Элегия о Сэре Рыцаре Бескорыстном

      Будет лукавством утверждать, будто бы Гавейну все еще не нравится эта игра в благородство и размахивание штандартами на копьях, в которую его однажды заманили смеющиеся глаза Мерлина. Бывают дни похуже других, когда клятвы, рыцарские добродетели и солдафонский стоицизм Артура заставляют его скучать — и тогда идея о драке с незнакомцем в таверне начинает звучать несравнимо соблазнительнее, чем обязанность нести церемониальный караул или стоять за плечом Его Величества во время дипломатического визита. Иногда Гавейн просто не может ничего с собой поделать и поглядывает на ворота Камелота, словно старый волк, прикормленный и вымуштрованный на псарне вглядывается в глухие чащобы леса. Дороги манят его воспоминаниями о скитаниях, в которых он провел большую часть своей жизни, города — мыслями о незнакомцах, для которых он не более, чем никто, пришедший из ниоткуда.       И все же хороших дней, как правило, больше (к тому же, красный ему весьма к лицу, если вы его спросите). Так что Гавейн обычно не особо возражает против всей этой суеты вокруг доблести и героизма, предполагающей, к сожалению, что он тоже время от времени должен быть доблестным и героическим. Временами он даже прилагает усилия, чтобы казаться таковым, особенно, если рядом есть подходящая аудитория, чтобы оценить его старания, а затем позвать его в свой будуар и рассказать ему, насколько высоко.       Нет, правда, Гавейн не имеет ничего против рыцарской романтики. Большую часть времени в ней даже что-то есть. И все же, под своим красным плащом, блестящими доспехами и щитом с гербом дома Пендрагон, Гавейн Оркнейский всего лишь старый-добрый Гавейн — всего лишь смертный мужчина, из плоти, костей и маленьких пороков, известных так же как способность хорошо проводить время. И именно поэтому, когда Мерлин стягивает через голову потную тунику, Гавейн спотыкается на ровном месте и говорит, немного запыхавшись:       — Мерлин, приятель, все нимфы и русалки Альбиона покраснели бы от зависти, если бы увидели тебя. Боги свидетели, во всех пяти королевствах я не видел груди прекраснее этой.       Мерлин опускает взгляд и тоже смотрит, с сомнением.       — О, правда? Спасибо, Гавейн. На этот раз я действительно решил постараться. Кто мог знать, что вся эта работа с пропорциями будет так утомительна? — он прищуривается в сторону яростно сдирающего с себя сапоги Артура и продолжает, громче: — Приятно, когда твой труд могут оценить по достоинству. Ужасно освежающее чувство. Никогда раньше такого не испытывал.       Гавейн почтительно кивает. Пропорции — дело тонкое. Например, как бы это не казалось неочевидным, ни один уважающий себя мужчина, приходящий в таверну за кружкой эля, на самом деле не планирует заканчивать свой вечер пьяной свиньей, храпящей на улице лицом в вонючей луже. Тем не менее, на свете нет ни одного уважающего себя мужчины, который хотя бы раз в жизни не просыпался на обочине дороги с отмороженными яйцами от пинка какого-нибудь неравнодушного прохожего, любезно предупреждающего, что, если он продолжит храпеть на улице лицом в вонючей луже, его вот-вот переедет телега или непременно затопчет чья-нибудь лошадь. Нет, решительно на свете нет ничего важнее пропорций, это ясно как божий день. Гавейн и Мерлин всегда понимают друг друга как нельзя лучше.       — Ты художник, друг мой, и твое ремесло процветает, — говорит Гавейн со знанием дела, как один ценитель другому.       Персиваль рядом с ним смущенно переминается с ноги на ногу. Он немного застенчив, этот большой, славный парень. К счастью, Гавейн никогда не был подвержен тому же печальному недугу.       — Так что? — говорит он, почесывая бороду. — Могу я их немного потрогать?       