Paper Flowers for the God of Gods

Ладан… Се Лянь улыбнулся ещё до того, как открыл глаза. Веки налились тяжестью после слёз, пролитых накануне, и наверняка слегка припухли. Кожа вокруг глаз саднила от бесконечных попыток стереть слезы. Неужели прошло всего несколько часов? Всего несколько часов с тех пор, как его мир перевернулся с ног на голову? С тех пор, как он снова обрёл своего любимого последователя, свой самый дорогой цветок? Кажется, что это был сон. На груди что-то шевельнулось, и Се Лянь, вдохнув ещё раз умиротворяющий запах ладана, опустил взгляд. По вискам струилась гибкая лиана, сплетаясь в цветочный венец. Он знал, какие бутоны сейчас расцветают на нем: розы, тюльпаны, гардении, маргаритки, хризантемы. Их Цветы. Это был не сон. Хуа Чен, его Сань Лан, этой ночью всё же решил остаться. По всему дому, словно верные стражи, парили серебряные бабочки, но на этот раз ни одна из них не подлетала к барьеру, чтобы не выдать себя. Сам Хуа Чен устроил голову на груди Бога Цветов. Чёрные волосы красиво раскинулись на его спине. Длинные, ухоженные ресницы отбрасывали тень на его щёки. Второй глаз… Ах да, он, должно быть, снял повязку перед сном. Глазница, прижатая к груди Се Ляня, была пуста, а кожу пересекал шрам, похожий на след когтей, напоминание о том дне, когда Хуа Чен вырвал собственный глаз. Се Лянь почувствовал, как сердце сжалось, и ему захотелось поцеловать этот шрам. Даже во сне Хуа Чен держал его так, будто хотел заслонить от всех бед, оберегая. Его объятия были надёжными и вместе с тем не отягощающими, их вес успокаивал. Се Лянь сглотнул. Он крепче прижал Хуа Чена к себе. … но разве он не слишком худой? Се Лянь знал всех воинственных богов Небесных чертогов. Широкие плечи, мощные мускулы, сверкающие доспехи, напускная бравада и вечное желание показать силу. Хуа Чен доказал, что сильнее любого из них. Се Лянь ощущал это каждый раз, когда прижимался к его натренированной груди. И всё же рядом с ними Хуа Чен выглядел… слишком тощим. Словно в его теле никогда не было даже крупицы лишнего, вокруг которой росли бы мышцы. Тонкое, измождённое тело с окровавленными пальцами, лежащее у алтаря. И правда: у Хуа Чена ведь никогда и не было особо изобилия еды. Конечно, у него не было возможности вырасти таким же крупным и сильным, как те боги. Его сила была жилистой, но выдавала худобу. Хотя на надёжности это никак не сказывалось. Он жил на подаяниях и фруктах, что дарил ему Се Лянь, лишь для того, чтобы в конечном итоге не умереть от голода. И всё это лишь потому, что Небесный император не смог признать свою ошибку, не смог смириться с тем, что его превзошёл какой-то бог цветов. Только несгибаемая воля позволила Хуа Чену родиться заново, стать Князем демонов и через восемьсот лет найти его. Но… Но… Холодный страх просочился в сердце Се Ляня, обвивая его изнутри. Ведь всего этого могло бы не быть. Само существование Хуа Чена, его близость сейчас — чудо, рождённое восемью веками боли и борьбы. — Геге? — голос Хуа Чена был хриплым после сна. Здоровый глаз медленно моргнул, второй дёрнулся и снова сомкнулся. . Он был так прекрасен. И Се Лянь не хотел бы изменить в нём ни единой черты. Тёплая волна любви наполнила его грудь. — Сань Лан, — он провёл пальцами по его чёрным, мягким волосам. — Приготовься. Хуа Чен дважды моргнул и, уткнувшись лицом в его грудь, жалобно протянул: — Геге! — Кажется, я любил тебя всегда, — улыбнулся Се Лянь. — С самой первой встречи, когда ты сказал, что хочешь стать моим цветком. С того дня, когда ты сложил для меня первую бумажную розу. С того мгновения, когда ты заставил меня улыбнуться после восьмисот лет фальшивых улыбок. Ты всегда был самым дорогим для меня. Это всегда был ты. Из груди Хуа Чена вырвался непроизвольный звук, уши его вспыхнули алым. Мгновение спустя он приподнялся, чтобы встретиться с Се Лянем взглядом. — Я прожил все свои жизни, любя тебя, — сказал он тихо, но твёрдо. — И с радостью отдам вечность, чтобы продолжать любить. Се Лянь, не обращая внимания на пылающий румянец на щеках, осыпал поцелуями впалую глазницу Хуа Чена; позже он обязательно обнимет и Эмина, чтобы тот не ревновал. Это было чудесное утро. И всё же в глубине его сознания тугой узел затянулся ещё сильнее, а его края начали медленно махриться, грозя оборваться под давлением.

