. Ты ведь голодный.       Николай ничего не ответил — только улыбнулся и легко поцеловал её в висок, крепче прижимая к себе, словно этот вечер хотелось удержать подольше, не отпуская ни её, ни это спокойное, тёплое «сейчас».

***

      — Галочка, да не суетись ты. Я сам накрою, — наблюдая, как она торопливо перекладывает тарелки. — Тебе же тяжело.       Галина глубоко вдохнула, ладонью невольно провела по выпирающему животу и всё-таки поставила тарелку на стол. Тяжело — да. Поясницу тянуло, ноги наливались свинцом, дыхание сбивалось. Но желание накормить своего мужа, согреть после долгого дня, перевешивало любую усталость.       — Как ты готовишь?.. — осторожно спросил Николай, всматриваясь в её профиль. — Тяжело же.       — Я же сидя всё делаю, — тихо ответила она, присев на стул и избегая взгляда. — Не тяжело… просто медленно. Я стала какая-то… нерасторопная, неуклюжая.       — Что за глупости, — сразу перебил мужчина, придвинувшись ближе. — Ты носишь ребёнка. Нашу дочку. — его ладони лёгкими, уверенными движениями обвили её живот. Склонился и коснулся губами ткани платья, словно благословляя её усилия, её жизнь. — И это самое прекрасное, что может быть. Ты прекрасна. Моя королева.       Замер, прислушиваясь к тишине квартиры, к биению собственного сердца, к маленькому, но огромному миру внутри неё.       И вдруг нахмурился.       — Галя… а что это за вода?..       Она дернулась, словно от удара. Резкая, тянущая боль пронзила низ живота. Галина судорожно прижала ладонь к нему, не сдержав стона.       — Коля… — сорвалось с губ, голос дрожал. — Во́ды… — глаза расширились, полные страха и осознания. — Коля, у меня во́ды отошли… я… я рожаю…       Новый спазм пронёсся по телу, заставляя её зажмуриться и всхлипнуть.       Николай моргнул, будто выпадал из реальности. Слова медленно складывались в смысл, и вдруг всё встало на свои места, резко и чётко, как отлаженный механизм.       — Так. Спокойно, милая. — уже собранно произнес майор, голос стал твёрдым и ровным. — Сейчас. Сейчас вызову скорую.       Он метнулся в соседнюю комнату, набирая номер. Едва успел договорить  — из кухни донёсся новый крик, более резкий, требовательный.       Круглов бросил телефон и в два шага оказался рядом, подхватывая её за плечи.       — Давай попробуем спуститься вниз на улицу. Сможешь идти?       — К-кажется… да… — выдохнула Галина, опираясь на него всем телом.       Прижал её к себе крепче, надёжнее, словно щитом, уже зная: назад дороги нет. Теперь — только вперёд. Вместе.       Под её стоны Николай осторожно, почти священно, довёл её до коридора. Он снова обул её, его руки — мягкие, но уверенные — поддерживали, направляли.        Вынес сумку, аккуратно уложив вещи для роддома, словно готовил пространство для чуда, которое вот-вот должно было случиться.       Галина тяжело дышала, каждый вдох давался с усилием. Сердце стучало быстро, нерегулярно, как будто знало, что сейчас начинается что-то невероятное. В глубине души ползло чувство страха — первый раз, незнакомое, неизведанное, пугающее.       — Больно… — срывался тихий стон. — Ай… — боль прошибала низ живота, заставляя её сжаться.       Николай опустился на корточки перед ней, глаза его светились и тревогой, и решимостью. Он обхватил её живот, удерживая, будто желая передать через свои руки уверенность и силу.       — Тише-тише… — мягко шептал он, с каждым словом словно прогоняя страх. — Вдох… медленный… выдох… Всё будет хорошо. Я рядом.       Говорил спокойно, но каждое слово было как крепкая нить, которая держала её в этом мгновении, позволяла не потеряться в боли. И она ощущала это — его руку на животе, тепло его ладоней на спине, его дыхание рядом. Даже боль становилась чуть легче, когда рядом был он. Когда рядом была его нежность, такая же сильная, как и его сталь — её щит и опора.       Они двигались почти на ощупь. Каждый шаг давался Галине с усилием, словно тело сопротивлялось самому факту движения, тянуло вниз, назад, к полу, к боли. Николай шёл рядом, не отпуская ни на мгновение, подстраиваясь под её дыхание, под рваный ритм схваток.       — Вот так… — шептал он, почти у самого её виска. — Медленно. Умница.       Лестничная клетка встретила их холодом и гулкой пустотой. Свет лампы резал глаза, а звук собственных шагов отдавался слишком громко — будто весь дом слышал, как начинается их новая жизнь.       В лифте её скрутило сильнее. Галина резко вцепилась в его руку, дыхание сбилось, из груди вырвался стон — уже не сдержанный, не аккуратный.       — Коля… — прошептала она, почти беспомощно.       Майор тут же оказался рядом, одной рукой удерживая её, другой — поддерживая живот, принимая на себя часть веса.       — Дыши со мной. Смотри на меня.       Галя подняла на него глаза — влажные, потемневшие от боли и страха.        — Вдох… — он сам вдохнул глубоко, нарочито медленно. — Выдох… вот так. Умница моя. Умница. — целуя её. — Не бойся.        Схватка отступила, оставив после себя дрожь и слабость.  Рогозина кивнула, с трудом выпрямляясь.       — Прости… — выдохнула она.       — Даже не думай, — сразу отрезал он. — Ты делаешь самое важное в жизни.       Вышли на улицу. Ночной воздух оказался неожиданно холодным и чистым. Он будто ударил по лицу, немного прояснив сознание.        Николай осторожно усадил её на лавочку у подъезда, тут же укрывая своей курткой.       — Скорая уже едет, — доложил Круглов, присаживаясь рядом с ней.       Кивнула, но в следующую секунду снова согнулась — боль накрыла волной, сильнее прежней. Пальцы вцепились в его рукава, ногти впились в ткань.       — Ай… Коля… — голос дрожал. — Мне страшно…       — Послушай меня, — тихо, но безапелляционно. — Ты не одна. Я здесь. Я никуда не уйду. Мы справимся. Не бойся.        Прижался лбом к её лбу, поймал её взгляд и начал дышать вместе с ней — медленно, размеренно, будто задавая ритм не только дыханию, но и всему происходящему.       — Вдох… выдох… ещё… вот так.       Его ладонь легла на её живот — тёплая, надёжная, уверенная. Он гладил медленно, но ощутимо, кругами, словно мог этим прикосновением сгладить боль, забрать её часть себе.        Полковница расслаблялась. Рядом был муж — его забота, его любовь, его присутствие, в котором не оставалось места страху.       — Моя доченька… — прошептал майор. — К нам торопится, маленькая.       Рогозина забилась в его шею, тяжело и сбивчиво дыша.        — Ммм… — сорвалось с губ вместе с новой волной.       Круглов повернулся чуть боком, поцеловал её в лоб, не прекращая гладить живот, второй — зарылся в её волосы, перебирая их.       Где-то вдали завыла сирена. Звук был ещё далёким, но он прорезал ночь, как обещание.       Галина услышала его и вдруг заплакала — тихо, беззвучно, от облегчения и переполняющих чувств.       — Это… это для нас… — прошептала она.       Николай осторожно поцеловал её в висок, затем — в волосы.       — Для нашей девочки, — прошептал он. — И для тебя. Ты невероятно сильная, Галя.       Сирена становилась всё ближе. А он всё держал её — телом, голосом, присутствием — как держат самое ценное, что есть на свете.       Карета подъехала неожиданно быстро — резкий свет фар вырвал двор из темноты.        Двери распахнулись, и двое фельдшеров выскочили навстречу, действуя слаженно, без лишних слов.       Николай помог Галине лечь на каталку, поддерживая под плечи, не отпуская ни на секунду.        Каталка тронулась, колёса глухо заскрипели, мир за бортом машины смазался. Сирена взвыла ближе, громче, теперь уже не где-то далеко — а прямо над ними, над их страхом и надеждой.       Сел рядом сразу же, не позволяя никому оттеснить себя. Подложил руку ей под голову — и она тут же прижалась к знакомому теплу, будто только оно и удерживало её в этом мире.        Его ладонь снова легла на живот, уверенно, успокаивающе, медленно поглаживая, как якорь среди боли. Чуть развернулся, закрывая её от чужих взглядов, от суеты, от резких движений.       