Леон, прилагающий все усилия, чтобы выглядеть ужасно занятым выжиманием воды из волос, издает какой-то сдавленный звук и с головой ныряет обратно в реку. Мерлин озадаченно смотрит в его сторону, затем снова поворачивается к Гавейну.       — Без проблем, приятель. Чувствуй себя, как дома.       И, должно быть, вот она — соломинка, которой, в конце концов, всегда суждено переломить хребет верблюду. Артур швыряет свой сапог так, что тот отскакивает от земли, исчезая в зарослях шиповника, и взрывается.       — Бога ради! Вы двое! — кричит он на ветку березы, потому что его лицо красное и старательно отвернуто от той чрезвычайно прелестной картины, которую представляет собой Мерлин вот уже четвертый день. — Я видал домашнюю скотину, которая вела себя приличнее! Сколько мне еще придется слушать, как вы, два идиота, распутничаете, как уличные девки?       Ах. Гавейн отдаст им должное, наощупь они даже лучше, чем на вид.       — Принцесса, — говорит он несколько рассеяно, но дипломатично, — сделай всем одолжение: сложи руки домиком и начинай каяться. Или что вы там, праведные старые девы, делаете, когда слышите что-нибудь о добрачном сексе?       Артур отводит взгляд от березы и подчеркнуто смотрит им обоим в глаза, по очереди. Очень холодно и очень добродетельно. Честное слово, иногда Гавейну почти его жаль.       — Заткнись, Гавейн, и держи свои руки при себе. Мерлин! Опусти свою чертову тунику, мы в лесу, а не в борделе.       — Но это бесплатно, — возражает Мерлин, как всегда самая светлая голова в комнате.       — Нет, нет! Даже, черт возьми, не думай испытывать мое терпение. Я не в настроении сейчас играть в ваши игры. Я никогда не в настроении в них играть!       Мерлин поворачивается к Артуру, по-прежнему полуобнаженный, как оракул с эллинской фрески. Ладони Гавейна покорно следуют за поворотом его тела. Мерлин подозрительно прищуривается на Артура и встряхивает копной длинных, волнистых волос. Впечатляюще женственно. Чарующе возмущенно.       — Ты, гордый, завистливый, зажатый придурок. Если хочешь быть следующим, достаточно лишь спросить!       Артур открывает рот, потом закрывает его, краснеет сильнее и не то чтобы впадает в истерику, но, явно балансируя где-то на краю, запинаясь, выплёвывает:       — Откуда в твоей полоумной голове вообще взялась мысль, что мне может захотеться тебя… трогать!       — Давай не будем притворяться, что где-то там тебя ждет прекрасная дама, которой не нужная твоя корона и которая с радостью готова позволить тебе что-то подобное — не с твоим характером большого избалованного болвана, спешащего испортить любое веселье, если оно не устроено специально для него. Нет, знаешь что? Даже не вздумай просить — я не дам тебе их потрогать, ты их не заслужил.       — Не заслужил? Ты это серьезно, Мерлин? Не заслужил? Я? Да и кому вообще, кроме Гавейна, нужна твоя волшебная, абсолютно невпечатляющая грудь, когда под ней все тот же несчастный идиот с большими ушами и опилками вместо мозгов? Даже если бы это была первая женская грудь в моей жизни — а это, уверяю тебя, совершенно не так! У меня было столько женщин, сколько твой крестьянский разум не сумеет сосчитать, — я бы все равно не притронулся к тебе и десятифутовым шестом. Даже если бы от этого зависела моя жизнь!       Это была самая грязная, самая печальная и самая неубедительная ложь в мире. Гавейн встретился взглядом с полными сомнений глазами Ланселота, и понял, что не одинок в своих мыслях. Артур Пендрагон, самый жалкий лжец и самый раздражающе благородный ублюдок на всем белом свете, вероятно, пошел бы и добыл звезду с неба, если бы знал, что за это Мерлин посмотрит на него так, как он обычно на него смотрит, и улыбнется так, как он обычно ему улыбается.       