***

Се Лянь носил на голове цветочный венец, сплетённый из Их Цветов. Остальная часть волос была усыпана жёлтыми лилиями. Счастье. Парение в облаках. Хуа Чен не мог удержаться от того, чтобы не касаться губами этих цветов всякий раз, когда они оказывались рядом. А это случалось постоянно, ведь он должен был осматривать проклятую кангу на шее Се Ляня, тщательно срисовывая сложные узоры и символы на свиток. — Сань Лан! — смеялся Се Лянь, не пытаясь отстраниться. Он прижимал к себе Эмина, обнимая изогнутую саблю, пока руки Хуа Чена были заняты свитком и кистью. Эмин радостно заворковал, услышав смех своего бога. — Сань Лан, тебе ведь нужно сосредоточиться! — Я сосредоточен, — с лукавой улыбкой ответил Хуа Чен. — Просто уделяю своему богу должное внимание. Он осторожно приподнял прядь волос Се Ляня, чтобы поцеловать одну из жёлтых лилий, а затем перебросил волосы через плечо, открывая участок кожи на шее и спине для зарисовки символов. — Я же многозадачен. — Ну да. Сань Лан, конечно, у нас мастер на все руки, — без тени эмоций произнёс Се Лянь, и Хуа Чен не удержался, опустил голову и рассмеялся. Он не мог дождаться того дня, когда избавит Се Ляня от этой темницы. Он с улыбкой представлял такие же ленивые подъемы по утрам, когда они просыпаются в обнимку, смеются над чем-то незначительным, и… Сосредоточься! Сначала надо освободить геге. Мечты о будущем могут подождать. Когда узоры канги были полностью срисованы, Хуа Чен и Эмин вновь приняли свои маскировочные образы, чтобы осмотреть периметр владений. Хуа Чен вернулся к облику Сань Лана, а Эмин превратился в серебряную бабочку и устроился прямо на венце Се Ляня. Странно было вновь оказаться одного роста с геге, но они не могли рисковать, слишком велика была опасность, что их заметят. Они шли, взявшись под руку, точно так же, как когда-то давно. Время от времени Хуа Чен перепрыгивал через реку и подносил ладонь к барьеру, выпуская слабые искры силы, чтобы рассмотреть скрытые руны, образующие барьер. Он действовал осторожно: чуть больше энергии, и Цзунь У почувствует вмешательство. А так как барьер напрямую был связан с кангой Се Ляня, именно он оказался бы под наибольшей угрозой. Их действия должны были оставаться тайной. И даже при такой осторожности Хуа Чен понимал, что решить эту задачу здесь и сейчас он не сможет. — Придётся вернуться в библиотеку, — с раздражением выдохнул он. — Всё куда сложнее, чем я думал. Се Лянь мягко улыбнулся и кивнул. — Это ничего, Сань Лан. Я верю в тебя. Ты обязательно всё разгадаешь. — Геге оказывает мне слишком большую честь, — Хуа Чен попытался улыбнуться в ответ, но в его сердце теплилась тревога. — Я хотел вытащить тебя отсюда как можно скорее. Не хочу, чтобы ты ждал ещё дольше. — Сань Лан, мой Сань Лан, — тихо, с особой нежностью произнёс Се Лянь. Каждое «мой Сань Лан» заставляло мёртвое сердце Хуа Чена биться чаще. — Разница лишь в том, что теперь у меня есть надежда. Я знаю, что ты справишься. И если мне придётся для этого подождать еще чуть-чуть, то это пустяки. Это не пустяки! — хотелось закричать Хуа Чену. Ты уже достаточно страдал. Я не позволю тебе ждать больше! — Но помни, ты важен для меня, Сань Лан, — Се Лянь легонько коснулся пальцем его носа. — Не вздумай навредить себе ради меня, хорошо? Ты сделаешь меня очень несчастным, и я буду снова плакать. На этот раз мы со всем справимся вместе, хорошо? . — Хорошо, геге, — теперь в улыбке Хуа Чена появилась искренность. Он обнял Се Ляня, прижавшись лбом к его виску. — Я вернусь раньше, чем ты успеешь заметить моё отсутствие. Се Лянь издал жалобный звук и отстранился, надувшись. — Это не то же самое… Хуа Чен нахмурился, не понимая, о чём тот говорит. Но когда заметил, куда геге смотрит — прямо на его грудь, — сразу всё понял. Ах… — Мне нравится обнимать тебя в твоём настоящем облике. Я чувствую себя в безопасности. Мой геге… Слишком милый! Хуа Чен поспешно прикрыл рот ладонью, чтобы скрыть широчайшую улыбку, и вернулся к своему истинному облику. Как по волшебству, лицо Се Ляня, да и цветы в его волосах, просияли, он обвил его руками и прижался щекой к его груди. — Вот он, мой Сань Лан, — пробормотал он счастливо. Хуа Чен крепко обнял своего бога, глубоко вдохнув аромат цветов. Запах Их Цветов напомнил ему, ради кого он сражается. Он добьётся успеха. Цветы в волосах Се Ляня всегда тянулись к Хуа Чену, и теперь, когда он отстранился, они повернулись к нему, словно в знак признания. В их немом движении Хуа Чен слышал слова, которые геге не произнёс вслух: Я люблю тебя. Он не стал целовать его губы, вместо этого коснулся поцелуем его лба. — И я люблю тебя. Я обязательно вернусь за тобой. — Я знаю, — ответил Се Лянь с лёгкой улыбкой. — Я буду ждать. Только бы на этот раз моему геге не пришлось ждать слишком долго. Особенно теперь, когда в его волосах с самого утра прятались маленькие шипы.

