.
20 сентября 2025 г., 22:26
Больше всего на свете меня пугает, что в один момент, взглянув на своё отражение, я не узнаю в нём себя. Оттуда на меня будет смотреть какая-то другая Мирайя: жестокая, кровожадная, двуличная, беспощадная и совершенно лишённая даже намёка на сострадание. Она будет холодна к чужим проблемам, больше не станет проявлять сочувствие к посторонним и отвечать на их мягкие, нежные улыбки своей — доброй и открытой. В её глазах будет беспрерывно стоять маниакальный блеск — желание достичь поставленной цели любой ценой, а губы будут изогнуты в самодовольной ухмылке. Эта женщина станет тенью себя и полной копией его.
***
— Шабиха-а-а-ат, — Фаяз встретил меня обыденно, уже привычно. Он расслабленно и вальяжно сидел на стуле, чуть отодвинутом от стола. Ноги его были разведены, а руки лежали на подлокотниках. Весь вид мужчины говорил о том, о чём охотнее сообщал язык — я здесь властелин и господин. Он ещё не занял султанский трон, но уже считал себя повелителем, — а я уж было подумал, ты избегаешь меня. «Будто бы ты мне позволил», — едкая мысль промелькнула быстрее, чем я успела за неё ухватиться. На её место пришла иная, — «избегать тебя я бы не стала. Скорее подобралась бы как можно ближе, чтобы вонзить кинжал тебе в глотку. Глубоко, но медленно. Я не желаю тебе быстрой и безболезненной смерти. Ты будешь корчиться, хрипеть моё имя и умолять о пощаде. А потом попросишь о милости — закончить твои страдания. Но я не дам тебе ни того, ни другого. Ты сдохнешь позорно и грязно. Как и подобает такому псу. Даже не псу. Жаль животного оскорблять таким сравнением» — Разве я посмела бы? — вслух же произнесла совсем другое. Сделка с младшим Солиманом была мне нужна — не ради возможности передавать сведения Айману и Исхану, но во имя собственной выгоды, — да, и куда бы мне бежать? Дворец покинуть не смогу, а внутри ты меня всяко найдёшь. Я говорила спокойно, даже безразлично, нарочно не давая мужчине прицепиться к интонациям. Знала, как он действует, понимала, чего хочет, и сознательно не позволяла это заполучить. — Покорной стать решила? Мне нравится, — шахзагир приподнял подбородок. Его взгляд скользил по моему телу, задерживаясь на неприкрытых одеянием участках: шее, ключицах, впадинке между грудью, бёдрах. Он не скрывал своего желания, впрочем, как и всегда, — пойми ты раньше, что так будет проще, уже бы давно обрела бы счастье, став моей. — Ты звал меня ради этого? — я склонила голову на бок и негромко хмыкнула, — добираться до твоих покоев тайком утомительно и сложно. К тому же, Айман и Исхан с момента твоего появления усилили бдительность. Если попадусь, наше соглашение, как и моя жизнь, окажутся под угрозой. — Боишься? — Фаяз стремительно поднялся, но затем, словно в противовес прошлому движению, направился в мою сторону медленно и осторожно. Будто бы был хищником, подкрадывающимся к добыче. В глазах его блестел азарт и предвкушение, которые мне совершенно не нравились. «Что он задумал?», — я сдержала порыв нахмуриться и отступить, заставив тело замереть. Ни единым жестом не выдала напряжение, столь явственно пропитавшее меня с головы до ног. Даже не дрогнула, когда мужчина, на миг замерев напротив, пошёл дальше, мне за спину, — «хатшир проклятый. Снова играет со мной?» — Правильно, что боишься, — я не оборачивалась, но знала, что Солиман стоял позади меня. Чётко за мной. Его дыхание коснулось моей шеи, а спину опалило тепло, исходящее от его груди, — я могу сломать тебя в любой момент. Сделать послушной игрушкой в моих руках. Пустой и сломанной, годной лишь на то, чтоб ублажать меня в любой момент, по первому же моему требованию. «У него в мыслях есть что-то, помимо желания овладеть мной?» Его ядовитый тон, его