Прижался носом к её виску, шепча почти неслышно, только для неё:       — Моя королева… потерпи. Совсем чуть-чуть. Уже скоро.       Очередная схватка накрыла внезапно — остро, тянуще, выворачивая изнутри. Галина вскрикнула, пальцы судорожно вцепились в его куртку.       — Галенька… Как же мне тебе помочь, — сразу отозвался он, крепче прижимая ладонь к её животу, склоняясь ниже, целуя её лицо.       Не ответила, лишь чуть подняла подбородок к нему.       — Дыши со мной. Вот так… да… молодец.       Рогозина сквозь боль поймала его взгляд — серый, сосредоточенный, но полный такой глубокой, почти первобытной нежности, что сердце дрогнуло сильнее любой схватки.       — Коля… — бессильно выдохнула она, почти шёпотом.       — Я с тобой, — ответил он сразу, не оставляя ни доли сомнения. — До самого конца. И дальше, — его губы коснулись её виска, дыхание щекотало кожу, успокаивало. — Моя родная… люблю тебя, — продолжал шептать ей на ухо, бережно стирая слёзы с её щёк, словно они были чем-то недопустимо тяжёлым для её лица.       — Я тебя… — одними губами, едва заметным движением.         Держал её — рукой, голосом, всей собой закрывая от боли насколько мог.       А машина уже мчалась вперёд, унося их навстречу первому крику новой жизни.       Двое фельдшеров переглянулись. Их взгляды задержались не столько на роженице, сколько на мужчине рядом с ней — слишком близко, слишком бережно, слишком вовлечённо. Явно пребывая в удивлении и не до умении. Ведь такое вообще редкость.       — Моя жена без меня рожала… — негромко, почти с усмешкой, обронил один из них. — Я вокруг неё не прыгал.       Николай медленно выпрямился. В его плечах что-то напряглось, словно внутренняя пружина сжалась до предела. Он перевёл на говорившего спокойный, холодный взгляд.       — Сочувствую вашей жене, — тихо произнес он.       — В смысле? — тут же вскинулся фельдшер, недовольно нахмурившись.       Николай осторожно убрал руку от Галины — не отпуская её полностью, просто отстранившись на полшага. Его голос остался ровным, но в нём прозвучала сталь:       — Это моя жена. Она беременна. Под сердцем носит моего ребёнка. Ей же страшно. Ей больно. И, по-вашему, в этот момент мужчина должен отойти в сторону — чтобы не задеть собственное самолюбие? — чуть склонил голову. — Тогда зачем вообще создавать семью, если в самый важный момент на мужчину нельзя опереться?       В машине повисла тишина — плотная, напряжённая. Колёса глухо стучали по асфальту, сирена выла, как натянутая струна.       — Не много ли вы на себя берёте? — раздражённо буркнул фельдшер.       Николай даже не повысил голоса:       — Зато вы — ничего. — сделал паузу и добавил уже без эмоций: — Предлагаю дальше ехать молча.       И тут к его плечу осторожно прикоснулись пальцы — тёплые, дрожащие.       — Коль… — едва слышно, сквозь стон.        Моргнул — и выражение лица изменилось мгновенно, будто выключили внутренний рубильник. Вся жёсткость исчезла.       — Я здесь, моя королева, — мурлыкнул он.       Круглов мягко, почти трепетно, перехватил её ладонь, прижимая к своей щеке, словно в этом касании заключалась вся сила его защиты. Лёгкие поцелуи скользнули по пальцам, будто он берёг их от боли, от страха, от всего мира. Затем аккуратно уложил её руку на себя, словно создавая мост между ними, и склонил лицо к её волосам, чувствуя каждое движение, каждую нить её дыхания. Ладонь второй руки вновь нашла её живот, медленно гладя, ощущая крошечные толчки, маленькое живое присутствие между ними — их дочь, их будущую жизнь.        В этом мгновении, полном тишины, но насыщенном дыханием и теплом, Николай был одновременно якорем, опорой и проводником, удерживая Галину в безопасности и любви, как будто весь мир за стенами перестал существовать.       Майор снова наклонился к ней, коснулся губами её щеки — бережно, почти благоговейно.       