Однако на этот раз Мерлин не улыбается ему, как обычно. Он моргает длинными черными ресницами, едва ли претерпевшими какие-либо изменения, и вздергивает бровь. Его тонкокостное, вытянутое лицо без малейших признаков щетины принимает знакомое выражение жалости к умственным потугам низкого качества, которые Артур имеет обыкновение проецировать в мир несколько раз на дню и которые Мерлин, как правило, обычно встречает без особого восторга.       — Артур, — говорит он бархатным контральто, четвертый день терзающим сердце Гавейна, — мне не нужно даже уметь считать, чтобы знать, сколько женщин побыло в твоей постели, потому что, судя по тому, какой ты все время нервный и раздражающий, это число все еще равно нулю! К тому же, я на протяжении шести лет каждый день застилал и расстилал твою кровать. Я бы знал, если бы в ней побывала женщина. Ты девственен, как богородица, и чист, как первый снег. Я не хотел смущать тебя тогда, а потом все не было повода это сказать, но, честно говоря, ты теперь заслуживаешь знать, что единороги являют себя только чистым душой и телом молодым людям, а я хотя и подхожу под первый критерий, совершенно точно не подхожу под второй. Так что даже не пытайся делать из своей несуществующей личной жизни большой секрет. Просто признай, что женщины, если они не заинтересованы в твоих деньгах или в твоем королевстве, не могут вынести тебя дольше пары дней и сбегают от тебя в ужасе и замешательстве, и тогда — и только тогда — я позволю тебе немного посмотреть на мою грудь. Издалека. И недолго. Только одну минуту.       Эллин слабо покашливает в кулак. Смущенный, а потому злой, как черт, Артур бросает на него взгляд и расправляет плечи, словно собираясь на войну.       — Я сделаю вид, что не слышал ни одной глупости, сказанной тобой ранее, Мерлин, и скажу это только еще один раз. Прикройся или верни назад свое тощее, жалкое подобие тела зрелого мужчины. Поверь, ты не хочешь меня злить. Не сейчас.       — Я уже говорил тебе, что не могу! Моя магия все еще нестабильна. Я отращу себе третью руку или что похуже, если не буду осторожен с ней какое-то время.       — Ну, тогда, черт возьми, веди себя прилично! Или эта концепция слишком сложна для восприятия той штукой размером со сморщенную виноградину, которую ты называешь своим мозгом?       — Прилично! — восклицает Мерлин, словно Артур обезумел, и смотрит на Гавейна, как бы спрашивая, может ли он поверить во всю эту чушь. Гавейн, надо признать, не слишком внимательно вникает, но все равно укоризненно качает головой в сторону Артура, ибо объективная реальность такова, что что бы ни сделал Мерлин, Гавейн будет на его стороне. Однажды это погубит кого-нибудь из них или сразу обоих, потому что ни один из них не знает, когда пора остановиться, но пока этот день не настал, Гавейн знает, кому принадлежит его преданность. — Прилично! Правда, Артур? И что тогда ты предлагаешь? Мы тащимся по этой жаре третий день, я весь в пыли и моя грудь вспотела! И все, что под ней — тоже! Я не собираюсь сидеть на берегу и ждать, пока вы все уберетесь отсюда, чтобы соблюсти приличия, которые даже не имеют смысла, потому что — поскольку это, по всей видимости, не доходит до твоей тупой головы, я напомню — я все еще мужчина, а не целомудренная девица, которую ты вызволил из высокой башни и чья честь стоит под угрозой!       — Твоя несуществующая честь — последняя вещь на всем белом свете, о которой я стал бы переживать, Мерлин!       — Ну, на твою честь я также не собираюсь посягать! А у Гавейна ее не было отродясь, так в чем же, черт возьми, тогда проблема?       И так как никто не спешит спасать положение, Гавейн берет на себя смелость попытаться:       — Брось, Принцесса, — говорит он, приобнимая Мерлина за плечи как можно более платонически и пытаясь при этом выглядеть как можно менее заинтересовано в том, что все телесные доказательства мужественности Мерлина временно не существуют. — Мы не собираемся впадать во грех. Сколь бы ни было велико искушение. Правда, Мерлин? Ну же, скажи ему.       — И в уме никогда не было. Так ведь, Гавейн?       Мерлин смотрит на Гавейна. Пристально. Гавейн поправляет волосы.       — Но я бы не стал совсем исключать такой вариант. Это кажется слишком категоричным.       — Даже если вероятность мала, она не равна нулю. Евклид, том шестой.       — Ты мозг этого королевства, Мерлин. Я уверен, ты знаешь, о чем говоришь.       — МЕРЛИН!       — О ради бога, Артур! То, что мы могли бы, не означает, что мы будем, ладно? Это в любом случае было бы позже, когда все ханжи разошлись бы по своим скорбным, ханжеским ложам, чтобы смотреть свои скучные, ханжеские сны, полные страстных поцелуев в щеки и соблазнительных похлопываний по плечам. Что бы ты там о нас не думал, мы, знаешь ли, не животные!       — Извини, что я сомневаюсь! До сих пор ни один из вас не предоставил мне убедительных доказательств обратного.       — Теперь он нас просто унижает.       — Не принимай на свой счет, Гавейн. Некоторые люди не могут смириться с тем, что у других есть жизнь за пределами их капризов.       Артур на секунду закрывает глаза. Его челюсть очень мужественно напрягается.       — Мерлин, просто делай, как тебе говорят, — приказывает он тревожно спокойно. — Перестань вести себя, как распутная девка, иначе я привяжу тебя к дереву и не развяжу до самого утра.       — Черта с два, Артур. Я потратил лучшие годы своей жизни, отказываясь подчиняться твоим идиотским приказам, и не собираюсь останавливаться сейчас.       Артур встряхивает головой и делает два круга плечевым суставом, разминаясь.       — Ну, — говорит он с некоторым мрачным удовлетворением, поскольку ему только что преподнесли на блюдечке долгожданный повод для физической расправы, — никто не обвинит меня в том, что я тебя не предупреждал.       Гавейн принимает стратегическое решение убираться с его пути. Может, по нему и не скажешь, но иногда — очень редко, почти никогда — он мудро выбирает свои битвы. О Мерлине вряд ли получится сказать даже эту малость.       — О да? — спрашивает он, убийственно и не то чтобы беспричинно самоуверенный. — И что же ты сделаешь, Артур?       — Нет! Я запрещаю тебе использовать магию в любом виде, — успевает мудро смалодушничать Артур, прежде чем молнии начнут сыпаться с неба. — Я король, и ты должен мне повиноваться! И никаких дерганий за волосы, ты, подлый женоподобный ублюдок!       Гавейн входит в воду, устраивается животом кверху и позволяет реке медленно нести его вниз по течению. Если он что-то и знает об этих двоих, так это то, что они все здесь надолго.       — Если к осени Мерлин заново не отрастит себе член, они или убьют друг друга, или поженятся, — говорит Эллиан и встряхивает мокрой головой. — Я не уверен, к какому варианту склоняюсь больше.       — Из нашего Мерлина вышла бы великая королева, — мечтательно говорит Гавейн.       Перси оборачивается в сторону берега, откуда слышатся звуки поваленного дерева или двух, поворачивается обратно и намыливает подмышку.       — Знаете, ему действительно идут все эти дамские, гм… атрибуты.       — И вы слишком тщательно заботитесь о том, чтобы он был осведомлен об этом. Он уже начинает входить во вкус, — ворчит меланхолично проплывающий мимо Леон. — Рано или поздно до него дойдет, почему у Артура так закипают мозги.       — Что я могу сделать, друзья мои? Я лишь игрушка в руках низменных страстей. Пусть мои пороки проложат путь к счастью двум этим болванам, даже если это погубит меня. В конце концов, я рыцарь, и я здесь, чтобы стоять на страже благополучия ближнего моего, и et cetera, и et cetera… Ну вы все в курсе, как это устроено.       — Аминь, брат, — говорит Эллиан и ныряет с валуна щучкой.