похотливость, жажда контроля и полное отсутствие даже толики человечности — всё это разжигало во мне опасный и неукротимый огонь. — И ты до сих пор этого не сделал, — я обернулась так резко, что пряди волос неприятно хлестнули меня по лицу, которое освещала самодовольная ухмылка, — от чего же? Может, это ты боишься? Того, что сломанная я быстро тебе наскучу. Или что пустая оболочка будет неинтересной. Или… — я нарочно замолчала, позволяя уголкам губ подниматься всё выше и выше, — …в самом деле ты совершенно не хочешь всего этого, ведь боишься стать монстром гораздо более худшим, чем твой отец? Последние слова попали в точку, мигом распалив ярость шахзагира, которая, видимо, после смерти Малики, навсегда въелась в его сердце чёрным, озлобленным зверем. Рука мужчины резко поднялась и грубо вцепилась в моё горло, сжимая его с такой силой, что я уже была готова услышать хруст костей. Но вместо страха в моей душе зарождался трепет — необъяснимый, странный и пугающий. Именно он побудил меня без промедлений достать припрятанный между складок платья кинжал и направить его лезвие аккурат к шее Фаяза. Металл остановился в опасной близости к коже — я не планировала убивать его. Не здесь. Не сейчас. — Думаешь, тебя это спасёт? — на его лице вновь отразилась ухмылка, хотя во взгляде и мелькнуло удивление. Краткое, но мне удалось его заметить. — А кто сказал, что я ищу спасения? — мой голос опустился до вкрадчивого, ядовитого шёпота, — я жажду не его, а отмщения. Мне не нужно было уточнять, за какой именно поступок он будет страдать от моих рук. Солиман знал. Помнил. Наверняка, как и я, не раз возвращался к тому роковому дню, переживая ужас и боль: и те, которые испытал сам, и те, которые причинил мне. — Попробуй, — его хватка ослабла, но пальцы продолжали удерживать достаточно крепко, не позволяя сделать ни шагу в сторону. Напротив: мужчина подступил ближе, сократив расстояние, от чего кинжал плотнее вжался в его горло, — попробуй убить меня. Не ты первая, не ты последняя, кто мечтает об этом. Но я даю тебе возможность. Надави чуть сильнее. Вот сюда, — он слегка приподнял и отклонил голову, от чего острая грань оружия чуть сместилась, попав на самое уязвимое место, — надави и рвани руку на себя. Пусти мне кровь. Заставь захлёбываться ею и жадно хватать воздух ртом. Ты же хочешь, шабихат? Так сделай. В его глазах блестело безумие. Я уже видела нечто подобное: после неудачной охоты, когда младший шахзагир едва не пронзил меня стрелой, на похоронах султана, где он должен был выказывать скорбь по умершему отцу, во время того, как он убивал брата и сестру — безжалостного и изуверского акта агрессии. В такие моменты Фаяз терял рассудок, всецело утопая в собственных мечтах и грехах. Он будто бы добровольно отдавал свою душу хатширу, сам невольно становясь его злобным воплощением. — Медлишь, шабихат? — мужчина не отступал, ожидая моих действий. По-прежнему держа меня за шею, он с лёгкостью мог бы избавиться от клинка свободной рукой, но по какой-то непонятной причине не делал этого. «В самом деле хочет, чтобы я попыталась убить его? Но почему?..», — удивление выбило меня из равновесия. Как и всегда, я стремилась узнать причины тех или иных слов, поступков, решений, зная, что именно в них сокрыта главная сила или же слабость человека. Всё, что делают и говорят, не имеет никакого значения, куда важнее — то, что умалчивают, то, к чему не осмеливаются прикоснуться, — «после смерти дочери он не чувствует ничего. В нём царит пустота, снедающая его изнутри день за днём. Он хочет заполнить себя хоть чем-то — даже болью. В этом мы с ним похожи. Только вот я не притворяюсь, будто бы насилие сможет мне помочь…» — Так мечтаешь о смерти? — усмешка слетела