***

— Се-сюн! Се Лянь сидел за столиком во дворе и удивлённо поднял голову на Ши Цинсюаня. Он никак не ожидал увидеть друга так скоро. В руках у того был большой мешок, доверху набитый каштанами. Ого. — Я подумал, может, принести тебе каштанов, — Ши Цинсюань улыбнулся. — Вдруг захочешь. — Ты и правда сходил в деревню Пуци, — мягко улыбнулся Се Лянь, указывая на стол, куда друг поставил мешок. От каштанов исходил восхитительный аромат, они были уже обжарены, скорлупа слегка надтреснута, чтобы её можно было легко снять. — Я попросил, чтобы их поджарили на кухне перед приходом, — пояснил Ши Цинсюань. — Так нам не придётся возиться самим. Угощайся скорее. Как ты вообще? В последний раз, когда мы виделись… Се Лянь чуть поморщился. — Мы оба тогда были в не лучшем состоянии, — тихо отозвался он. — Я рад видеть тебя таким счастливым! — Ши Цинсюань улыбнулся ещё шире, потом заметил: — О, а это ведь мои цветы у тебя в волосах! Когда Хуа Чен ушёл, Се Лянь заметил, что венец из Их Цветов растворился, словно растаял в его волосах. Он подозревал, что они расцветают лишь в присутствии князя демонов. Весь оставшийся день его волосы были усыпаны только жёлтыми лилиями. Краем зрения Се Лянь заметил, как среди лилий пробились жёлто-красные кореопсисы — те, что всегда появлялись при виде друга. Вечно радостный. И впрямь. Они сидели за столиком, очищая каштаны и лениво беседуя. — Я так рад, что с тобой всё в порядке, — вдруг серьёзно произнёс Ши Цинсюань. — Мин-сюн сказал, что заходил к тебе… и застал тебя в… ну, скажем так, в весьма непростом состоянии. Се Лянь мысленно вновь отметил, что Князья демонов бывают странно заботливы. И всё же, раз он был в таком виде, что даже Хэ Сюань это заметил… значит, он и правда выглядел ужасно. — Просто был очень тяжёлый день, — Се Лянь опустил глаза. В памяти тут же всплыло видение. Тонкое, измождённое тело с окровавленными пальцами у алтаря. Он невольно сжал пальцы. — Гипотетически… — начал он, и тут же поморщился: он всегда был никудышным лгуном. — Если бы, ну… допустим, ты вдруг узнал, что вся твоя жизнь — сплошная ложь… что бы ты сделал? Ши Цинсюань едва не подавился каштаном. Се Лянь поспешно хлопнул его по спине, пока тот не перестал кашлять. — Ты, знаешь ли, — прохрипел тот, когда отдышался, — уже второй, кто задаёт мне этот вопрос! — Правда? — брови Се Ляня удивлённо приподнялись. — А кто был первым? — Мин-сюн, — Ши Цинсюань подозрительно сузил глаза. — Что вообще происходит? Вы с ним что, общаетесь за моей спиной? Хм… любопытно. — Просто дурной сон, — солгал Се Лянь, упрямо глядя вниз. Лгать другу ему совсем не хотелось. Но было интересно, что Хэ Сюань задал тот же самый вопрос. Для чего? Для себя самого или… — Ну ладно, скажу тебе то же, что и ему, — наконец произнёс Ши Цинсюань. — И что же? — осторожно спросил Се Лянь. — Я не думаю, что это возможно, чтобы вся жизнь оказалась ложью, — Ши Цинсюань открыл веер и легонько обмахнулся, сдувая со своих одежд скорлупки каштанов. — Даже в такой ситуации всегда останется хоть немного правды. Просто… её трудно найти и распознать. Так что, думаю, нужно держаться за эти крупицы истины. Се Лянь задумался. Крупицы истины… Мальчик, который когда-то хотел стать его цветком. Бумажные цветы на алтаре. Серебряное кольцо на шнурке у его шеи. — Ты знаешь, Се-сюн, — задумчиво протянул Ши Цинсюань, — я ведь никогда не видел тебя злым. Се Лянь моргнул, удивившись внезапной смене темы, и озадаченно посмотрел на друга. Тот склонил голову набок, разглядывая его. — Хочешь увидеть меня злым? — спросил Се Лянь. — Эм… ну, немного, — признался Ши Цинсюань, пожав плечами. — Просто иногда я волнуюсь за тебя. Ты всегда словно фарфоровая кукла, всегда улыбаешься, всегда спокоен, даже когда брат или другие боги давят на тебя со всех сторон. Я бы так не смог. Се Лянь опустил взгляд на каштан, который очищал, задумчиво проводя большим пальцем по жёсткой скорлупе. Иногда он забывал, что окружающие видят в нем лишь то, что он отражает на своем лицо. Хуа Чен же всегда читал его настроение по цветам в волосах. Он и впрямь был как кукла, пряча истинные чувства, лишь бы не рухнуть от отчаяния. Друг слегка подтолкнул его в плечо, вернув из раздумий. — Ладно, если ты и правда никогда не злишься, то всё в порядке, — Ши Цинсюань улыбнулся. — Может, я просто напрасно нервничаю за тебя. В прошлый раз ты выглядел очень напряжённым. Скажи, если я могу чем-то помочь, ладно? Крупицы истины. — Се-сюн! Се-сюн, ты в порядке?! Да, это тоже одна из них. Ши Цинсюань всегда был его другом. Но ему не стоило впутываться в тот хаос, в котором оказался Се Лянь… — Я знаю. Спасибо тебе, Ши Цинсюань. В отличие от него, у Ши Цинсюаня было своё место в Небесных чертогах. А у него… Узел в груди снова затянулся, натянувшись до боли.