Рогозина уткнулась носом в его грудь, словно прячась от всего мира. Тело подрагивало, выдавая каждую волну боли, что накатывала изнутри — тяжёлая, неумолимая, требующая от неё больше, чем она когда-либо отдавала. Лицо побледнело до прозрачности, на висках выступила испарина, губы дрожали, пытаясь удержать дыхание, которое всё время ускользало, рвалось, ломалось на полпути.       Каждый вдох давался с боем, каждый выдох сопровождался тихим стоном, который она уже не старалась прятать. Слёзы стекали по щекам — тёплые, искренние, — и в них не было ни слабости, ни жалости к себе. Только правда момента. Только боль и путь через неё.       Галя чуть отстранилась, будто собирая последние силы, чтобы найти его взгляд. Губы едва заметно дрогнули — слабой, почти детской улыбкой.        Пальцы, прохладные и уже уставшие, скользнули к его волосам, легко коснулись — не требуя, не удерживая, просто проверяя: он здесь.       — Ты так и не поел… — прошептала она, с той странной заботой, что появляется даже сквозь боль.       Николай Петрович тихо, по-доброму хмыкнул — без тени раздражения, только тепло.       — У майорской дочки сегодня другие планы, — ответил он мягко. — Правда, моя малышка.        Чуть склонился, бережно поцеловал её живот — как обещание, как приветствие той жизни, что уже торопилась к ним, — и только потом снова вернул взгляд на Галю.       Его ладонь легла на её макушку, медленно поглаживая, убаюкивая, успокаивая, словно это было самым естественным движением на свете. Он наклонился и поцеловал жену — нежно, долго, не на прощание, а на веру.

***

      В роддоме их определили в отдельную палату — большую, светлую, почти слишком спокойную для того, что вот-вот должно было в ней случиться. Белые стены, мягкий свет, приглушённые звуки за дверью.       Николай помог жене переодеться, осторожно надел на неё ночную сорочку и усадил на кровать. Его движения были собранными, выверенными — он держался изо всех сил, чтобы не выдать тревогу.       Галина стонала. Металась, пыталась найти положение, в котором боль хотя бы отступит, но тело не слушалось. Дыхание сбивалось, становилось рваным, тяжёлым.       Круглов смотрел на неё — и это было почти невыносимо. Он не мог сделать главное — забрать боль. Всё, что ему оставалось, — быть рядом: перехватывать её, поддерживать, гладить, говорить тихо и ровно, даже когда внутри всё сжималось.       В какой-то момент она внезапно привалилась спиной к его боку, откинула голову, словно ища опору.       Николай тут же обнял её со спины, прижал осторожно, уткнулся губами в волосы.       — П-погладь мне живот… как в скорой, — бессильно попросила она, тяжело дыша.       — Конечно, любовь моя… — ответил он сразу, без колебаний.       Его ладонь накрыла округлый живот — тёплая, уверенная. Он медленно, ритмично поглаживал, будто передавая ей своё спокойствие, своё дыхание, свою веру, что она справится.       Дверь открылась, и в палату вошла врач.       — Давайте, нужно лечь. Головой на подушку.       Николай Петрович кивнул. Он бережно приподнял Галину, помог развернуться, аккуратно перекинул её ноги. Всё происходило быстро — и одновременно мучительно долго.       Резкий крик разрезал воздух.       Рогозина зажмурилась, пальцы судорожно вцепились в простынь. В ту же секунду Круглов оказался рядом, накрыв её руку своей.       — Так… да, раскрытие, — спокойно констатировала врач, нажимая кнопку вызова.       Палата наполнилась людьми, движением, командами. Всё пришло в движение.       Николай шагнул в сторону, не желая мешать — автоматически, по старой привычке отступать, когда начинается работа.       — Коля… — голос Галины дрогнул. — Коля, не уходи. Мне страшно… — протянула к нему руку — слабую, ищущую.       Он метнулся к ней мгновенно, сжал её пальцы, наклонился ближе.       — Я здесь. Я никуда не уйду.       — Можно, можно, оставайтесь, — кивнула врач, даже не поднимая головы.       Николай остался. Держал её за руку. Дышал вместе с ней.       И в этот момент для Галины существовали только боль — и он. Единственный якорь в мире, который рушился и собирался заново.       