с моих губ. — Мечты для дураков вроде Исхана, — он оскалился в ответ и придвинулся ближе, — я же желаю и беру. Не сижу бесцельно, предаваясь чаяниям и надеждам. — Тогда надави на мою руку сам, — отозвалась я, — убей себя сам и позволь мне насладиться этим. Фаяз сощурился, а затем сделал шаг вперёд, вынудив меня отступить. Потом ещё один и ещё — до тех самых пор, пока моя спина не упёрлась в прохладную стену. Лишь тогда он освободил мою шею от своей хватки, но только для того, чтобы поймать в капкан цепких пальцев свободную от оружия руку. Взял её и прижал к своей оголённой груди — прямо напротив сердца. — Надавил, — ухмылка на его лице сделалась глумливой и издевательской. Мне тут же захотелось стереть её, да так, чтоб больше не видеть этого выражения, — знаешь, почему ты не можешь убить меня? — И почему же? — у меня не было никакого желания слышать ответ, но всё же я спросила. Просто для того, чтобы потянуть время, пока придумываю, как выбраться из этой неудобной ситуации. — Потому что в действительности, — мужчина наклонился, касаясь губами моего уха, — ты ненавидишь меня так же сильно, как и хочешь. Ты жаждешь увидеть меня мёртвым, но течёшь, стоит мне до тебя дотронуться. Засыпаешь с мыслями о том, как перерезаешь мне глотку, а просыпаешься от того, что в сновидениях я владел твоим телом. По коже от затылка до самых пят пробежала дрожь. Отвращение, перерастающее в обжигающий гнев. Если бы он ошибался, всё было бы гораздо, гораздо проще. Но, хатшир меня подери, он был прав. В каждом своём слове. Я и в самом деле ловила себя на этом мерзком желании — отдаться во власть его рук. Во мне боролось сразу два устремления: отомстить и стать его. Уничтожить само имя Солимана, стереть его с лица земли. И почувствовать, как он проникает внутрь меня, завладевая и душой, и телом. Но знать об этом младшему шахзагиру было не обязательно. — Ошибаешься, — я натянула маску безразличия. Притворство давалось мне с каждым днём всё лучше и лучше, а после смерти Алиет, казалось, оно и вовсе заменило меня настоящую, — мой разум занимает лишь твоя гибель — на большее ты можешь не рассчитывать. — Вот как? — его свободная ладонь коснулась моей груди, а затем нагло, беспардонно опустилась, остановившись напротив промежности. Его пальцы скользнули дальше, прижав ткань платья к самому сокровенному месту настолько сильно, что мне пришлось на миг стиснуть зубы, — тогда почему я чувствую твою влагу? В подтверждении своих слов он поднял руку, показывая поблёскивающую на свету кожу — доказательство его правоты. На это у меня уже не было отговорок. Я знала, что ненавижу его столь же безумно, как и хочу. В этом Фаяз не ошибался. И это же ломало меня сильнее любой утраты и любой трагедии. Попытка заполнить пустоту ненавистью не увенчалась успехом, ведь к озлобленности добавилась и похоть. Она была неуместна, глупа, странна, но я не могла заставить себя избавиться от неё. Или же попросту не желала. — Это ничего не значит, — ложь. Ещё одна в череде многих других. — Значит, шабихат, — Солиман смотрел мне в глаза, не отводя взгляда. Он видел в них своё отражение и переполнявшие меня эмоции — точно такие же, что бурлили в нём, — и я дам тебе то, чего ты жаждешь. Его губы грубо впились во мои. Мужчина будто бы перестал замечать клинок, тут же в отместку опаливший его кожу порезом. Не обратил он внимания и на мои жалкие потуги воспротивиться, ведь подавил и уничтожил их всего за мгновение. Впрочем, они скорее были въевшейся привычкой, нежели моим реальным желанием. Пальцы шахзагира с остервенением вцепились в мою шею и плечо, оставляя на них красноватые следы его «ласк», на которые я отвечала. Ненавидела себя за это, но отвечала, не уступая ему в агрессии: моя