***

— Редкость какая, — заметил Хэ Сюань, входя в библиотеку Хуа Чена. — Ты выглядишь напряжённым. — Заткнись. Хуа Чен сидел в центре комнаты, окружённый раскрытыми книгами и свитками. Единственный глаз стремительно скользил по страницам, вновь и вновь возвращаясь к одним и тем же знакам. Он стянул сюда всё, что только можно, о построении и поддержании барьеров, пытаясь понять, что держит Се Ляня взаперти. Пару полезных идей он нашёл, но общая картинка все равно упрямо отказывалась собираться. Хэ Сюань опустился на стул на почтительном расстоянии, с видом человека, который и мешать не станет, и уходить не собирается. — Ты не преувеличивал, когда говорил о своём Боге Цветов, — протянул он. — Думал, ты просто поэтизируешь. — В каком смысле? — Хуа Чен поднял взгляд. — Он слишком добрый, — Хэ Сюань поморщился. — Теперь понятно, почему Ши Цинсюань не оставляет его одного. Он ещё и поблагодарил меня. Представляешь? Поблагодарил. Как же это было похоже на его доброго геге. — Руки прочь. — Эй, я не идиот. Ты заявил права на этого бога давным-давно, — Хэ Сюань извлёк баоцзы из рукава своего одеяния. — К тому же он не в моём вкусе. — Хочешь сказать, мой геге не самый красивый мужчина на свете? Ты сейчас его оскорбляешь у меня на глазах? Хэ Сюань едва не уронил булочку, раскрыв рот, чтобы оправдаться, но заметил самодовольную ухмылку на лице собеседника. — Подлец, — выдохнул он. — Реально меня напугал. — Хоть какое-то развлечение, — спокойно отозвался Хуа Чен и снова уткнулся в книги. — И что тут у тебя? — Хэ Сюань лениво обвёл рукой хаос вокруг. Похоже, его и впрямь задело положение Се Ляня. Логично: обоих их покалечила гордыня Небес. Странный мир, где Се Лянь вынужден искать милость у князей демонов. — Пытаюсь понять, как разрушить барьер геге, — Хуа Чен пометил том с узорами, похожими на те, что виднелись на шее Се Ляня. — Ничего не сходится. Слишком хитрая вязь. Цзунь У не смог бы поддерживать такое веками. — Хм, — протянул Хэ Сюань, откусив баоцзы, он медленно его прожевал, а затем добавил: — Странно. На истощённого он не похож. Вообще не выглядит напряжённым. Ты уверен, что это он его подпитывает? — Создавал точно он… — Хуа Чен задумчиво провёл пальцами по подбородку. Се Лянь был уверен, что барьер все еще поддерживает силой Цзунь У. Но ведь он так же был уверен, что заслужил своё наказание. — Не знаю, — пожал плечами Хэ Сюань. — После того, что он провернул с твоим Богом Цветов, не удивлюсь, если он в очередной раз присвоил себе чужую работу. Какого-нибудь малого бога, небось, запряг. Я в барьерах не разбираюсь, я их только разрушаю, — Хэ Сюань сморщился, стараясь как можно правдоподобнее спародировать Цзунь У. К сожалению, звучало подозрительно правдоподобно. Хуа Чен ничего не ответил, но в голове уже выстраивалась иная картина. Если подпитка идёт не от Цзунь У… Он откинулся и сжал переносицу. — Придётся сделать точную карту владений геге. Кстати, чего это ты объявился? Обычно ты пользуешься духовной сетью, приходить лично не в твоем стиле. — Сам просил сообщать о фестивалях. Через два дня будет праздник Ши Уду, — поморщился Хэ Сюань. — Его перенесли. Они торопятся, потому что уверены, что ты не явишься к ним вновь так скоро. Чёрт. Чёрт! Теперь у Хуа Чена появился слишком уж жесткий дедлайн. Он не позволит Се Ляню пережить ещё один фестиваль. К тому же благодаря праздной болтовне Хэ Сюаня у них появилась подсказка. Кто же подпитывает этот барьер?