♂ ♀

      — Ты вероломный, бесчестный, хитрый ублюдок, не соблюдающий правила мужского поединка, и ты уволен на неделю! Нет, на две! Две полные недели и ни днем меньше я не хочу, чтобы ты попадался мне на глаза, ты понял?       — Всего лишь две? — спрашивает Мерлин, утирая пот рукавом туники Артура, натянутой на него задом наперед и разошедшейся по швам в трех местах. — Боюсь, мне не хватит и половины оставшейся жизни, чтобы как следует отдохнуть от тебя, Артур.       Артур улыбается своей совсем не королевской, злобно-сладкой ухмылкой мелочного мстительного засранца, которую припасает для одного только Мерлина.       — Ну тогда мои поздравления, Мерлин! Потому что ты снова нанят, и приступаешь к своим обязанностям с этой минуты. Леон, Ланселот, — повелевает он со всем достоинством привязанного к дереву болвана, — освободите меня. Быстрее!       — О, оставьте его, парни! Я уверен, Его Королевское Ханжество может искупаться после нас, если его так ужасает одна мысль о паре женских грудей в радиусе мили. Какая радость, что Эллада была основана на другом берегу материка, боюсь представить, что бы с ним сделалось, увидь он, что творится на их Олимпийских играх.       — Плевать я хотел на их олимпийские игры, Мерлин! Здесь не Эллада и даже не Рим, ты, подлый маленький язычник!       Гавейн осторожно прочищает горло. Артур и Мерлин бросают на него одинаково раздраженные взгляды. Это немного неловко — вот так наблюдать, насколько очевидно они делят один мозг на двоих и насколько часто они не могут договорится, чья сейчас очередь его использовать, а потому оба предпочитают оставаться идиотами.       — Не то, чтобы я хотел снова накалять обстановку, джентльмены, но мне просто немного любопытно. Скажи, Мерлин, приятель... те, другие части, которые ниже пупка, — над ними ты тоже много работал?       Мерлин поднимает бровь.       — Хочешь взглянуть?       — Если ты приглашаешь.       Мерлин гостеприимно улыбается и принимается срывать с себя одежду. Из него вышла темпераментная женщина. Гавейн немного влюблен.

♂ ♀

      Жители деревни, в которой они останавливаются на ночлег, щедро предлагают им эль, хлеб и гороховую похлебку, а затем, поняв, кто перед ними, выносят пироги, мед и жаренную оленину и устраивают праздник. Лугнасад наступает через два дня, так что повсюду развешаны гирлянды из можжевельника и остролиста, а коровы и козы бродят по пастбищам с рогами, на которых повязаны ленты и амулеты из перьев и птичьих костей.       Гавейн вылавливает ночного жука из своей кружки, сажает того на листок лопуха, примятого его сапогом, и снова прижимает к себе симпатичную пастушку с буйными каштановыми кудрями. Она хихикает и на секунду смущенно отворачивается, прежде чем повернуться обратно и прошептать Гавейну на ухо что-то, что он не может разобрать, потому что кузнец и кожевник, и оба их брата, которые сидят на бревне по другую сторону от него, принимаются горланить новую песню, вдвое громче прежней. Гавейн все равно улыбается пастушке и подмигивает. Ее загорелое лицо усеяно маленькими родинками, и ему интересно, будет ли этой ночью у него шанс узнать — рассыпаны ли они так же щедро у нее и под одеждой.       Он отходит, чтобы справить нужду, а когда возвращается, пастушка сидит на руках у Перси, стоящего в центре улюлюкающей толпы, и радостно вскрикивает всякий раз, когда он поднимает ее над головой. Гавейн сует два пальца в рот и свистит.       — Поднажми, Перси, приятель! Слава Камелота зависит от твоих бицепсов!       Перси перехватывает пастушку поудобнее и удваивает скорость. Гавейн ухмыляется и идет еще за одной кружкой эля для себя.       На обратном пути он спотыкается о скамейку, и решает, что так тому и быть — здесь, должно быть, его следующая остановка. Он устраивается поудобнее на траве, и отпивает из своей кружки. Эль здесь не так крепок, как в Камелоте, но несколько раз Гавейну приходилось пить из лошадиного корыта, и с тех пор он стал не привередлив.       — Смотрю, ты как всегда, вне себя от веселья, Принцесса. Что это у тебя там такое крепкое в кружке, вода?       Артур, сидящий на скамейке, смотрит на него сверху-вниз — довольно скептически и удручающе трезво.       — Знаю, эта мысль никогда раньше не посещала твою голову, Гавейн, но не всем надо упиваться до полусмерти, чтобы хорошо проводить время.       — Блестящая идея. И я выпью за нее.       Артур закатывает глаза и бросает вязанку высушенной бересты в слабнущий огонь. Его взгляд, как это всегда с ним бывает, скользит в сторону, откуда доносится голос Мерлина. Туда, где два застенчивых деревенских парня, то и дело поднося ему еду и выпивку, кротко глазеют, как Мерлин, даже не пытающийся изображать из себя путешествующую со свитой короля благородную городскую леди, смеется, запрокинув голову и вздрагивая всем телом, как это делают только мужчины.       — Ну, — говорит Гавейн, воруя с тарелки Артура кусок оленины, — он все еще не ходит на козлиных ногах, но теперь я чувствую себя довольно глупо, после того как неделю назад целый час спорил с сыном той барменши, что наш старина Мерлин никакой не оборотень, рожденный от союза демона и смертной девы, вынужденный по настроению принимать образ ребенка, старика или юной девушки, потому что его настоящий облик страшен, и вообще весь он покрыт шерстью с головы до пят.       Артур фыркает в свою кружку.       — Оборотень. Да, конечно. Люди, как всегда, слишком увлекаются слухами. На самом деле, Мерлин просто большая девчонка, которой в тайне нравится носить юбки, и я утверждал это с самого начала.       Гавейн насмешливо мычит. Мерлин не носит ни юбок, ни платьев, он одет просто и по-мужски, в свою кожаную куртку и шерстяные брюки, которые Гвен любезно заказала для него у личного портного Артура, после того, как посол из Немета провел всю встречу, бросая косые взгляды на его протертую коленку. Теперь эта одежда Мерлину великовата и проделывает с его причудливой, андрогинной привлекательностью самые лестные вещи. Со своими длинными, тонкими пальцами, подвижными руками и обнаженным бледным горлом, он почти светится в сумерках, среди стволов молодых берез, так же, как он, в темноте похожих на призраков.       Не то чтобы в этой картине было что-то принципиально новое. В Мерлине всегда была эта странная угловатая и драматичная притягательность, свойственная скорее феям, чем людям, которая заставляла его выглядеть обескураживающе неземным в ночные часы.       — Знаешь, наш Мерлин имеет не так уж много времени, чтобы развлекаться. Тебе необязательно не спускать с него глаз, когда вокруг него образовывается намек на веселье.       Артур раздраженно хмурится и толкает Гавейна в плечо коленом.       — Я не надзирательствую над ним. Я просто… приглядываю.       — Приглядываешь. За Мерлином.       — Эти парни не знают, что он может расколоть гору надвое или сварить всю рыбу в море, взмахнув рукой. Они уверены, что он с ними флиртует, и даже не подозревают, что он такой же обыкновенный деревенский идиот, как они сами.       — И это плохо потому что..?       — О, заткнись, Гавейн. Просто посмотри на него. Они думают, что он доступная женщина. Бог знает, что они напридумывали в своих головах, пока он улыбается им как… как…       — Как Мерлин?       — Как идиот.       — Ты повторяешься.       — И я буду повторяться до тех пор, пока это не перестанет быть правдой.       Гавейн нащупывает в густом покрове трав стебель душицы и выдергивает его, чтобы сунуть в рот и погрызть.       В Мерлине, думает он, всегда было что-то. Оно было в нем задолго до того дня, когда он протянул руку к армии саксов, стоящей на подступах к Камланну, и заставил землю под ними задрожать и разверзнуться. Когда Гавейн впервые встретил его, он почувствовал, будто знает Мерлина всю жизнь.       Артур был другим делом. Леон рассказал им однажды эту историю — про темницу и про погоню на рыночной площади в день их знакомства, и Гавейн еще долго смеялся, представляя себе Артура Пендрагона, Камелотский золотой стандарт благородства и справедливости, капризным, заносчивым мальчишкой, устраивающим хаос на улицах собственного города, потому что проиграл битву остроумия другому мальчишке, который не смог пройти мимо его гордыни и отказать себе в удовольствии пнуть ее. С того дня многое, что происходило между этими двумя, наконец, обрело для Гавейна смысл.       