Боль больше не накатывала волнами — она стала сплошной, вязкой, без начала и конца, словно заполнила собой всё пространство внутри. Она жила в каждом миллиметре тела, не оставляя ни щели для передышки.       Галина дышала тяжело, со свистом, будто воздух проходил сквозь узкое, сжатое горло. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох выходил дрожью.        Пот стекал по вискам, пропитывал волосы; пряди липли к щекам, к шее, к ключицам.       Мир сузился до предела.       Белый потолок — слишком близкий. Резкий свет лампы, режущий глаза. И голос Николая — единственное, что удерживало её здесь, по эту сторону боли, по эту сторону сознания.       — Схватка… — ровно, почти буднично произнесла врач. — Дышим. Не тужимся пока.       «Не тужиться» прозвучало почти издевательством.       Тело больше не принадлежало ей. Оно жило своей, древней, первобытной жизнью — не спрашивало разрешения, не принимало приказов, шло вперёд, ломая привычные границы.       Галина сжала руку Николая так, что побелели костяшки. Пальцы впились в его ладонь, словно в последнюю опору. Он не отдёрнул руку, даже не поморщился — лишь сжал в ответ, сильнее, надёжнее, будто говорил этим жестом: держись, я здесь.       — Смотри на меня, Галь, — тихо, настойчиво сказал он. — Вот так. Вдох… медленно. Выдох. Я рядом.       Она с трудом сфокусировала взгляд на его лице. На знакомых чертах, ставших вдруг почти нереальными. В его тёмных глазах не было паники — только напряжение и абсолютная, безоговорочная сосредоточенность на ней, на каждом её вдохе.       Схватка накрыла резко, без предупреждения.       Галина выгнулась, сорвавшись на сдавленный крик. Боль прошила низ живота, спину, бёдра — остро, как электрический разряд, разламывая изнутри.       — Коля… — голос сорвался, стал тонким, чужим. — Больно…       — Я знаю, родная, — ответил сразу, не оставляя паузы. — Нужно выстоять. Ради нашей малышки. Дыши. Вот так…       Майор поднёс её пальцы к губам, поцеловал — быстро, почти отчаянно, словно хотел передать через этот жест всё своё тепло и силу.       Он говорил с ней так, будто вёл через минное поле — шаг за шагом, не отпуская ни на секунду. Его ладонь скользила по её животу, повторяя те самые круги. Тот же ритм. Та же память тела. Та же опора.       — Хорошо, — сказала врач. — Схватка уходит.       Но передышка оказалась обманчиво короткой.       Следующая пришла быстрее, глубже, тяжелее, будто боль решила больше не отступать.       — Я не выдержу… — прошептала Галина, зажмурившись. — Я не смогу… мне очень больно…       Эти слова никогда раньше не срывались с её губ.       И Николай почувствовал, как внутри болезненно сжалось что-то живое и беззащитное.       Он наклонился к ней, почти касаясь лбом её лба, дыша с ней в одном ритме.       — Послушай меня, — твёрдо, но очень тихо сказал он. — Ты уже выдерживаешь. Ты сильнее, чем думаешь. И ты не одна. Я здесь. Мы справимся.       Она зацепилась за его голос, как за спасательный круг в тёмной воде.       Слёзы текли сами, смешиваясь с потом, с дыханием, с болью.       — Полное раскрытие, — оповестила врач. — Сейчас будем тужиться. По моей команде.       Галина кивнула, хотя слова доходили до неё будто через толщу воды, искажаемые, приглушённые.       — Схватка. Давай.       Она вдохнула — резко, судорожно — и толкнула вперёд.       Тело ответило болью такой силы, что в глазах вспыхнули тёмные пятна.       — Хорошо, хорошо. Молодец. — голос врача оставался спокойным, почти якорным. — Ещё. Не сдаёмся.       Крик вырвался сам — глухой, надломленный, из самой глубины.       Галина вцепилась в руку мужа, пальцы дрожали, будто больше не могли удерживать реальность.       — Умница моя… — повторял он снова и снова. — Ещё чуть-чуть. Я с тобой.       Чувствовал, как она дрожит, как тело борется на пределе, как истощение подбирается опасно близко. И всё, что он мог — держать, дышать вместе с ней, быть тем, за кого можно зацепиться, когда больше не за что.       — Давай ещё раз, — настаивала врач. — Ты справляешься.       Рогозина собрала последние силы.       Вдох.       Толчок.       Боль вспыхнула — и вдруг начала отпускать. Не сразу. Не полностью. Но иначе. С направлением. С выходом.       — Ещё! — прозвучало почти одновременно.       Она закричала — уже не от отчаяния, а от предела.       И в следующий миг воздух разрезал новый звук.       Высокий.       Живой.       Настоящий.       Рогозина замерла, не сразу понимая, что это — не её крик.       Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, догнать этот звук, убедиться: он реален.       — Поздравляю. У вас девочка. — мягко подтвердила врач, укрывая младенца в голубую медицинскую пеленку.       Слёзы хлынули потоком.       Галина задыхалась — от усталости, от облегчения, от того, что она всё-таки смогла.       Николай стоял, не двигаясь. Его мир сузился до маленького, кричащего существа в руках врача.       Глаза жгло. Горло сжало.       — Галь… — выдохнул он. — Ты слышишь? Ты сделала это.        Медсестра тут же уложила новорождённую на грудь женщины — тёплую, скользкую, бесконечно живую.       Маленькое тельце дрожало, вздрагивало, словно всё ещё не верило в воздух вокруг.       Малышка кричала ещё секунду — и вдруг затихла, словно узнала это место. Сердцебиение матери. Знакомый ритм. Полковник осторожно, почти боясь, провела ладонью по её спинке. Пальцы дрожали. Она не верила — до последнего — что это правда. Что это она. Их ребёнок.       Ладонь Николая легла поверх её руки. Он дрожал — впервые за всё это время, не скрываясь, не удерживая себя. Будто только сейчас позволил чувствам прорваться наружу.       — Наша сладкая малышка… — почти неслышно выдохнула Рогозина.       Повернула голову к мужу. Их взгляды встретились — усталые, покрасневшие, мокрые от слёз и абсолютно счастливые.       Круглов приподнялся, наклонился к жене и осторожно коснулся губами её лба, задержавшись чуть дольше, чем требовал жест.       — Моя королева… — прошептал он. — Спасибо…       Медсестра осторожно забрала ребёнка.       И малышка тут же заплакала — громко, отчаянно, будто возмущённая разлукой.       — Нет… — Галина Николаевна резко вскинулась, сердце болезненно дёрнулось. — Верните её мне…       Слёзы мгновенно выступили на глазах. Она потянулась вслед за маленьким свёртком, инстинктивно, всем телом.       — Тихо, тихо, — мягко надавила врач на её плечо. — Вашу девочку сейчас осмотрят, взвесят. Завтра принесут. Это стандартная процедура. Да и Вам нужно восстановить силы.       Галина сглотнула, не отрывая взгляда от двери, за которой исчез ребёнок.       Потом медленно подалась назад, бессильно опускаясь на подушки. Глаза закрылись сами. Дыхание всё ещё оставалось тяжёлым, прерывистым.       — Я могу остаться с женой? — уточнил Николай, не выпуская её руки.       — Сегодня в этом нет необходимости, — спокойно ответила врач. — Сейчас медсестра введёт витамины. Она до утра будет спать. А утром приходите.       Кивнул. Спорить не стал.       — Сможете приподнять её? Нужно сменить простыню.       — Конечно.       Он просунул руки под спину и колени женщины, легко поднял её и прижал к себе. Галина тут же приоткрыла глаза, слабо улыбнулась — и прижалась крепче, уткнувшись лбом ему в грудь.       Николай чуть покачивался, успокаивая её, зарывшись носом во влажные от пота волосы, пока медсёстры быстро и бесшумно меняли простыни.       Затем бережно уложил Галю обратно на кровать.       Подождал, пока их оставят одних — ему позволили ещё двадцать минут рядом с женой.       Круглов аккуратно снял с неё испачканную сорочку, стараясь не тревожить усталое тело, не сбить сон, который уже подкрадывался. Надел чистую, свежую, пригладил ткань по бокам.       Достал плюшевый плед и укутал её. Запах дома — знакомый, тёплый — сделал дыхание спокойнее.       Николай наклонился к ней, коснулся губами виска и тихо прошептал:       — Люблю тебя…