***

В следующий визит Эмин, приняв облик бабочки, кружил над владениями Се Ляня. Он облетал упорно каждый уголок, а затем лапками, смоченными в чернилах, оставлял следы на развернутом списке. Так они и рисовали карту. Серебряных бабочек использовать было рискованно: их знали, их боялись, и малейшая тень над барьером подняла бы Небесных чиновников на ноги. Пока Эмин трудился, Се Лянь решил освоить новое хобби. — Вот так? — он нахмурился, глядя на помятый лист. — Похоже на… не знаю на что. Они устроились за дальним столом. На этот раз Хуа Чен сел рядом, а не напротив. Приняв облик Сань Лана, он тихо рассмеялся и подправил загиб: — Геге, ты сверяешься с живыми цветами. Бумага не может в точности их повторять. — Зато у тебя выходят как живые, — проворчал Се Лянь, посматривая на его розу с идеальными лепестками и безукоризненными сгибами. На её фоне собственная поделка казалась жалкой. — Я складываю их больше восьмисот лет, — мягко напомнил Хуа Чен, поправляя его работу. Под пальцами демона мятая розочка постепенно оживала. — И всё же тебе не обязательно учиться. Тебе больше подходит выращивать настоящие. Се Лянь не отступил и придвинулся ближе: — Сань Лан выучил всё о моих цветах. А я хочу знать всё о твоём искусстве. Хуа Чен тоже придвинулся, их ноги соприкоснулись. Он обнял Се Ляня за талию. — Для меня это честь, геге. Но это ремесло любит время. Не торопись. Се Лянь уже хотел ответить, но дёрнулся от боли и зашипел. Хуа Чен мгновенно перехватил его руку. Небольшой порез от бумаги. Крохотная капля крови на кончике пальца, но боль от пореза почему-то острая, обжигающая. Если каждый раз вот так Хуа Чен… Тонкое, исхудавшее тело с окровавленными пальцами у алтаря. Сотни бумажных ран на тех самых пальцах. Прежде чем его поглотили темные мысли, Хуа Чен аккуратно взял его палец в рот. Тёплые, влажные губы, шершавый язык. Се Лянь вспыхнул от такой близости, однако боль растворилась мгновенно, оставив лишь гул крови в ушах. Хуа Чен не отрывал взгляда от своего бога, словно запоминал каждый дрожащий вздох. Он отпустил палец и поцеловал ранку. Губы были мягкими, бережными, и Се Лянь невольно выдохнул. В пределах барьера передача духовных сил запрещена, он не мог исцелить рану, зато ушло жжение. Бог Цветов коснулся его лица, провёл большим пальцем по скуле. В облике Сань Лана черты были мягче, юней, но это всё равно был его Сань Лан. — Ты сказал, что я достоин ожидания, — голос Хуа Чена был низким, тягучим. — Поверь мне, мой бог: ты достоин того, чтобы я терпел эту боль. Но ему не следовало бы её терпеть. А Се Ляню не стоило так долго ждать. Они ведь встретились вновь лишь благодаря чуду. Но сколько же боли они оба могли избежать. Воспоминания о том утре, проведенном вместе, вернулись с удвоенной силой. Хоть они и договорились, что не будут целоваться в этом месте, Се Лянь не смог сдержать себя. Он поднес к своим губам свой раненый палец, который Хуа Чен только что целовал, и прикоснулся к нему губами. Хуа Чен тихо зарычал и рывком усадил к себе на колени, прижимая его крепче к себе. — Приближается фестиваль Ши Уду. Я сделаю всё, чтобы освободить тебя до его начала. Обещаю. — Хорошо, — Се Лянь так же крепко обнял демона. — Но даже если нет, ничего страшного. Просто будь здесь со мной. Я ведь никуда не уйду. Они просидели так долго. Возможно даже дольше, чем следовало. Но никого из них это не волновало.

***

Наступил праздник в честь Ши Уду, и Хуа Чен нервничал. Он уже понял принцип барьера: тот требовал лишь малой подпитки для поддержания, но нуждался в регулярных «подкачках», чтобы не ослабевать. Значит, его и вправду мог удерживать не особо сильный бог, но он должен был быть постоянно уставшим. Проблема была в ином: нужно было найти узел. Узел, который связывал барьер с кангой на шее Се Ляня и удерживал всю конструкцию. Как только узел будет уничтожен, барьер обратится прахом, а канга на шее треснет. А поскольку запрета на телепортацию у Се Ляня больше не будет, они с легкостью смогут сразу же отправиться в Призрачный город. Се лянь уверял, что в его владения без нужды почти никто не наведывается, разве что Ши Цинсюань. Про Повелителя ветра Хуа Чен знал: тот наведывался часто. Он бы счёл его самым подозрительным, если бы не одно «но»: Ши Цинсюань был настоящим другом Се Ляня. Даже Хэ Сюань подтвердил: «наивный, но по-настоящему хороший человек». Инь Юй мерил шагами библиотеку, перелистывая книги. Хуа Чен освободил его от всех дел, чтобы тот помог. На столе лежала карта владений Се Ляня, которую Эмин нацарапал в облике бабочки. Хуа Чен пытался по схеме вычислить место узла. Точка должна была быть доступной, чтобы иметь возможность подпитывать весь периметр барьера. Он обвёл несколько участков, однако ни один из них не смог бы подпитывать абсолютно всю территорию. — Ты уверен, что узел у границы? — спросив, Инь Юй устало отложил том и уселся напротив, снимая маску. Нервный Князь демонов делал всех вокруг еще более нервными. Хуа Чен почти был уверен, но… Но если он чему и научился за последнее время, так это тому, что на Небесах ничто не бывает таким, каким кажется. Он придвинул к Инь Юю рисунок владений: — Если делать барьер максимально эффективным, где бы ты поставил узел? Предсказуемо Инь Юй ткнул в центр. В домик Се ляня. Такие же мысли посещали и Хуа Чена. Но ведь кроме Се Ляня в этом доме никого и не бывает. «Никого»? Хуа Чен попытался вспомнить, что стоит в самом центре домика Се ляня… И его осенило. Глаза застилало яростным гневом. — Хэ Сюань, впусти меня на Небеса. — Ты спятил? Там сейчас праздник. Видел же, чем все закончилось в прошлый раз: запреты на телепортацию и всё такое. Ты не сможешь выбраться! — Выйду. Пусти меня. Сейчас же. — Что только не сделаешь ради тебя. — Ты точно в том положении, чтобы жаловаться? — Да-да, понял.