Он понял, почему даже спустя годы после той схватки на рыночной площади, Артур все еще иногда вел себя так, словно Мерлин был тем, за чем он должен был угнаться. Почему он переворачивал замок вверх дном, если Мерлин не удосуживался прийти и помочь ему одеться, спорил с ним часами и валял в пыли на тренировочной площадке, словно победа над тонкокостным, долговязым Мерлином, полным дилетантом в рукопашном бою, оказывавшем, в лучшем случае, вялое сопротивление, в самом деле, чего-то стоила.       — Знаешь, — непринужденно говорит Гавейн, крутя травинку между губ, — я спал с мужчинами.       Он чувствует, как мышцы бедра Артура мгновенно деревенеют рядом с его боком.       — Раза два или три. Может, пять. Ну, во всяком случае, не больше десяти. Это не так плохо, как утверждается в ваших богословских книжках. Иногда, если все сделано как надо, это даже слишком хорошо. О, не пойми неправильно, мое сердце навеки принадлежит женщинам, но иногда ты просто встречаешь мужчину, перед которым хочется встать на колени, и-       — Скажи, Гавейн, — резко перебивает Артур и несколько мгновений просто тяжело дышит, словно речь вдруг стала для него непосильно ношей. Затем очень медленно, членораздельно он спрашивает: — Что именно заставляет тебя думать, будто меня интересует, с кем ты путаешься в простынях? Потому что, уверяю тебя, это совершенно, черт возьми, не так.       О, правда? Они собираются играть в эту игру. Ну что ж.       Гавейн откидывает волосы со лба и с ухмылкой кивает головой в том направлении, откуда раздает быстрая, неразборчивая из-за расстояния речь Мерлина.       Артур не пытается проследить направление его взгляда, он смотрит на Гавейна, не моргая, словно у них в руках оружие и они на тренировочной площадке, а не в крошечной деревеньке, среди пьяных крестьян, танцующих крестьянок и виляющих хвостами собак, выпрашивающих объедки со столов.       Гавейн с вызовом подмигивает ему.       — Спорим, я смогу угадать, что прямо сейчас творится в твоей прелестной, печально трезвой головке, Принцесса?       Артур ощутимо напрягается, его лицо принимает выражение холодной, почти враждебной отстраненности. Гавейн мог бы обмануться, если бы не знал, как выглядит Артур, когда он близок к отчаянию.       — Что бы ты ни собирался сказать, Гавейн, предупреждаю, лучше держи это при себе. Ты пьян и несешь чушь, и я не собираюсь в этом участвовать.       — Ты сидишь здесь в одиночестве, Принцесса, твоя голова полна забот и дел, которые надо будет сделать завтра, после возвращения в Камелот, но все, о чем ты можешь думать — насколько все было бы проще, будь он женщиной. И как это чертовски сбивает с толку, что ему даже не нужно быть ею, чтобы ты желал его сильнее, чем кого бы то ни было еще.       Артур каменеет всем телом, и даже в неровном золотистом свете костра видно, как кровь отливает от его лица. Он больше не смотрит Гавейну в глаза. Он выглядит так, словно никогда больше не сможет посмотреть.       Гавейн откидывает в сторону стебель душицы и поднимает лицо, всматриваясь в перемигивающейся над их головами звезды вместо того, чтобы мучать Артура, просто глядя на него. Нет, правда, у них с Мерлином ужасно много общего. Очевидно, они оба питают досадную слабость к большим, мягкосердечным болванам, пытающимся обдурить всех вокруг, притворяясь, будто их сердца сделаны из камня, а в голове у них есть что-то, кроме соломы.       — Артур, — говорит Гавейн, ощущая, как безнадежно сентиментальный порыв любви к этому глупому человеку превращает его сердце в мокрый хлебный мякиш, — это вряд ли секрет, что наш Мерлин не слишком разборчивый человек, когда дело касается тебя. На свете не придумали еще вещи, в которой он может тебе отказать. Ты ведь знаешь это, да? Конечно, ты это знаешь. Поэтому ты сидишь здесь с таким лицом и ничего не делаешь.       — Еще слово, — глухо говорит Артур, — и я клянусь, Гавейн, ты встретишь следующий рассвет в Камелоте, сидя в колодках, и мне плевать, что ты дворянин по крови.       Гавейн вздыхает и подтягивает колени, чтобы встать. Он присаживается на лавку, рядом с Артуром, и обхватывает дружеской рукой его неподатливые плечи. Он хочет знать, как Мерлин имеет со всем этим дело каждый божий день и все еще находится в здравом уме.       — Ну же, посмотри на него, Артур, — говорит Гавейн, указывая в сторону кружкой. Немного эля выплескивается ему на руку и на штанину Артура, но ни один из них не обращает на это внимание. — Посмотри внимательно. Он ждал годы, чтобы заслужить твою дружбу. Почти десятилетие, чтобы ты сам пришел к мысли, что не всякая крупица магии должна быть сожжена на костре. Он думает, что ты сделан из стекла, и будет продолжать ходить вокруг тебя на цыпочках, смиренно ожидая, когда ты найдешь себе жену и полюбишь ее. Не думаешь, что в этой жизни с него хватит ожидания?       — Ты суешь нос не в свое чертово дело, Гавейн, — цедит Артур, по слову за раз. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты ничего не знаешь.       Гавейн пожимает плечом.       — Может быть. Но я точно знаю, что человек не всегда обязан чем-то жертвовать, чтобы быть любимым, Принцесса. Иногда достаточно просто протянуть руку и взять то, что ты хочешь. Не все на свете должно быть сложным, понимаешь?       Артур осторожно поднимает на него взгляд. Смотрит, как умеет только он, — словно одновременно готов пронзить что-нибудь мечом и броситься на него грудью, и сам не знает, что выберет в следующий момент.       Гавейн допивает свой эль и похлопывает Артура по колену.       — К тому же, мой друг, иногда действительно хочется, чтобы кто-нибудь швырнул тебя лицом в кровать, раздвинул ноги и как следует-

♂ ♀

      — Ты не Мерлин, — говорит девочка лет двенадцати, подбрасывая в руке большую луковицу, и оценивающе рассматривает Гавейна. Гавейн пожимает плечами, хотя из-за колодок это не очень-то видно.       — Вынужден разочаровать, моя леди. Но, если вас это утешит, я тоже много раз дерзил нашему славному королю. Смею надеяться, ничуть не хуже Мерлина. И разве то, что я здесь, не лучшее тому доказательство?       Мальчишка, года на три младше девочки, престаёт копаться в содержимом корзины с тухлыми овощами и поднимает голову.       — Вы знаете Мерлина, сэр рыцарь? — вежливо спрашивает он, сверкая щербатой улыбкой. — Он давно здесь не появлялся. Папа говорит, что он теперь большая шишка в замке, а мама хочет знать, как у него дела.       — О, Мерлин? Конечно, я его знаю. Передай своей маме, что дела у него идут превосходно. Совершенно превосходно. Камелот стоит, где стоял, только потому, что из-за капризов Его Величества у Мерлина не так много свободного времени, чтобы как следует развлекаться. Вообще-то еще сегодня утром он разгуливал по всему Камелоту в образе прекрасной девы. Неужели вы его не узнали? Не могу вас винить, такая красота может привести в замешательство.       — Полно вам врать, сэр рыцарь, — говорит старушка, неподалеку развешивающая белье на веревке у своего дома. — Я видела господина Мерлина час назад, когда он проходил мимо лавки Тьера. Он ничем не отличался от того нелепого мальчика, которого я встретила на этом же месте десять лет назад.       — Да, полно врать! — поддакивает мальчик, хмурясь. — Мерлин может превращаться в медведя и птицу. Я знаю, я сам видел. Зачем ему превращаться в леди? Леди не слишком-то сильные. Они визжат, когда видят крыс.       — Ты вопил, как будто тебя резали, Оливер, когда вчера на тебя прыгнула жаба.       — Замолчи, Лотти, это было от неожиданности!       — Ну-ну, незачем ссорится, друзья мои, — говорит Гавейн, обаятельно улыбаясь. — Как насчет того, чтобы я рассказал вам все как было, вместо того, чтобы вы кидали в меня гнилыми овощами? О, это интереснейшая история, скажу я вам. Особенно она пришлась по душе нашему королю.       — Королю? — взволновано спрашивает девочка, конечно, как и всякая женщина Камелота, немного влюбленная в Артура.       — О да! Королю. Кто знает, возможно, в этот самый момент, пока мы с вами разговариваем, он решил перестать быть тупоголовым придурком и уже вовсю наслаждается своим безграничным, долготерпеливым счастьем, которого, если вы спросите мое мнение, не слишком-то заслуживает. Но такова жизнь: кому-то колодки за все его старания, а кому-то любовь всей его жизни. В любом случае, все началось еще неделю назад, когда наш уважаемый придворный врач задумал испытать эту новую микстуру для женщин…       В самом деле, не может же Гавейн позволить публике скучать.