ладонь разжалась, выпустив кинжал, который спустя пару мгновений с противным лязгом упал на пол, а следом впилась в ворот его кафтана, притянув мужчину ближе. Вторая рука легла на его лицо, вонзившись ногтями в щёку до кровавых отметин. — Моя, — единственное слово, которое он произнёс, прежде чем оторвать меня от стены и в два шага достигнуть кровати. — Нет, — прошипела я и тут же ощутила толчок в грудь, отправивший меня на постель. От Фаяза не стоило ожидать нежности и заботы, но мне они и не были нужны. Через боль и ярость лилось куда больше истины, нежели через несвойственные нам чувства. — Будешь моей, — голос его стал низким и хриплым, а взгляд затянуло поволокой, — я сделаю тебя своей. — Ты присвоишь моё тело, — ухмылка скривила мои губы, — но не сердце и душу. — Они уже принадлежат мне, — он навис надо мной, уперевшись ладонями по обе стороны от моей головы, — сердце кровоточит от ненависти, а душа жаждет отмщения. И я тому причина, ведь так? Моя шабихат. Мы вновь встретились в поцелуе: неистовом, диком, безумном. Он перемежался с болезненными укусами, будто бы мы пытались выяснить: кто причинит другому больше вреда? Его ладони гуляли по моим изгибам: стискивали грудь, царапали бока, сжимали бёдра. Я в ответ оттягивала вьющиеся волосы, вынуждая Солимана морщиться, оставляла ссадины на шее, опуская их всё ниже и ниже, словно рисовала на нём карту будущей мести. Больше мы не говорили. Слова оказались бесполезными перед этой всепоглощающей одержимостью. Он пытался завладеть мной, а я… Несмотря на всё мною сказанное, несмотря на мысли, полные ярости к этому человеку, вопреки даже здравому смыслу я мечтала раствориться в нём. В своём мучителе, палаче, причине всех моих страданий. Не потому что вдруг полюбила его или увидела нечто прекрасное в облике шахзагира. Просто осознала, что с ним сумею обрести целостность. Извращённую и лишённую рассудка, но лучше обратиться такой, чем остаться навсегда сломленной и побеждённой. Платье с треском порвалось на мне, но я не обратила на это никакого внимания. Тряпки не имели значения. Не здесь. Не сейчас. Фаяз грубо перевернул меня на живот, завел руки под бёдра и дёрнул на себя, ставя на колени. «Кто бы сомневался, что это твоя любимая поза?», — колкая мысль промелькнула в разуме, но тут же испарилась, стоило мужским пальцам коснуться промежности. К моему удивлению, именно в этот момент он не действовал резко и жёстко, как привык, а напротив — проявил поразительную внимательность. Скользя по влажным губам, Фаяз нарочно надавливал на чувствительную точку, от чего я непроизвольно выгибалась и подавалась навстречу его ладони, желая ощутить больше, чем он позволял. Гордость, которая ещё пару недель назад не дала бы мне и пискнуть в его присутствии, отошла на второй план — её затмила похоть, взявшая меня под контроль. Именно под её руководством с моих уст слетали тихие стоны, а тело с радостью принимало сухую ласку мужчины. — Моя, — повторил Солиман, поводя головку члена к моей промежности. И прежде чем я успела ответить, толкнулся вперёд, за одно движение заполняя меня. Наслаждение перемешалось с болью. На глазах проступили слёзы. Низ живота сдавил спазм. Но даже это я восприняла с удовольствием. Извращённое блаженство лилось по моим жилам, пока наследник престола скользил наружу, а затем жёстко проникал внутрь. Пальцы сжимали простыни, зубы впивались в нижнюю губу, а все мысли были заняты только одним — пусть это продолжается вечность. У меня был опыт с мужчинами, заботящимися о своих партнёршах. Был с зелёными юнцами и умелыми молодыми людьми. Но шахзагир не шёл с ними ни в какое сравнение. Его член врывался в меня без жалости и осторожности — точно так же, как он овладевал служанкой — и в то же время ладонями он ласкал мою грудь, то дразняще проходясь по твёрдым соскам, то сжимая их. Это было приятно и отвратительно. Возбуждало лишь сильнее и раздражало. Эмоции путались, смешивались друг с другом, насыщая ту пустоту, с которой я уже успела смириться. Она переставала казаться пресной и серой, расцветая вкусами, запахами и красками. Кровоточащими, больными, безумными, но я жаждала их, как странник, блуждающий по пустыне, мечтает о воде. Фаяз подался вперёд, и его грудь легла на мою спину. Губы мужчины коснулись моего уха, в начале донеся до меня сбитое, немного хриплое дыхание, а затем шёпот: — Скажи это, Мирайя. Скажи, что ты моя. Не мольба и не приказ. Отчаянная нужда получить желаемое. То, что, как он считал, и без того будет принадлежать ему. Но то, за что пришлось бороться. Пускай и с самим собой. И со мной. — Скажи, — повторил Солиман, наращивая скорость. Звуки шлепков уже давно расходились по комнате, но теперь они стали лишь более частыми, звонкими и громкими. Он соприкосновения тел в таком темпе болели ягодицы, но я не замечала этого, ощущая подступающий финал. — Нет, — слово вырвалось вместе со стоном, полностью обесценив его смысл. Был ли толк отрицать очевидное? Пожалуй, нет. Но я всё равно это делала, желая позлить мужчину как можно дольше. Зная, к чему это приведёт. И я не ошиблась. Его движения стали ещё более грубыми, резкими и жёсткими. Он не занимался со мной любовью. Не имел. Не брал. Он захватывал моё тело и мой разум равно так же, как мою родную страну. Каждым толчком шахзагир заявлял на меня права, будто бы я была не человеком, а вещью. ЕГО вещью. Собственностью. Сокровищем. Ценностью. — Ска-жи, — он процедил сквозь зубы, а когда не услышал желанного ответа, впился ими в моё плечо, пронзая кожу до крови и вынуждая вскрикнуть от боли, — СКАЖИ! Мне стало почти смешно от того, как отчаянно он требовал подтверждение своего превосходства. Так хотел меня, обладать мною, быть моим господином и повелителем, что готов был умолять об этом. — Скажи, Мирайя, — прошептал Фаяз, рывком поднимая мою грудь с постели. Его ладонь прошлась по моей шее, сжалась на коже и надавила. Мне пришлось запрокинуть голову, полностью положившись на мужчину — руки не доставали до поверхности кровати, и в неё я упиралась лишь коленями, тогда как всё моё тело оказалось во власти Солимана, — скажи. — Твоя, — слово сорвалось с губ, и шахзагир тут же впился в них поцелуем. Остервенелым, совершенно ненормальным и жадным. Он продолжил врываться в меня под новым углом, и от такого проникновения я достигла предела куда быстрее, чем могла ожидать. Спина выгнулась, и с уст излились громкие стоны, заполнившие комнату вместе со звуком шлепков. Дрожь прокатилась от низа живота, одновременно поднявшись к самой макушке и опустившись до кончиков пальцев ног. Я тряслась в объятиях мужчины в самом ярком, невообразимом, прекрасном оргазме, какой мне только доводилось испытывать, а он, ускорившись до невозможности, излился в меня с едва слышным хрипом.***
Больше всего на свете меня пугает, что в один момент, взглянув на своё отражение, я не узнаю в нём себя. И сейчас, лёжа в постели Фаяза и глядя в зеркало, понимаю… Я этого больше не боюсь, ведь оттуда на меня смотрит не Мирайя, а какая-то другая, совершенно незнакомая женщина. Её рот искривлён в блаженной улыбке. Глаза блестят от удовольствия. Грудь часто вздымается от произошедшей близости. Оттуда на меня смотрит не бывшая наследница престола Алмазара. Вовсе нет. В отражении я вижу шабихат младшего шахзагира — его больную привязанность, его единственную одержимость, двойника, сплетённого из ненависти, жажды мести и ярости. В отражении я вижу себя — женщину будущего султана Жафирана.