***

Се Лянь вздрогнул: Хуа Чен ворвался в дом так, что дверь едва не сорвало с петель. Он сидел на коврике для медитаций, выполняя свою работу на время фестиваля. — Сань Лан, мы же договаривались, что ты придёшь позже… Что случилось? Ты выглядишь… — Геге, отойди от коврика. Се Лянь даже спрашивать ничего не стал. Он абсолютно доверял Хуа Чену, поэтому мгновенно встал с ковра. Хуа Чен опустился на колени, вцепился пальцами в доски пола и оторвал плашки, на которых лежал коврик. Се лянь наклонился рядом, чтобы разглядеть, что он делает. Под половицами сияла руна. — Что это? — шёпотом спросил Се лянь, хмуря брови. — Меня насторожило, — Хуа Чен сжал кулак, — что твой барьер слишком уж сложный. Слишком. Цзунь У не хотел рисковать, переживал, что ты сможешь разгадать его вранье. Но удерживать настолько сильный барьер веками ему все равно было бы не по силам. А он, как видишь, полон сил и ни капли не измотан. Никогда не смог бы поверить, что кто-то мог бы удерживать такой барьер в фоновом режиме, и при этом выглядеть настолько бодрым. Се Лянь помнил, что в начале заточения он был слишком разбит, чтобы особо присматриваться к тому, что происходит. Помнил лишь, как Небесный император несколько раз уходил слишком рано, ссылавшись на усталость. А потом… — Значит, барьер должен удерживать кто-то другой. И это очень в духе Цзунь У, он ведь обожает присваивать чужой труд. Но кто? Сначала я подумал на Повелителя ветра, но… — Ши Цинсюань никогда бы не… — выдохнул Се лянь, и с облегчением увидел, как Хуа Чен кивает. — Верно. К тому же самое эффективное место для узла — центр владений. Внутри твоего домика. А Ши Цинсюань сюда обычно не заходит, — продолжил Хуа Чен. Единственный, кто возвращался в домик, — сам Се Лянь. Значит… — Ты хочешь сказать… что барьер подпитывал я? Но у меня же… Но как? Он должен был сам, добровольно, отдавать силы, а канга их заперла. — На само поддержание сил должно уходить не так уж и много, тут важна именно регулярность процесса. Ты прав: большую часть времени ты бессилен. Но бывают моменты, когда сила к тебе возвращается. Се Лянь вспомнил: на следующий же день после заключения Цзунь У привёл трех богов войны и рассказал, как Се Лянь сможет «погашать долг», помогая на праздниках. Тогда же он установил коврик для медитаций, через который можно было дотягиваться до мира людей. Каждого нового небожителя он приводил знакомиться с Се Лянем и настаивал, чтобы те пользовались его помощью во время своих праздников. — Праздники, — выдохнул Се Лянь. Не может быть… — Меня всегда удивляло, зачем Цзунь У так настаивает, чтобы все использовали тебя во время фестивалей. Казалось, это какое-то бахвальство. Ещё удивляло, почему в конце дня ты валишься с ног. Я думал, дело в отсутствии духовной энергии, но всё оказалось проще: барьер вытягивал из тебя по капле все силы, — Хуа Чен указал на руну под ковриком. — Вот он, узел. Ровно там, куда ты на каждом празднике вливал всё, что удавалось собрать. Геге, свою тюрьму подпитывал не Цзунь У. Он заставлял это делать тебя. Это стало последней каплей. Ты присвоил мои заслуги и взвалил на меня свои провалы. Ты обрёк меня на проклятые канги и убил мой любимый цветок. Ты запер меня и сделал должником за свою «милость». И ты заставлял меня подпитывать собственную тюрьму?! Затягивающийся узел, наконец, лопнул. — Сань Лан? — Да, геге? — Разбей его, — Се Лянь выпрямился, сжав кулаки. В волосы вплелись лианы с колючками. — А затем уведи меня отсюда. Хуа Чен занёс руку, кулак окутало красноватая дымка, и затем демон обрушил свой удар прямо на узел. Тот вспыхнул золотыми искрами. Се Лянь вздрогнул, почувствовав как внутри него на это действие что-то откликалось мерзким потягиванием сил, словно сам узел просил его о помощи. Вокруг них все засияло. Рунические нити ярко светились вокруг них, оплетая все пространство вокруг. — Геге, я сейчас уничтожу его. Я знаю, что скорее всего руна хватается за твои силы, сопротивляется, чтобы выжать. Но не отзывайся на ее зов. Я не хочу случайно причинить тебе боль, — сказал Хуа Чен. Се Лянь выдохнул и велел внутреннему голосу замолчать. Я больше не хочу здесь быть. Сопротивление сдулось, и кулак Хуа Чена прошёл сквозь вязь. От удара весь дом застонал и треснул: фундаменты вздыбились, панели взлетели, золотые нити рун рванули к периметру владений. Оно было здесь. Всегда было здесь. Се Лянь шумно втянул воздух: на шее зашипела, затрещала канга. Она просила силы. Просила помощи. Нет. Хватит. У него и так уже забрали слишком много. С этой мыслью он услышал последний хруст и ощутил, как тяжесть сползает с плеч. Неужели он столько лет ощущал эту тяжесть? Ушлая, привычная усталость, всегда бывшая синонимом бессилия, начала отступать. Дом — тот, что он считал своим приютом и одновременно тюрьмой, — в одно мгновенье разлетелся на щепки, взрываясь. Но Се Лянь не испугался. Да и причин для этого не было. Пока обломки летели вниз, Хуа Чен обнял его за талию и раскрыл над ними красный зонт. Нежная, будто шёлковая, ткань с лёгкостью выдержала гулкие удары досок и металлической стружки. Се Лянь удивленно охнул, вспомнив зонт. — Это мой? — спросил он. — Я был уверен, что за эти восемьсот лет от него уже ничего не осталось. Хуа Чен наклонился и коснулся лбом его волос: — Нет. Твой давно истлел, к сожалению. Этот я велел сделать точь-в-точь. Конечно. Хуа Чен поднял ладонь и большим пальцем провёл по шее Се Ляня — там, где ещё вчера была канга, приковавшая его к владениям. — Со второй разберёмся позже. Давай уйдем отсюда, мой Бог? Се Лянь огляделся. Праздник продолжался, а цветы в его владениях ярко сияли. Он глубоко вдохнул, повернувшись к своему саду: — Спасибо, что были со мной. Теперь можете отдыхать. Я ухожу. Цветы вздрогнули и разом увяли, обратившись в прах. Но на этот раз ощущение было иное. Они больше не были похожи на гниль, было ощущение, словно они сами хотели уйти. Смысла держаться больше не было, раз их бог покидает это место. Хуа Чен всё же издал жалобный звук, но Се Лянь улыбнулся ему: — В этот раз они сами захотели уйти. Им всегда было ненавистно, что я здесь заперт. Хуа Чен вздохнул и прижал его крепче к себе: — Сейчас чуть поведёт, держись за меня. Я не дам тебе упасть. — Знаю, — Се Лянь с готовностью обвил его руками и уткнулся в грудь. — Я готов. Достаточно было взмаха красного зонта, россыпи серебряных бабочек. И их не стало. Вдали боги продолжали веселиться, даже не подозревая, что на Небесах кое-что изменилось.

***

Первое, что ощутил Се Лянь, когда мир вновь сложился вокруг него, — тепло. Небесные чертоги всегда были одинаковы: безупречная весна, ровное и мягкое тепло, безоблачное небо, лёгкий ветерок, что едва колышет волосы, даря прохладу, но не холод. Восемьсот лет Се Лянь прожил в этой идеальной, иллюзорной декорации. Ему до тошноты осточертели эти «хорошие дни». Теперь же тепло липло к коже, заставляя его чувствовать каждое движение. Это было непривычно, неудобно, странно. Но так ощущалось быть живым. Это была свобода. Глаза защипало от подступивших слёз. Се Лянь отстранился от любимого ровно настолько, чтобы осмотреться. Похоже, их перенесло в просторный зал, уставленный низкими столиками, он был украшен в красных и золотых тонах. Воздух был густо насыщен тёплым и пряным запахом ладана, но вокруг стояла полная тишина. Ни единой души. Он больше не был на Небесах. И от этой простой мысли его накрыло такое облегчение, что в груди будто расправились крылья. Но первым его движением была не радость, а паника: — Они… они узнают? Барьер разрушен, домик разлетелся вдребезги… и… Хуа Чен мягко коснулся его лба губами, прерывая его сбивчивый лепет. — Не бойся, геге. — Голос князя демонов звучал спокойно и уверенно, будто в одно мгновение рассеивая все тревоги. — Барьер ощущал только тот, кто его питал. Значит, только ты почувствовал момент его разрушения. Остальные ничего не знают. А даже если кто-то и догадается, — Хуа Чен чуть усмехнулся, — сперва им придётся пройти через меня. Мой последователь самый сильный во всех трёх мирах. Даже теперь Се Лянь едва мог в это поверить. — Ты ушёл оттуда, — продолжил Хуа Чен уже почти шёпотом, осторожно заправляя за ухо его выбившуюся прядь. — Я разберусь с твоей второй кангой. А ты, геге… теперь волен делать всё, что пожелаешь. Всё, что пожелаю? Сейчас шёл фестиваль Ши Уду. Канга на его щиколотке оставалась ослабленной, позволяя использовать лишь крохотную часть силы. И всё же, чего он хочет? Се Лянь поднял взгляд и столкнулся с янтарным взором Хуа Чена. Тот наклонился так близко, что их лбы почти соприкасались. Се Ляню казалось, что его дыхание касается губ Хуа Чена. В янтарном глазу отражался только он один, словно весь мир исчез, оставив их вдвоём. И ему вдруг до боли захотелось узнать, видит ли Хуа Чен то же самое в его глазах. После признаний они не целовались. Приближались, да, но останавливали себя. Потому что его тюрьма не должна была стать местом их первого поцелуя. Но ведь теперь они уже не в его тюрьме… правда? Се Лянь приподнялся на носки и накрыл чужие губы своими. Любовь всегда была частью его жизни. Язык цветов — это язык любви. В нём можно сказать всё: признаться, поблагодарить, простить, даже ненавидеть, и всё это будет красиво, мягко, милосердно. Се Лянь всегда был романтиком. Он читал бесчисленное количество историй, в которых герои преподносят возлюбленным сложные, продуманные букеты, в каждом бутоне которых раскрывались их чувства, их судьба, их надежды. Тогда он был занят цветами и не думал о земной любви, но иногда воображал, каким будет его первый поцелуй. Вспышкой молнии, обжигающей до костей? Нежным дуновением ветра, едва ощутимым, робким и ласковым? Будет ли он плакать? Или же смеяться? Ни то, ни другое. Поцелуй с Хуа Ченом оказался тем самым последним пазлом, вставшим на место. Последней страницей книги под светом луны. Последним словом, написанным на свитке. Вознесением. После долгого пути, у них, наконец, всё получилось. Он потянулся выше и обвил руками шею Хуа Чена, не желая отпускать это ощущение. В ответ демон лишь прижал его к себе, позволяя обхватить его талию ногами. Восемьсот лет ожидания, и вот она, награда. И снова в голове Се Ляня пронеслось: Мы ведь могли этого и не дождаться. Просто чудо, что мы нашли друг друга спустя восемьсот лет. А узел, сжимавший его грудь веками, теперь догорал пеплом. — Геге, — прошептал Хуа Чен меж поцелуев, — позволь мне поделиться силой. — Зачем? — выдохнул Се Лянь, ловя следующий поцелуй. — Сейчас же фестиваль в разгаре… у меня и своей достаточно. Хуа Чен провёл ладонью по его волосам и приподнял прядь. Среди красных бутонов Их Цветов распустились розовые петунии, оплетённые мелкими шипами. Невзгода. Гнев. — Разозлись, — тихо произнёс он, коснувшись лба Се Ляня своим. — Ты имеешь на это право. Тебя обманули. Тебя мучили восемьсот лет за чужой проступок. Ты только что узнал, что сам невольно питал свою собственную тюрьму. Позволь себе гнев. Выпусти его. Можно ли ему… так? — Мне страшно, — прошептал Се Лянь, как в тот день, когда узнал правду. — А вдруг я… — Делай, даже если страшно, — улыбнулся Хуа Чен. — Ничто не изменит того, как я к тебе отношусь. Делай, что пожелаешь. А я разберусь с последствиями. Веришь мне? — Верю. И он вновь накрыл его губы. Этот поцелуй отличался, он был горячим, решительным, полным жгучего намерения. Се Лянь ахнул, и Хуа Чен воспользовался этим, углубив поцелуй, и вместе с ним в тело Се Ляня хлынула его сила. Она была, как пламя, и одновременно, как нежное прикосновение. Жар от чужой силы струился по венам, наполнял его, обволакивал. Силы вливались в него, заполняя пустоту, о которой он давно забыл. Эти ощущения абсолютно отличались от того времени, когда он получит проклятые канги. Теперь он наполнялся духовной энергией до краев, её было настолько много, что, казалось, он в ней утопал. Силы, которые, как он думал, навсегда утрачены, наконец, возвращались обратно. Прикрыв глаза, Се Лянь вспомнил свой маленький дом, который на самом деле всегда был лишь тюрьмой. Ровные тропы, стерильный воздух, прозрачные воды — всё, что он заставлял себя называть «хорошим», чтобы делать вид, что у него хорошая жизнь. Вместо прекрасного места, он видел клетку, созданную чьей-то гордыней и подпитанную его собственной силой. Он поднял руку, силы было так много, что, казалось, она вся искрится внутри него благодаря энергии Хуа Чена. Перед глазами сразу вспыхнули все цветы на фестивале Ши Уду. Он услышал каждое оскорбление, которым повелитель вод веками его осыпал, увидел каждый раз, когда тот унижал его труд. Он услышал зов своих цветов, они хотели выполнить любой его приказ. Он увидел Хуа Чена в подростковом возрасте, худого, измождённого, с тёмными кругами под глазами, с пальцами изрезанными бумагой, с окровавленными бумажными цветами. Увидел, как этот подросток лежит у него на коленях у алтаря, шепча последнее желание на исходе своей жизни. Се Лянь сжал кулак.